Ребенку в любом случае трудно «износить» конкуренцию с отцом, и отсюда, наверное, возникает тот личный конфликт, о котором я дальше говорю: папу практически невозможно догнать и перегнать, сколько бы к этому ни стремился. В молодости, когда мальчик маленький, отец просто сильнее, а в старости его уже нет смысла обгонять, потому что он как будто «уже проиграл», и бороться не с кем. Получается парадокс: папа становится каким-то вечно недостижимым — что бы ты ни делал, все равно невозможно его обогнать.
В отличие от мамы. Почему? Потому что есть вероятность, что маленький четырех-, пяти-, шести-, семилетний ребенок в чем-то окажется лучше, чем мама. Ну, условно: забить гвоздик, сделать что-то инструментальное — в силу устройства, особенностей, которые мы приписываем женскому и мужскому. Я к чему это веду: когда ребенок встречается с мамой уже не в периоде слияния, когда «все ясно», а в момент, когда он начинает видеть гендерные различия, когда он понимает: есть женщина, есть мужчина, и я мужчина, а мама — женщина, мама становится объектом, которого можно в чем-то превзойти, в чем-то победить, какими-то своими достижениями.
Отсюда, мне кажется, у матери в развитии мальчика есть две очень важные функции. Первая функция — это функция восхищения мальчиком. Причем восхищение тут устроено иначе, чем по отношению к девочке. В случае девочки мама чаще восхищается самим фактом ее существования: «ты такая красивая, прекрасная», и уже все хорошо. А в случае мальчика мама, как правило, восхищается его достижениями, когда мальчик чего-то достигает, делает что-то «инструментальное».
Я часто пытался понять истоки своей жизни. Я могу назвать ее достаточно успешной, хотя исходя из интеллектуальных способностей — они у меня не очень высокие — и из характерологии, мне в детстве тоже досталось. Я ходил и в садик, и в ясли. И первый язык, который я выучил, был не русский, а эстонский, который я потом забыл, потому что меня отдали в эстонские ясли. Мы жили в коммунальной квартире, и я приходил домой и говорил: «Мама, дай пима». А мама шла к соседке-эстонке и спрашивала, что такое «пима» по-эстонски. Та говорила: «молоко». То есть я просил молоко.
Исходя из этой моей истории, мне кажется, мама сыграла очень важную роль. Я потом уже осознал, в чем именно. Я шел из школы — помню поляну между домами — мама смотрела в окно, и я ей издалека показывал, что получил «пять». И, видимо, это в значительной степени определило мое любопытство к знаниям, к чему-то новому, то, что называется гностическими эмоциями. Гнозис — познание, желание узнавать новое. И я могу вам по секрету сказать: это качество очень хорошо компенсирует недостаток интеллекта. Если IQ не очень большой, то любопытством и стремлением к знаниям это можно компенсировать.
Так что получается любопытная вещь: функция мамы на этом этапе развития ребенка — всячески восхищаться его достижениями, подчеркиваю, инструментальными достижениями, а не фактом существования. Это позволяет ребенку быть активным — и в социальном плане тоже.
Вторая функция матери гораздо более парадоксальная и очень сложная. Я потом чуть-чуть расскажу про историю Эдипа, но смысл сложности в следующем. Мальчик приходит к маме, и в его сознании, особенно до трех лет, мама очень близка. Даже если он спит один, все равно часто до полутора лет коляску или кроватку ставят в комнате родителей. А потом в какой-то момент ребенка начинают класть отдельно. И, я думаю, все мамы знают, как дети к этому ужасно относятся. Я не знаю, как девочки — у меня два мальчика, — но с мальчиками я помню: сначала нужно, чтобы супруга к нему ходила, лежала с ним; потом нужно оставлять свет в комнате; потом свет в прихожей; потом положить рядом игрушку; потом ему нужно молиться; потом бабушка должна дать иконку. Там масса действий с переходными объектами, чтобы ребенок успокоился.
То есть по сути дела кто-то у него забирает маму. Приходит «волосатый, бородатый, большой, главный вождь». Я люблю собирать разные бытовые примеры. Наташа как-то рассказывала про Данилу: захожу в комнату, а Данила сидит перед младшим, бьет себя в грудь и говорит ему: «Я главный, понял?» Это очень узнаваемо.
