Доброе утро, уважаемые коллеги. Нашу сегодняшнюю лекцию-семинар я решил назвать «Мечты о маленьком цветочном магазине». Когда-то мы договаривались с Аллой поговорить о том, чем бы хотели или могли заниматься, если бы не занимались психотерапией. Меня тогда поразило, что Алла сказала: «Я бы, наверное, до сих пор работала как-нибудь в цветочном магазинчике». Посмотрите, как она пошла в настоящем.
Сегодня я хотел бы поговорить о том, что Нэнси МакГильямс определяет как «риски и вознаграждения нашей профессии». Или, на мой взгляд, это можно обозначить так: что мы приобретаем, занимаясь психотерапией. Мы привыкли мыслить психодинамически, и очевидно: если мы что-то приобретаем, значит, что-то и теряем, занимаясь этой профессией.
Наверное, я начну с того, что хорошо знал раньше, но уже забыл: почему мы выбираем эту профессию, зачем выбираем. Тогда становится понятнее, что нас ожидает и к чему готовиться. Меня всегда поражало, что большинство психотерапевтов, и я в том числе, мечтают об этой профессии с очень раннего возраста. Где-то в тринадцать-четырнадцать, пятнадцать-шестнадцать лет мы уже начинаем задумываться: неплохо было бы кому-то помогать.
В наше время первой книгой по психотерапии для многих была книга Владимира Леви «Искусство быть собой». Это была массовая книжечка, которая позволяла хоть как-то войти в мир психотерапии. И естественно возникает вопрос: почему именно в столь раннем возрасте появляется это непреодолимое желание кому-то помогать, стать психотерапевтом, психологом?
Психоаналитики, наверное, лучше других умеют это интерпретировать. Они выдвигают следующую концепцию: в основе этой потребности лежит травма привязанности. То есть в раннем детстве ребенок, скорее всего от мамы, не получает достаточно тепла, заботы, ласки, помощи. Причины могут быть разными: занятость или травмированность матери, сложное экономическое состояние в стране, как, например, я думаю, было в моем случае. Кроме того, дети рождаются разными. Есть дети особенно «голодные», повышенно нуждающиеся во внимании, ласке, тепле. Мама может не справиться, ей может не хватить поддержки близких, чтобы дать ребенку это тепло.
В ситуации такой фрустрации есть несколько вариантов. Первый — продолжать пытаться получить любовь и привязанность. Тогда мы видим детей, а потом и взрослых, которые постоянно цепляются за кого-то, кто может дать им тепло. В психиатрии есть понятие «акайлия», правда, оно относится скорее к последствиям органического поражения головного мозга. Но сам феномен цепляния существует.
Другой вариант — заместить недополученное тепло удовольствием. Тогда мы можем видеть оральную организацию личности. Если говорить в общем виде, лозунг такой фиксации на всю оставшуюся жизнь звучит примерно так: где-то в мире есть женщина или мужчина, которые сделают меня счастливым. Если я найду этого человека и мне удастся создать с ним союз, тогда всё случится, тогда я стану счастливым. С этим мы очень часто работаем.
Еще один способ — стать антисоциальной личностью: если вы не даете мне тепло, я буду вас за это наказывать. Тогда мы наблюдаем агрессивных, асоциальных детей и взрослых.
Наконец, есть третий способ, который выбираем мы: делать другим то, что сами хотим получить. Это то, что в гештальт-терапии называется профлексией. По большому счету, все, кто здесь сидит, — специалисты по профлексии, профессионалы в этой области. Таким образом мы замещаем травму привязанности, и это позволяет нам как-то с ней справиться.
Есть и второй интересный психоаналитический момент. Мало того, что мы нуждаемся в привязанности: если мы ее не получаем, у нас могут возникать агрессивные фантазии в отношении матери. Фантазии о том, как мы ее накажем, потому что она плохая и не дала нам необходимого. Но в силу интеллигентности, трусоватости, чувствительности или бережности мы эти фантазии не реализуем. Как воспитанные люди, мы еще и виним себя за них.
