Доброе утро, sisters and brothers. Рад вас видеть: все живы-здоровы, всё хорошо. Сегодня это будет в большей степени лекция, но, может быть, и немного семинар. Если у вас будут идеи и мысли, говорите. Я буду что-то спрашивать; не обижайтесь, если у меня уже есть свой ответ. Но я надеюсь, что вам придёт в голову что-то интересное, что я смогу запомнить.
У меня есть своя теория развития, которую я сформулировал за время изучения разных теорий — от аналитических до классических учебников по теории развития. Потом оказалось, что она может непосредственно преломляться в психотерапии, определяя типичные контрпереносные реакции терапевта. Я попробую рассказать об этом, чтобы вам было легче работать и вы примерно представляли, с какими чувствами и переживаниями можете столкнуться в типичной ситуации детской травмы.
Если клиент перенёс травму на том или ином этапе развития, можно приблизительно предположить, что будет происходить с вами в контрпереносе, исходя из его травмы. Это может помочь осознавать эти чувства, контролировать их, работать с ними и в меньшей степени приписывать их себе. Потому что это, скорее, феномен поля, феномен взаимодействия между вами и клиентом.
Начнём с самого начала. С чем сталкивается ребёнок, когда рождается? Первая актуальная потребность — потребность в безопасности. Это то, что хорошо обсуждается в гештальтерапии и, наверное, не подвергается сомнению в других направлениях, изучающих теорию развития.
Что мы вкладываем в безопасность? Элементарные вещи: ребёнка надо кормить, менять ему одежду, давать ему спать, обеспечивать тепло, чтобы ему не было холодно. Примерно как у нас вчера с тренерами: хотели устроить на улице сырную вечеринку, но девочки сказали, что там комары, роса по колено, они в босоножках и им холодно. Пришлось идти в пыльный зал, потому что возразить было нечего. Если девочки сказали, что роса по колено, значит, роса по колено.
С ребёнком так же. Если его базовые потребности не удовлетворяются, мы, по сути, теряем ребёнка. Если они удовлетворяются лишь частично, он находится в постоянном состоянии фрустрации, тревоги и так далее.
Какое это имеет отношение к психотерапии? Самое прямое. Где вы работаете, в каком помещении, какие у вас правила и сеттинг? Как у собаки, у ребёнка и у всех остальных: если существует хотя бы минимальная структура кормления, ребёнок чувствует себя спокойнее. У кого есть собаки, тот может это наблюдать. Моя собака до шести вечера может лежать в другой комнате, но ровно в шесть заходит в мою комнату, ложится на кровать, начинает скулить: ей уже надо общаться.
Что мы можем сделать как психотерапевты? По большому счёту, ничего особенного. Нужно обладать тремя качествами: быть надёжными, доступными и предсказуемыми. Надёжность касается расписания и регулярности. Доступность — это возможность для ребёнка позвонить или написать СМС вне расписания, если ему действительно очень нужно. Но условия надо чётко оговаривать: это крайний случай, когда он уже очень сильно «хочет кушать»; если не очень сильно — можно потерпеть.
Предсказуемость означает, что то «кормление», которое мы даём, должно быть более или менее понятным. Нельзя чередовать кашу с авокадо: если авокадо, то сначала положить кусочки в кашу, а потом уже дать целое. Так же и с интервенциями: не нужно прыгать из одного направления психотерапии в другое. Сегодня заниматься УПИ, завтра гипнозом, послезавтра психоанализом на кушетке, а потом гештальтерапией. Здесь, в общем, ничего сложного нет, и этим вы овладеваете достаточно быстро.
Дальше становится интереснее. Боулби обратил внимание, что, помимо физических потребностей, у ребёнка есть фундаментальная потребность в привязанности. Под этим я понимаю человеческое тепло. Помните знаменитые опыты с обезьянками? Была железная обезьянка с бутылочкой молока и была шерстяная, тёплая. Обезьянки быстро ели возле железной, а потом бежали и ложились на шерстяную. По-видимому, любое животное и любой человек нуждается в привязанности.
