Мы говорили о теориях развития, и, если отталкиваться от Эриксона, то логично начать с самого начала: что происходит с ребенком, когда он рождается, какие у него ведущие потребности, и какую роль здесь играют мама и папа. Главное, что отличает человека от животного мира, в том, что человеческий младенец нуждается в огромной защите, помощи, заботе. Самостоятельно он выжить не может.
Ведущий психологический феномен, который в идеале должен сформироваться в первые месяцы или в первый год жизни, — это бессознательное доверие к миру. Доверие здесь ключевое слово. Мы сейчас сидим и не живем в состоянии паранойи: не ждем ежесекундно подвоха, не боимся, что стул под нами рухнет, что что-то упадет на голову, что кто-то нажмет «красную кнопку». У нас есть базовое доверие к миру: что в целом «все будет», что если просить и стучать, то откроется. Если говорить совсем прямо и вне религиозных концепций, миру до нас нет дела, и он действительно во многом состоит из случайностей. Но постоянно жить в осознании абсурда, в ощущении, что все не имеет цели и в любой момент может произойти что угодно, психологически невыносимо. И мысль о конечности жизни веселья не добавляет, хотя философы, например Мамардашвили, говорили, что на пределе трагизма появляется «трагическое веселье», и это мне очень нравится, чем-то даже похоже на английский юмор. Но маленькому ребенку это знание совершенно не нужно.
Ребенку важно пребывать в мире иллюзий, как в сказках: мир черно-белый, есть добро и зло, зло будет наказано, добро восторжествует, есть справедливость; если вести себя хорошо, слушаться родителей, не воровать и не драться, то тебя вознаградят. Взрослые понимают, что справедливость не гарантирована, что можно вести себя хорошо, а в ответ люди могут поступать как угодно. Возникает вопрос: кто формирует эту базовую матрицу, базовую иллюзию у ребенка? Конечно, мама — и у мальчиков, и у девочек.
Мама может сформировать базовое доверие, если она сама достаточно поддержана: родными, близкими, своей мамой, мужем. Как говорил Винникот, невозможно быть идеальной мамой, можно быть только «достаточно хорошей мамой». Если мама поддержана, ей не нужно специально «стараться быть хорошей»: она сама знает, что делать, инстинкты подсказывают, но ей нужны силы, возможность отдыхать.
У ребенка есть как минимум две ведущие потребности. Первая — биологическая: быть сытым, сухим, одетым. Вторая — не менее важная: потребность привязанности, о которой писал Болби. Это потребность в тепле, в близости. В какой-то момент психоанализ сильно изменил акцент: у Фрейда ведущей считалась сексуальная, биологическая потребность, а после работ Болби и теории объектных отношений стало ясно, что ведущая психологическая потребность — именно привязанность. Ребенку нужно, чтобы его гладили, обнимали, прижимали, целовали. Когда обе потребности удовлетворяются, ребенок сыт и «купается» в любви, формируется базовое доверие к миру.
И обратная сторона этой же истории в том, что мама не только обеспечивает ощущение «мир окей», но еще и улыбается ребенку, говорит: «какой ты хороший», «какой ты красивый», «ты самый лучший». Так формируется вторая важнейшая вещь — образ себя, положительное представление о себе. В психоанализе это описывают как «я-зеркало»: ребенок бессознательно присваивает себе ощущение себя как чего-то хорошего, возникает функция Personality, представление о себе. И «мир окей», и «я окей» формируются бессознательно.
Если же у мамы недостаточно сил и энергии, или ребенок «слишком голодный» — так иногда говорят аналитики, — формируется базовый, или базисный дефект. Тогда, когда вы как терапевт встречаетесь с человеком, которого классическая литература описывает как пограничную личность, вы видите, что он плохо идентифицирует себя, ему трудно сказать, какой у него характер, и в контакте постоянно ощущается напряжение: человек все время ждет подвоха, что что-то произойдет. Очень много времени в терапии уходит на формирование базового доверия. В гештальт-среде таких клиентов часто называют «аналитическими», понимая, что на это может уйти год-два. Терапевты иногда говорят: «я не очень понимаю, зачем он ко мне ходит; вроде никаких проблем не решаем, а он ходит и ходит». И тогда главное — не столько темы разговоров, сколько отношения, которые формируются. По сути терапевт выполняет функцию, которую не выполнила мать: он надежный, доступный, предсказуемый, стабильный. Это и есть возвращение доверия, и одновременно помощь пережить, что мама уже не придет — и то, и другое.