Тогда психотерапия может становиться способом получить отпущение грехов, искупить вину за агрессивные фантазии по отношению к объекту, который не дал нам привязанности. Аналитики называют нашу профессию красивым выражением — «конструктивная месть». Но за нее платят.
Из такой мотивации вырастают два пути. Первый вам хорошо знаком — мазохистическая мотивация. Это та же профлексия: мы делаем другим то, что хотим, чтобы делали нам. По сути, ведем себя как заботливые матери по отношению к клиентам. Психоаналитики говорят о синдроме обслуживающих профессий: представители помогающих профессий как будто навязчиво дают другим то, что сами хотели бы иметь. Это может приводить к выраженному эмоциональному дисбалансу.
Второй момент более опасный — нарциссическая мотивация. В этом случае мы всегда на пьедестале. Занимаясь психотерапией, сидя один на один с клиентом или работая с группой, мы становимся центром эмоциональной жизни пациента. То, что Фрейд описывал как трансферентный невроз: вы становитесь столь важной фигурой, что даже объективно более важные фигуры — мама, папа, жена, дети — уходят на второй план. За счет этого эмоциональная значимость конфликта в реальной жизни уменьшается, а вся его сила переносится в отношения с вами. Это перенос, трансферентный невроз. И, конечно, очень греет душу: мы центр вселенной, нас идеализируют.
Но я на этом остановлюсь, потому что дальше хотел бы подробнее поговорить о преимуществах, которые дает наша профессия, и о недостатках, которые она может принести.
Итак, какие вознаграждения дает нам эта профессия? Встречался ли вам частнопрактикующий психотерапевт, который более-менее организовал свою практику, жил на десяти клиентах, а потом вдруг ушел из профессии, например продавать мебель? В моей практике такого не было. Получается, что эта профессия обладает очень выраженной привлекательностью.
Первое — добровольность загрузки. Мы можем регулировать, работать или не работать, сколько брать клиентов и брать ли их вообще. В государственных системах это вряд ли возможно: если в отделении пятьдесят пациентов, их разделят между пятью сотрудниками. Мы можем контролировать и условия работы: снять кабинет там, где нужно, принимать дома. Есть коллеги, которые даже делают перепланировку квартир, чтобы выделить пространство для клиентов.
Второе — важность того, что мы делаем. В нашем сознании помощь людям почему-то представляется более важной, чем, например, работа дворника, который убирает листья на улице. Хотя дворники тоже очень важны: если дворник не выполнил свою работу, мы можем просто не добраться до кабинета. Тем не менее у нас есть ощущение собственной значимости. К нам завтра может прийти министр тяжелой промышленности республики — и что, он здоровый, приходите, какие проблемы?
Еще один важный момент — позиция посвященного, доверенного. Если вдуматься, мы с вами вуайеристы: мы подглядываем за чужой жизнью. Но здесь человеку не нужно подглядывать: он сам открывает нам дверки своих шкафчиков. В этом есть что-то похожее на пасторское служение, на исповедь и покаяние. Мы посвящены в очень личные вещи, и это, конечно, приятно.
Каждый новый пациент — это новая задача, новый случай, новый квест, новая игра, новое открытие. В этом большой плюс. Но есть и минус: нам невозможно повторяться. Невозможно сделать одно и то же два раза, если вы занимаетесь психотерапией. Как я всегда говорю, если вы садитесь напротив клиента и четко знаете, что делать, то это не психотерапия, а какая-то техника.
У нас есть навык рефлексии. Мы умеем думать, вставать в метапозицию, смотреть на ситуацию со стороны. Поэтому в реальной жизни, если захотим, с нами можно жить бесконфликтно. Мы способны найти контакт с человеком любой организации и какое-то время с ним существовать.
На самом деле вы этого не знаете, но теперь я вам скажу: вы все буддисты. У нас непрерывная дисциплина и сосредоточенность. Где еще найдешь сообщество, в котором люди в воскресенье в десять-пятнадцать сами собираются в зале? Мы вас не принуждаем, не составляем списки, не ставим галочки, не выдаем карточки. Вы сами встали, самоорганизовались и пришли.