В этом отношении можно рассматривать и теорию Либидо Фрейда. Он ставил во главу угла удовольствие. Но давайте поставим во главу угла не удовольствие от полового акта, а удовольствие от прикосновения, от тепла. В этом смысле он был прав.
Если базовая привязанность не удовлетворяется, а удовлетворяется она прежде всего мамой, это уже серьёзнее. Папа здесь, в общем, постольку-поскольку. Поэтому аналитики говорят: если проблемы с мамой решены, многие другие проблемы решаются автоматически. Неудивительно, что здесь больше женщин. Аналитики считают, что неважно, кто терапевт — мужчина или женщина: якобы в процессе психоанализа мужчины настолько феминизируются, что могут выполнять женскую функцию. Я, честно говоря, в этом сомневаюсь.
Если говорить о базовом дефекте, то есть о ситуации, когда ребёнок был лишён привязанности в ранние годы — до года, двух или трёх, хотя я не люблю жёсткую периодизацию, потому что у всех по-разному, — фигурой, которая хотя бы в какой-то степени может восполнить отсутствие этой привязанности, становится женщина-терапевт.
Причины такой депривации могут быть очень простыми: круглосуточные ясли, круглосуточный садик, интернат, частая смена заботящихся фигур, больницы, воспитание у бабушек. Тот, кто был в круглосуточном садике или яслях, может этого не помнить, но чувствует. Возникает ощущение, будто человека подменили, хотя на самом деле он регрессировал.
Понятно, чего такой человек ждёт от терапевта. И только через некоторое время до меня дошло, что хорошая мама — это та, которая любит и при этом сохраняет границы. Принципиальный вопрос: можно ли эту дырку заштопать? Наверное, частично, в какой-то степени. Базовое недоверие никуда не денется, оно всё равно останется. Но хотя бы станет осознаваемым и не будет приводить к семейным неурядицам.
Если мальчик с базовым дефектом выходит жениться, его первая мысль: «Наконец-то маму нашёл». И первое, что он пытается сделать, — сказать: «Мамочка моя». Если у двоих два невроза, то есть мамочка ищет сына, а сын ищет мамочку, — ну и слава богу, нашли друг друга. Мы видим, что многие наши родители, люди моего возраста, под семьдесят, так и живут: называют друг друга папой и мамой. Для них это норма. Война была — понятно, что так они компенсировались.
Я как-то через месяц после свадьбы попробовал назвать свою жену мамой и, в общем, получил по полной. Она сказала: «Я тебе не мама».
Если мама когда-то любила и удовлетворила потребность ребёнка в привязанности и тепле, эта потребность становится насыщаемой. Человек выходит в мир с базовым доверием: мир окей. Это первая иллюзия. Я называю её иллюзией, потому что мир, конечно, разный. Но в контакте с женщиной, с женой, в любви такой человек насыщаем: ему нужно какое-то время быть рядом, но не нужно постоянно держаться за неё.
По сути, здесь лежат корни зависимости — любой: эмоциональной, алкогольной и так далее. Привязанность ведь тоже даёт удовольствие: тепло, хорошо, любят. То же самое делает алкоголь, наркотики и прочее. Это всё вопрос удовольствия.
Людей с базовым дефектом вычислить довольно просто. Они любят целоваться, обниматься, есть конфеты, выпивать, курить. Это то, что Фрейд называл оральным характером; в классификации сюда относятся и истерики. Человек без такого дефицита может быть среднего веса: у него нет ни анорексии, ни постоянной полноты. Он поел — и пошёл, ему не нужно всё время сосать леденцы. Так же и в отношениях: встретились, расстались; встретились, расстались. Как ребёнок с мамой: есть некоторый порядок. В семь встретились, в девять расстались — и всем хорошо. Не нужно, чтобы женщина постоянно была на связи.
Теперь давайте про девочек. Если первый этап пройден, девочка приходит к маме, потому что идентифицировала себя с ней как с самым близким человеком, и задаёт сакраментальный вопрос: «Мамочка, я красивая?»