Дальше, если базовое доверие сформировано, ребенок начинает постепенно дифференцировать свой пол: девочки — себя как девочек, мальчики — себя как мальчиков. На этом этапе их линия развития во многом одинаковая: и мальчики, и девочки очень близки к мамам и идентифицируются с материнским стилем взаимодействия. Поэтому мальчики в 4–5–6 лет часто такие «зайки»: ласковые, нежные, послушные, с феминным способом контакта. Они идентифицировались с мамой. И в этом смысле судьба мальчика сложнее: ему потом нужно менять психологическую дифференциацию, хотя половая остается. А девочке менять психологическую дифференциацию не надо.
Если говорить про девочек, ближайшая зона развития — научиться взаимодействовать с женщинами, с девочками. И первая, самая близкая девочка в ее поле — мама. Девочка начинает копировать маму: надевает туфельки на каблуках, примеряет одежду. Для девочки в контексте биологической функции крайне важен вопрос: «красивая ли я», «привлекательная ли я». У мальчиков, мне кажется, чаще акцент на «что я умею делать», а у девочек — «красивая ли я». И первый человек, которому задается этот вопрос, — мама. Рано или поздно девочка приходит и спрашивает: «мамочка, а я красивая?»
В этот момент с мамой происходит любопытная вещь: хочет она того или нет, осознает или нет, но в эту долю секунды она впервые встречается со своим возрастом, с тем, что фертильный возраст уменьшается, красота идет по нисходящей, а у девочки все наоборот: фертильный возраст начинается, и она будет становиться красивее. В зависимости от того, как мама решает эту экзистенциальную, «связанную с существованием» сложность — проблему возраста, — таким будет и ответ. Есть пословица, что «бабин век недолог», и для женщины это часто серьезнее, чем для мужчины. Женщины иногда говорят, что утро начинается с подсчета морщинок. Идеальный ответ, на мой взгляд: «да, ты красивая, и ты еще красивее меня». Обычно это соответствует реальности.
Если же мама свой возраст не принимает или пытается с ним бороться, мы как психотерапевты слышим много историй, когда мама пытается сделать из девочки «не очень красивую» девочку: не покупает наряды, стрижет коротко, откармливает, ругает за то, что смотрится в зеркало, стыдит за раздетость. Тогда у девочки не формируется следующая базовая матрица: «я могу быть красивой, привлекательной, и при этом могу сотрудничать с женщинами». Вместо этого она сразу попадает в поле конкуренции: не получает базового доверия от женщин. В дальнейшем это может выражаться по-разному: она может стать «синим чулком», такой библиотекаршей, или гиперкомпенсаторно начать раннюю половую жизнь, как бы назло: «ах так, мама, тогда ты посмотришь, какая я».
В психотерапии это проявляется просто. Если вы женщина и приходите к женщине-терапевту, и эта задача развития не выполнена, вы начнете ее «проверять», указывать на недостатки, как бы мстя матери, тонко намекать, что терапевт старше, многое уже исчерпано, а вы моложе, и у вас все впереди. Если терапевт мудрая женщина, ее задача — дифференцировать, в чем действительно ее преимущества рядом с вами, а в чем ваши. Она тоже столкнется с проблемой возраста, и если умеет с ней обходиться, терапия завершится сотрудничеством: признанием, что у каждой есть свои конкурентные преимущества. Вы увидите в ее глазах, что она вами любуется. И это, мне кажется, главный итог терапии; слова — уже вторично. Если женщина воспитывает девочку, основная сложность воспитания — признание собственного возраста и правильное обращение с ним.
Иногда спрашивают: что если мама в глазах девочки непривлекательная? Я почти не встречал такого в практике. Если мама в контакте в этой базовой фазе, она не может быть непривлекательной, как бы ни выглядела. Если так воспринимается, значит, что-то произошло, девочка ей за что-то мстит. При нормальном ходе вещей мама всегда красивая.
Бывает и другая сцена: две девочки спорят, кто красивее, мама говорит дочке, что она красивее, а девочка отвечает, что мама не может быть красивее. Это как раз про иллюзии. Как мама говорит: «ты самая красивая в мире», так же как «мир справедливый», — рано или поздно реальность предъявит, что это не всегда так. Поддержка мамы нужна именно для того, чтобы ребенок смог вынести встречу с реальностью: что она не самая красивая для всех, но она будет самой красивой для кого-то одного — для того мужчины, который ее полюбит. Если же в социуме говорят «ты некрасивая», и родители добавляют то же самое, ребенку деваться некуда.