Когда я пять лет назад делал ремонт, я был поражен недисциплинированностью людей. Если человек говорит: «Я завтра приду в одиннадцать», — это совершенно не значит, что он придет в одиннадцать. Но если Олег говорит: «Володя, буду к одиннадцати», — Олег будет к одиннадцати, максимум в одиннадцать ноль пять. На самом деле мы очень сосредоточены и дисциплинированы.
Еще одно преимущество — постоянная возможность учиться. Все время появляется что-то новое, потому что терапия — творчество, в котором постоянно что-то открывается. И последнее из хорошего: это одна из немногих профессий, в которой с возрастом ваша цена растет. Мы можем достойно стареть и с каждым годом жить все лучше и лучше. Это, конечно, радует.
Нас также поглаживают, нами восхищаются, нас благодарят. Клиент может сказать: «Спасибо, лучше вас никого в жизни не встречала». Но у врачей есть прекрасная пословица: последний доктор — самый лучший доктор. А когда клиент уйдет к другому, тот станет хорошим.
Внутренняя экология тоже хорошая: профессия дает профилактику и профессионального выгорания, и личных кризисов. Если мы профессионально подготовлены как психотерапевты, то хотя бы знаем, что такое выгорание. Кроме того, не в каждой профессии есть поддержка сообщества: можно прийти в сообщество и получить поддержку, а не оставаться с трудностями в одиночестве.
Теперь немного о минусах. У нас нет трудового стажа в обычном смысле. В нормальных государственных организациях по мере роста профессионализма повышается категория, появляются надбавки. Сообщество нам никаких надбавок не дает — только сам себе можешь их добавить.
Сейчас люди становятся ИП и платят взносы в Фонд социальной защиты. Если платить минимальные взносы, что, скорее всего, делают все присутствующие, то и пенсия будет минимальной. Если вы ИП, до 1 апреля нужно заплатить около 600 долларов за год — и ваша пенсия будет самой минимальной.
Есть двойственное отношение к постоянному контакту с собой. В этом есть рациональное зерно, потому что мы всё время задумываемся о себе. Получается, что четыре-пять раз в неделю у нас по шесть часов терапии, и за неделю набегает двадцать четыре часа. Не каждый человек сидит двадцать четыре часа в личной терапии в течение всей жизни.
Есть необходимость нравиться. И с точки зрения Нэнси МакГильямс, и вообще наиболее надежный источник новых клиентов — это удовлетворенный клиент. Не реклама, не Яндекс.Директ, а сарафанное радио. Поэтому нам приходится стараться, чтобы клиент ушел от нас хотя бы в первые месяцы сессий с ощущением, что ему стало легче и что он удовлетворен. Это тоже непросто, особенно когда знаешь, что существует отрицательный перенос.
Далее — эмоциональное истощение и непрямая травматизация. Эмоциональное истощение в результате работы с клиентами сильно отличается от обычной усталости, например после лекции, работы в саду или написания книги. Всё-таки что-то с нами происходит. Мне кажется, единственное спасение, которое позволяет не так сильно истощаться, — периодически менять сферы деятельности. Не всё время заниматься индивидуальной терапией, быть тет-а-тет с клиентом, а чередовать ее с семейной терапией, когда можно работать с коллегой, с ведением групп.
Вы, наверное, замечали: после семейной терапии, если мы с Аллой работаем вдвоем, эмоционально гораздо легче, хотя отсидели полтора часа. Есть разница, вести группу одному или с кем-то. Если ведешь с кем-то, значительно легче. Многие коллеги с годами готовы получать меньше, лишь бы работать вместе с кем-то, потому что жизнь в этом случае преображается: остаются силы на собственную жизнь. Поэтому настоятельно рекомендую: если вы еще не работаете в каком-то формате терапии вместе с коллегой, попробуйте, посмотрите, что будет. Это интересно.