И конечно, если мальчишки приходят к маме, то рано или поздно они говорят одно и то же: «Мамочка, ты у меня самая красивая, самая любимая, я на тебе женюсь». Почти всегда одна и та же формула. И что должна ответить мама? По сути мама должна отказать ребенку. А теперь представьте, что вы чувствуете, когда вам отказывают в любви: вы признаетесь, а вам говорят «нет». Это шок. Мужчине, чтобы оставаться активным по отношению к женщинам, очень важно сохранить самооценку в ситуации женского отказа, когда он проявляет знаки внимания, а ему отказывают.
И первый объект, на котором мальчик получает этот опыт, — мама. Он говорит: «Мамочка, я на тебе женюсь», а мама должна ответить что-то вроде классического текста: «Я тебя очень люблю, ты вырастешь, у тебя будет другая жена» и так далее. То есть мама должна так хитро отказать, чтобы самооценка у мальчика при этом не снизилась, а повысилась. С точки зрения логики задача почти невыполнима, но именно это и нужно сделать.
Если мама свою задачу выполняет и отказывает, то дальше ребенку нужно сепарироваться: отделиться от мамы и уйти к отцу. Потому что оставаться в одиночестве ребенок не может и вынужден идти к папе, хочет он этого или нет. И тут начинается то, что уже 70–100 лет во всем мире называют комплексом Эдипа. Я мог бы читать большую выдержку из Софокла, но это минут десять, поэтому я перескажу сюжет.
Сюжет древнегреческой трагедии простой. Родился мальчик у одного из царей Греции. По каким-то причинам отец решил его убить: отнес в лес к пастуху и велел пробить ему ноги, связать и убить. Пастух этого не сделал, и мальчик оказался приемным сыном у царя другого греческого царства. Он рос, и однажды обратился к оракулу о своей судьбе. И оракул сказал: ты вырастешь, убьешь своего отца, женишься на своей матери, а потом погубишь своих детей. История страшная, и в итоге все так и произошло. Когда он подрос, он ехал по лесу, встретил людей, они стали на него нападать, он защищался, почти всех убил — и оказалось, что он убил царя, то есть собственного отца. Потом он приехал в то царство, женился на жене убитого царя — и выяснилось, что это его мать. У них родились дети. Когда он узнал правду, он ослепил себя от стыда и позора и умер. Вот такая трагедия.
Почему Фрейд за нее так зацепился? Потому что мальчик испытывает к отцу противоречивые чувства. У девочки это не так выражено, а у мальчика очень обострено. И это всем знакомо: когда мы переходим в «мужской мир» — в отцовский кабинет, мастерскую, гараж, неважно куда, — в этих четырех-, пяти-, шести-, семилетних прекрасных мальчиках возникает странная вещь. Нас безумно тянет туда, в мужской мир, и одновременно мы безумно боимся быть там непринятыми, отвергнутыми, поставленными на место. К отцу есть любовь и желание приблизиться, и одновременно страх и, если уж называть вещи своими именами, желание устранить соперника, потому что он соперник по отношению к матери. Конечно, прямого желания «убить» нет, но есть тайное удовольствие от его неуспеха, если прислушаться к себе честно. Это и есть контакт с амбивалентностью.
Дальше вопрос: каким бывает отец. Есть «здоровый» отец и «не очень». Я часто задавал один и тот же вопрос, и ответы в разных местах культурно одинаковые. Представьте: мальчик пошел играть с папой в бильярд, мальчику восемь лет, сыграли десять партий. Сколько должен выиграть папа и сколько ребенок? Женщины часто отвечают: 10–0, 5–5, «в пользу мальчика». Мужчины обычно говорят: 6–4, 7–3. И в этом принципиальная разница. Мамы, вы правильно делаете, что хотите поддержать ребенка, это ваша задача. А мужская задача — ставить его на место, но не уничтожать. Не 10–0, потому что тогда ребенок превращается в ничто. В идеале отец выигрывает с небольшим отрывом: 6–4, 7–3. Тогда ребенок будет понимать, что папа немного поддался, но при этом он увидит иерархию и получит надежду.