Следующий важный персонаж — папа, фигура противоположного пола. На нем девочка впервые тренируется понимать, как взаимодействовать с мальчиками, как привлекать внимание, как кокетничать. Первая фигура, на которой девочка «оттачивает коготки», — папа. Мамы, вырастившие подростков, это хорошо знают: девочки начинают себя демонстрировать, могут бегать по комнате, где папа лежит, «случайно» оставлять приоткрытой дверь в ванную, садиться к папе на колени, закидывать длинные ноги. Я однажды ехал в поезде и видел девочку лет 15–16 и ее молодого отца, ему было до 40. Сначала я подумал, что это возлюбленные: со стороны это выглядело как заигрывание. Но это была всего лишь ситуация, где девочка пытается понять, «на что папа включается».
В идеале папа действительно должен включиться. Он должен поймать себя на мысли, проходя мимо приоткрытой ванной, что неплохо было бы заглянуть. Хотим мы этого или нет, это так: это «полкопия мамы», а раз он любит маму, то часть этого отклика возникает и на дочь. Дальше папа должен сделать внутреннюю работу, связанную со взрослением и с признанием возраста: признать, что этот ребенок и вообще женщины этого возраста уже не объект его внимания, «поезд ушел». Он должен захотеть взглянуть, остановить себя, испытать по этому поводу стыд, прожить его и пройти дальше. Потом он может сказать: «ты красивая», и так далее.
Меня когда-то поражало в психотерапии, когда я был помоложе: приходит молодая девушка, и рано или поздно в процессе работы она начинает меня соблазнять. И, как любой мужчина, я мог думать: «это потому что я такой красивый и умный». Я помню, как работал в Москве с Машей Андреевой, мне было около сорока, и мы говорили про возраст. После группы я показываю на девушек и говорю: «смотри, Машка, ты говоришь, что мой век закончился, а девчонки-то внимание обращают». А она говорит: «Володь, сто лет ты им нужен, ты переходный объект, они на тебе тренируются». Тогда становится ясно, как важно, чтобы терапевт понимал: знаки внимания со стороны клиентки — часто способ пройти фазу развития.
Суть этой фазы в том, что мужчина-терапевт должен испытать реальный отклик, чтобы промелькнула мысль вроде: «мы же одни в кабинете, один разочек — ничего страшного». Нарушать сеттинг бывает сладостно, и отсюда столько историй, когда терапевты его нарушают; вспоминают и фильм «Сабина», и историю Юнга. Но если это происходит, это повторная ретравматизация: девочка травмируется снова. И важно понимать, что травма не обязательно связана с прямым насилием. Девочки читают возбуждение в глазах отца мгновенно. Если это только в глазах — они могут простить, это нормально, «смотреть можно, трогать нельзя». Но если отец делает хоть малейшее действие с сексуальной подоплекой, для девочки это травма на всю жизнь, переживаемая как предательство.
В идеале то же самое должно произойти и в терапии: терапевт должен возбудиться и остановиться. Девочка увидит восхищение в его глазах, и у нее сформируется представление о себе как о красивой, умеющей привлекать внимание. И при этом бессознательно закрепится очень важная матрица: «я могу быть красивой, привлекательной, интересной, и при этом я не подвергнусь насилию со стороны мужчин».
Если же отец не справляется со своим возбуждением, папы начинают делать из девочек «бесполое существо»: таскают на рыбалку, в гараж, в мужские виды спорта, ругают за наряды и дискотеки, стыдят. И у девочки снова два варианта: либо согласиться и «ничего не предпринимать», либо гиперкомпенсировать назло.
Если говорить совсем кратко про идеальную судьбу девочки, должно сформироваться три вещи. Первое: «я окей» и «мир окей». Второе: «я красивая», и при этом я могу сотрудничать с женщинами. Третье: «я могу быть красивой, привлекательной и обаятельной, и при этом не подвергнусь насилию со стороны мужчин».
То, что я описывал последним, больше похоже на подростковый возраст, когда формируются вторичные половые признаки. Есть хороший маркер: когда девочка запрещает папе заходить в ванную и мыть ее — с этого момента «все», эта фаза начинается. Если папы нет, эту функцию часто выполняет дядя, по моему опыту. И у дяди меньше тормозов. Поэтому так много насилия, когда появляется приемный отец: девочка тоже начинает «проверять» на нем, а у него, по сути, меньше внутреннего запрета на инцест, отсюда потом все эти разговоры про виктимологию и «сама виновата». Не виновата она. Так устроен мир. Мужская фигура в любом случае находится: тренер, руководитель секции — вопрос, куда она попадет, на карате или на бальные танцы. Все равно где-то найдется мужская фигура, иногда дедушка, но чаще нужен мужчина помладше, и поэтому часто это именно дяди.
И на этом месте, когда прозвучал вопрос «скажите, пожалуйста, а если девочка…», мы как раз подошли к следующему обсуждению.