Еще одна проблема — расстройство слушания членов семьи. Коллеги и пациенты ценят нас за безграничный интерес к ним и сострадание. Дома же мы становимся невнимательными и раздраженными. Все слышали: «Поговори со мной. Чего ты всё молчишь?» И это, конечно, большой минус нашей профессии: близким приходится от этого страдать. Как в анекдоте: когда на работе лес рубишь, еще и дома приходишь лес рубить. У нас просто не остается душевных сил, чтобы всё это выслушивать. Более того, мы разучиваемся болтать. Это полная утрата навыка: просто сидеть и, как раньше, разговаривать о вечеринке и о чем-то еще незначительном. А ведь это тоже необходимо.
Сплетни. Мы постоянно слышим, что кто-то что-то говорит о нас. Приходят клиенты, рассказывают что-то о наших коллегах; соответственно, мы думаем, что и о нас что-то говорят — в сообществе, среди коллег. Всё время где-то что-то предположительно говорят, и редко хорошее. Как однажды сказал Юрий Басмин, когда мы ехали на интенсив, где были с Аллой: «Володь, сидели часа два в машине, обсуждали тебя: какой ты такой-сякой, разэтакий. Потом пришли в себя и подумали: “О, как мы Володю-то любим”». Этот момент, конечно, надо выдерживать.
Недавно он мне признался: сидели мы с ним, он поник, голову опустил и говорит: «Есть ли кто-то в этом мире, кто на меня не обижен?» Вот это всё тоже приходится выдерживать.
Есть обостренное самосознание: мы всё время на виду. На этой конференции я в первый день поймал себя на мысли, что думаю, как выгляжу: побрит или не побрит, как причесан, надо ли прилично выглядеть. Для меня это нехарактерно. Но всё-таки рядом коллеги, студенты, может быть, клиенты, будущие терапевты. Думаю, у вас бывает то же самое. Наше благосостояние зависит от того, как мы себя представляем.
Данила недавно сказал одну важную вещь. Когда мы занимаемся психотерапией, мы живем не своей жизнью: всё наше внимание сосредоточено на жизни другого. По привычке мы ставим желание пациента гораздо выше собственных желаний. Эта привычка формируется и может привести к тому, что в реальной жизни мы забываем о своих желаниях.
Не знаю, как у вас, но я часто ловлю себя на мысли, что вообще не имею права иметь собственные желания. Что всё время должен жить для кого-то: для жены, для сына, для коллеги, для сообщества. Если начинаю жить для себя, возникает чувство вины: «С какой стати? Кто ты такой вообще? Какое ты имеешь право?» Это дурацкая привычка, потому что время очень быстро летит и не остается времени пожить. Поэтому призываю быть к этому внимательными, не забывать о собственной жизни, признавать собственные потребности.
Есть еще конкурентное и презрительное отношение к нам со стороны академического сообщества. Мы иногда думаем, что это связано с тем, что именно мы в Беларуси какие-то не такие: может быть, мало пишем статей, не занимаемся академическими исследованиями, неправильно себя ведем. Но во всем мире академическое сообщество довольно негативно относится к практикующим психотерапевтам. Можно долго рассуждать, почему так, но сам факт остается. Это тоже тяжело выносить.
Предпоследнее — отношение к психотерапии как к сектантству. Когда-то психоанализ обвиняли в том, что его идеи, связанные с сексуальным развитием, развращают население. Такое обвинение было сто лет назад. Сейчас всё уже настолько развращено, что обвинять в этом психоанализ смешно. Когда фотографию жены президента Соединенных Штатов выставляют в обнаженном виде, дальше, кажется, уже некуда. Поэтому обвиняют в чем-то другом: если шесть людей сидят в круге и шесть часов о чем-то разговаривают — значит, это секта. Мне кажется, к этому нужно относиться спокойно. Это неизбежность, от которой никуда не уйдешь.
Я, конечно, послушно отсидела начало второго действия, но ушла, потому что это было невозможно. Потом мы с Машей Андреевной во многих московских театрах провели эксперимент: ходили в хорошие театры, современные и классические, но не смогли ничего смотреть. По сравнению с подлинностью драмы наших клиентов никакой актер так не сыграет, и это вообще не цепляет. Музыка лучше, балет лучше, изобразительное искусство, может быть, тоже. Опера, если голоса хорошие, еще может быть; главное — не читать перевод, тогда с операми всё хорошо.