Я очень хорошо помню, когда я был маленький, мы единственный раз в жизни пошли с папой играть. Была такая игра «Корона», кто помнит: кругляшки, по ним нужно было бить. Мы возвращались, и я был в ужасном настроении. Я не помню точный счет, но это точно было не 6–4. Скорее 9–1 или 10–0. И я помню, как в семь-восемь лет рационализировал: «Он выиграл, потому что у них на корабле стоит эта “Корона”, когда он в море, ему нечем заняться, рука набита». Я пришел домой в слезах, мама отругала папу. Для меня это был очень плохой опыт, и я потом долго не ходил с ним играть. Он показал мне мое место, но толку от этого не было.
Мужской мир, девочки, очень «жесткий». У нас, когда дело касается чего-то серьезного, мы не шутим. Если вы в женском мире говорите «я тебя убью», понятно, что это шутка. А у нас это иногда может быть серьезно. Иерархия нужна не потому, что мы не умеем сотрудничать, а потому что она позволяет избежать внутривидовой брутальной агрессии. Когда отец выигрывает 6–4 или 7–3, он показывает иерархию, но одновременно поддерживает ребенка и дает ему шанс.
Если отец эту функцию не выполняет, начинаются проблемы. Если у отца есть трудности с самооценкой, он может идентифицироваться с ребенком как с конкурентом и начинает снижать ему самооценку: унижать, запрещать, обесценивать. Я никогда не забуду историю, которую рассказывала одна клиентка: мужчина, с которым она жила, алкоголик, пытался установить иерархию по отношению к ее сыну каким-то извращенным, примативным способом. Для меня это из области того, как живут приматы, когда иерархию пытаются поставить через унижение и насилие. Даже если не так грубо, то отцы могут унижать ребенка интеллектуально, морально и так далее. В итоге мальчишка либо становится неактивным, либо начинает психопатизироваться, вести себя асоциально, гиперкомпенсаторно, по принципу «я убью тебя».
В психотерапии это потом проявляется очень узнаваемо. Если мужчина приходит к мужчине-терапевту, проблема часто одна и та же — конкуренция, так же как у женщины, которая приходит к женщине-терапевту. От психотерапевта требуется важное качество: признание своих возможностей и своих ограничений и умение увидеть, в чем клиент, сидящий напротив, лучше, чем я. В чем он сильнее, в чем у него преимущество. Если мне удается это увидеть, он прочитает это в моих глазах, и тогда его проблема отношений с отцом в какой-то степени будет прожита иначе: он увидит, что мужчины его уважают, и ему есть за что уважать самого себя.
Есть еще одна часть, которую я долго не понимал. Я думал, что мужчины плохо идут в терапию к мужчине только из-за конкуренции, а потом до меня дошло другое. Я иду по коридору, навстречу мне идет Костик Ралев, знаменитый белорусский психотерапевт, очень хороший человек. Он подходит и говорит: «Володь, давай поцелуемся». Я подумал: если не поцелуюсь — подумают, что у меня проблема. Если поцелуюсь — подумают, что я гомосексуалист, но он сам предложил, значит, он точно гомосексуалист, и тогда ничего страшного, будем «оба». Я говорю: «Костя, давай». Мы поцеловались «по-товарищески». И после этого у меня мужчины-клиенты пошли.
Потом я понял: у меня, видимо, была гомофобия, и она мешала проявлять теплые чувства к мужчинам, потому что я боялся, что это будет трактоваться как что-то гомосексуальное. А как только я внутри разрешил себе, что мужская теплота и контакт — это нормально, что можно взять мужчину-клиента за руку, можно обняться, и в этом нет ничего страшного, — стало проще. И это вторая составляющая успешной терапии мужчины с мужчиной: не только признание преимуществ, но и признание мужской дружбы, мужской солидарности. При этом ценность женщин в жизни мужчины только возрастает, если мужчины умеют дружить. Если терапевт в этом месте «не проработан», то начинает происходить то, что девочки при свидетелях комментируют одинаково: «Опять вы меряетесь, мальчишки, я уже не могу на это смотреть».
А что требуется от женщины-терапевта? От женщины-терапевта требуется устойчивость. Потому что мужчины-клиенты с женщинами-терапевтами почти всегда пытаются сделать одно и то же: соблазнить. Они пытаются соблазнить и параллельно хитро показать, что вы «ничего не стоите как психотерапевт», что это не профессия, что все это ерунда. По сути они ведут себя так же, как ребенок по отношению к матери: пытаются соблазнить, а если вы не соблазняетесь — начинают обесценивать. Кто смотрел «Клан Сопрано», там это очень хорошо показано: как он соблазнял свою женщину-психотерапевта. Историй на этот счет масса.