Мама в этот момент сталкивается с противоречивыми чувствами. С одной стороны, это её ребёнок, она её родила. С другой стороны, девочка напоминает ей о возрасте: фертильный возраст девочки развивается, а мамин заканчивается. Здесь могут возникать зависимость, ревность, злость, гордость, раздражение, радость.
Это те же чувства, с которыми женщины-терапевты сталкиваются, когда молодые клиентки начинают что-то говорить на процесс-группах: возражать, противоречить, не слушаться, «скалить зубки» или, наоборот, делать комплименты вроде: «Вы в вашем возрасте так хорошо выглядите», «Какая вы стройная», «Какая у вас хорошая кофточка».
Всё это легко воспринять как борьбу за власть и конкуренцию. Но можем ли мы сказать, что маленькая девочка, которая спрашивает маму: «Я красивая?», конкурирует с ней? Конечно, нет. Так же и эти девушки не конкурируют с вами. Внешняя форма может выглядеть как конкуренция, но на самом деле они нуждаются в вашем признании.
Поэтому, если девочка не прошла этот этап развития, в контрпереносе у вас неизбежно возникнут раздражение, ревность, злость и другие чувства. Первый шаг — осознать, что перед вами не конкуренция, хотя форма может быть конкурентной, а потребность в признании.
Дальше сложнее. Словами можно говорить всё что угодно, но если вы внутренне этого не прожили, вы не сможете это транслировать. Что должна внутренне прожить мама, когда девочка приходит с этим вопросом? Принять свой возраст. Женщинам это, конечно, сложнее, чем мужчинам. Я недавно узнал, что женщина почти каждое утро смотрит в зеркало, проверяя, не появились ли новые морщинки. Мы, мужчины, этого не делаем. У нас даже нет такой модели: наоборот, думаем, что морщины на лбу — это мудрость.
Поэтому признание возраста, утраты фертильности и всего, что с этим связано, — большой экзистенциальный кризис, который нужно пройти. Если вы его прошли и признали свой возраст, дальше всё происходит просто. Мама говорит реальность: «Ты красивее, чем я». Это слова, которые отражают действительность.
В терапии это происходит как признание взаимных достоинств. У тебя есть достоинства, которых нет у меня, уже нет, ещё нет или никогда не будет. Это дифференциация. Клиентка признаёт ваши достоинства, а вы предъявляете свои — то, чего нет у неё. Она ведь вам не ребёнок. Если терапия идёт хорошо, возникает взаимное признание, и это идеальное разрешение конфликта двух женщин.
Тогда клиентка приобретает важную иллюзию: «Я могу быть красивой, обаятельной, активной, могу предъявлять себя — и при этом не буду уничтожена старшей женщиной». Почему иллюзию? Потому что в жизни бывает по-разному. Но моя принципиальная позиция: лучше жить с иллюзией, чем с паранойей. Лучше надеяться, например, что мы с Димой будем вести хороший бизнес, что он честный человек и не обманет меня, чем постоянно находиться в напряжении и думать: «О чём он так прищурился, о чём задумался?»
Важно не начинать с девочкой флиртовать, кокетничать и, не дай бог, совершать в её отношении сексуальное насилие. Тогда становится понятнее, почему, если девочку воспитывает отчим, так часто возникают сексуальные контакты. Она не может не соблазнять его — так устроена природа. Тот объект, который ближе всего к мужскому, становится объектом, на котором она тренируется. Мужчина же воспринимает это как настоящее соблазнение, возбуждается — отсюда так много сексуальных нарушений.
В терапии происходит то же самое. Задача мужчины-терапевта довольно любопытна. Мне всегда казалось, что можно объяснить всё словами: «Ну ты же понимаешь», — и дальше какой-то текст. Тогда, думал я, она начнёт хорошо себя вести, перестанет меня соблазнять, а я перестану возбуждаться. Оказывается, ничего подобного: это не работает. Она всё равно будет говорить: «Я люблю тебя», или ещё что-нибудь. Как у нас сейчас на группе: девочка уже несколько дней говорит, что тоскует по Саше Дорошенко. Ничего здесь не сделаешь.