Обычная человеческая драма уже не так доступна. Остаются либо очень хорошие фильмы, либо фильмы с детективным содержанием: агрессия, расследование, убийство, страдания, тайна. Наверное, мы нуждаемся в отреагировании. Если регулярно занимаемся психотерапией, потребность в отреагировании всё равно остается: агрессия скапливается, мы должны всё время быть в осознанности, свою жизнь, собственно говоря, тратить на жизнь.
Какие задачи стоят перед супервизором, когда он дает супервизию? Не только по отношению к конкретному случаю, а вообще — в отношениях с терапевтом? Первое — позволять терапевту агрессивно отреагировать на клиента и считать это нормой. Если терапевт начинает обзываться, это не значит, что он плохо относится к клиенту или плохо работает.
Мы должны обеспечить поддержку и принятие его несовершенства. Это не обсуждается. Терапевт всегда привносит некоторое собственное несовершенство. Если он находится в нарциссическом соглашении: «Я совершенен, а ко мне приходят эти убогие», — конечно, он не сможет по-настоящему любить клиентов. На самом деле они часто такие же люди, иногда не хуже, а лучше нас.
Очень важно быть свободным и видеть необычное, видеть то, чего не видит терапевт. То, что он видит, он и так видит, и ему не нужно приходить к нам и платить деньги, чтобы услышать это снова. Терапевт приносит некоторый текст, а мы должны увидеть что-то за текстом, что-то другое, отличное. Иначе мы будем идти за ним по его же следам, по его сложным местам и ничем не поможем. Нужен свежий взгляд на клиента, некоторая свобода. Супервизор — это свободный человек рядом с терапевтом, более свободный, чем терапевт: в интерпретациях, в поддержке, в чувствах.
Как помочь супервизору? Хороший вопрос. Я веду супервизорский выпуск, ко мне приходят коллеги, которые уже работают в школе. Но к кому я могу пойти сам? Могу ли пойти к ним в интервизорскую группу? Нет, потому что тогда теряю для них свой статус. Получается, нужно идти либо в группу, где есть тренер не из наших условий, либо в интервизорскую группу, где нет супервизоров, которым я оказываю помощь. Нужно идти в какую-то горизонтальную группу, и желательно, чтобы в ней не было сильных дружеских связей. Это сложно, но реально.
Я сегодня с утра думал, кого хотел бы видеть в такой группе, и поименно перебирал людей. Всё реально: вот вы здесь собрались, многие друг друга не знают, но можно посмотреть, кто как работает, размышляет, разговаривает, — и вполне объединиться.
По Киеву я вижу, что после окончания третьей ступени бывают три модели. Первая — люди никого из старших коллег не приглашают и делают интервизорскую группу. Вторая — периодически приглашают разных тренеров, на каждую встречу нового. Третья — группа остается со своими базовыми тренерами, которые были на третьей ступени: один-два раза в год, три-четыре встречи с ними, а в перерывах приглашают кого-то еще.
По моим наблюдениям, лучше работает последняя модель. Правда, иногда она может использоваться для поддержки конкуренции по отношению к старшим фигурам: собрались и перед старшими демонстрируют себя. Модель, при которой всё время приглашают разных тренеров, не очень хороша: много напряжения, каждый раз нужно привыкать к новому человеку и сразу ему доверять. Это сложно, хотя везде есть свои плюсы.
Я консультировала людей из таких интервизорских групп. Там могут разворачиваться очень серьезные динамические процессы, но если никто их не структурирует, не приводит в порядок, становится тяжело. Ты приходишь в интервизорскую группу со своей болью, и хорошо, если там есть кто-то в форме, кто эту боль возьмет. Если никого нет, она так и повисает. Если группу кто-то ведет, то у него возникает профессиональный долг эту боль принять — ему за это платят деньги.
Если собираться в интервизорскую группу без постоянного ведущего, можно каждый раз спрашивать, кто сегодня будет ведущим, кто сейчас в форме и готов взять на себя эту функцию. Но тогда из группы уходит кооперация. Мне кажется, обязательно нужен кто-то, кто в этот момент находится в лучшей форме, чем я, если я прихожу в интервизорскую группу.