Женщины, как правило, устойчивее, чем мужчины, поэтому историй, где женщина-терапевт «соблазняется», меньше, чем историй, где соблазняется мужчина-терапевт. Обычно вы отказываете. Но посмотрите, какая это задача: отказать так, чтобы самооценка мужчины при этом повысилась. Это искусство, которым, по сути, владеете вы. Это может занимать много времени, сопровождаться драмой, но если получается, результат прекрасен: мужчина выходит с хорошей самооценкой, с силой, энергией, активностью.
Я хорошо помню свою первую женщину-психотерапевта. Я на нее безумно злился, потому что что бы я ни предпринимал, какие бы действия в ее сторону ни делал, она не «разводилась» на это. Она была структурированная: приходила вовремя, улыбалась, не заигрывала, чай не пила. Меня поражало, что все вокруг «нормальные девочки и женщины», а одна моя психотерапевт — холодная как лед. Дождаться от нее улыбки заняло полтора-два года. Зато эта улыбка много стоила. Она стала улыбаться, когда я стал выглядеть в ее глазах взрослым: когда я стал выполнять договоренности, не пропускать встречи, отвечать за обязательства, которые взял на себя, то есть вести себя как взрослый мужчина.
Кстати, из недавнего. Я переписывался в фейсбуке с коллегой, Пашей Кладиным, оргконсультантом, тоже мужчиной в возрасте. Он с юмором писал, что «фигня вся эта наша психотерапия». Я ему предложил: представь, к тебе приходит клиент и говорит: «Что-то у меня тоска». Твоя первая интервенция? Он написал большое письмо, смысл которого был: «Мужик, у тебя семья есть? Есть. Так какая к черту тоска? Иди работай, обеспечивай семью, потом придешь, расскажешь». Я сказал: интервенция правильная, но я бы сделал короче, спросил бы: «Расскажи об этом подробнее». Я к чему все это: мужская судьба часто про то, чтобы всю жизнь обеспечивать, приносить ресурсы, и это тоже часть того, что связано с признанием и уважением.
Если возвращаться к теме отказа. В каких случаях женщина-терапевт должна выставлять границы мужчине? Во всех. И важно понимать: если этап развития, где ребенок «соблазняет» маму, а мама недостаточно правильно ему отказала, не был пройден, то клиент будет вас соблазнять значительно сильнее, чем «средний» мужчина в терапии. Он будет делать больше действий, разрушающих терапию, чтобы вы потеряли терапевтическую позицию, потому что вы станете тем объектом, на котором он этот этап будет проходить. И ваша задача — снова отказать так, чтобы его самооценка при этом не разрушилась, а укрепилась.
Мы обсуждали и бытовые примеры: «мама должна поддаться, а отец победить». Отец должен выигрывать с небольшим отрывом. А мама, если играет с сыном, часто должна проигрывать больше — условно 8–2 в пользу сына, чтобы он мог пережить опыт «я могу». Это, конечно, с юмором обсуждается, но в логике развития это понятная идея.
Мы еще говорили: как красиво отказать сыну, когда он говорит «я на тебе женюсь». Женщины приводят разные варианты: «ты еще вырастешь, у тебя будет другая женщина», «ты намного лучше, тебя будут хотеть». И при этом, как ни крути, многие мужчины и в пятьдесят лет могут сказать: «мама — самая лучшая женщина», и в этом тоже есть правда: это особое место в психике, его невозможно «перепрыгнуть».
А что если отец игнорирует? Это, конечно, плохая ситуация. По опыту могу сказать: в моем опыте эту функцию выполнял дядя. Часто это бывает дядя, тренер, какой-то доброжелательный мужчина: мальчишка идет в секцию, ищет замену. У меня в детстве было много спортивных секций, я их часто менял, а летом всегда был дядя. Все равно мальчишке нужен какой-то мужской объект, чтобы идентифицироваться. Потому что если с отцом не удается установить отношения, мы выходим в жизнь как будто «не маскулинизированные». Я часто шучу: в терапию приходим, чтобы мужчину маскулинизировать, а женщину феминизировать. Это очень видно за годы обучения: мужчины становятся более мужественными, а женщины — более женственными. Тут есть и проблема идентификации.
Я вижу, что уже расходятся. Большое спасибо за внимание. Хорошего дня.