Поэтому нам придётся возбудиться — не обязательно физиологически, я говорю о психологическом возбуждении. То есть придётся её захотеть и остановиться. И вот когда это произойдёт, когда вы захотите вашу клиентку и вспомните меня, произойдёт чудо с вашей клиенткой. У неё возникнет новая иллюзия: «Я могу быть соблазнительной, привлекательной, красивой, обаятельной и при этом не подвергнуться насилию со стороны мужчины».
Поэтому на сексуальное взаимодействие с клиенткой наложен такой мощный запрет. Почему? Иначе это повторная травматизация: вы опять не дали ей возможности пройти этот кризис развития. Какая у неё в этот момент потребность? Потребность в репродукции, потомстве, развитии своей сексуальности, либидо — в том, что касается партнёра, в понимании, как общаться с мужчинами. Это сексуальная, базовая потребность. Я сейчас не говорю о патологии.
Конечно, если у неё сложные отношения с папой, она может взять мальчиков в коалицию с собой, в диаду против папы. Это классика жанра. Если вы в терапии попали в такую ситуацию и не осознали её, вы можете сделать то же самое. Например, он ходил к мужчине-терапевту, потом пришёл к вам, и вы можете с ним начать войну против мужчины-терапевта: тот — отстой, а ты здесь. Вариантов на самом деле масса, я описываю только самые базовые.
Если мальчик разобрался с мамой, он идёт к папе. Тогда он приходит к нам, к мужчинам. Что эти молодые перцы делают? Что ты испытываешь по отношению к ним? Раздражение. На что? «Что ты здесь сидишь и выпендриваешься? Ты кто вообще такой? Чего ты в своей жизни добился? Мальчишка ты ещё. Сиди и слушай, что тебе говорят, записывай под диктовку».
Вот так ведёт себя плохой папа. Мама мальчика отвергла, и он приходит в папин кабинет: «Я пришёл. Я имею право на свободу, у нас свобода слова». Приходит к папе, подполковнику Советской армии, и говорит: «Папа, у нас свобода слова». И всё — полетел в угол. Вот это плохой папа.
Как красиво вчера Володя сказал: папа уже умер, а я его до сих пор боюсь. Представляете, это такой архаический страх ребёнка. Мальчишка приходит и говорит папе: «Папа, у нас свобода слова, что хочу, то и говорю». А папа ему отвечает: «Я главный вождь». И начинается.
В этом и заключается задачка ребёнка, типичный эдипов комплекс. С одной стороны, у него огромное желание идентифицироваться с папой. Девочкам легче: у них идентификация в процессе развития не меняется. Как вы идентифицировались с мамой до года, феминно, так и остаетесь. Папа, если он нормальный, не будет стараться переделать вас в мальчика. А мальчику нужно менять идентификацию.
Посмотрите на группе: мальчишки приходят в три, четыре, пять, шесть, семь лет — такие зайки, просто ангелочки. Они ещё находятся в феминной идентификации, ещё не пришли к папе. А потом, если приходят к папе, становятся бандитами. Мальчик, с одной стороны, стремится к идентификации с папой, а с другой — завидует ему и отвергает.
Папа должен сделать вот что. Я всегда привожу одну метафору: мальчик идёт играть с папой в бильярд. Сколько партий из десяти должен выиграть папа, а сколько проиграть? Шесть — четыре. Это классика жанра: шесть выиграть, четыре проиграть. Иногда семь — три, но обычно всё равно примерно так. Во всех культурах говорят одно и то же.
Почему? У мальчика в этом случае сохраняется самооценка. Он понимает, что папа поддался, но всё равно у него есть ощущение: «Я уже четыре раза у тебя выиграл». Я хорошо помню это по своему опыту. У папы была игра «Корона». Один раз мы ходили с ним играть, и он выиграл все десять партий. Я шёл оттуда и плакал, а он был счастлив: «Ну что, понял, сопляк? Играть в “Корону” умеешь?» Конечно, нужно шесть — четыре.
То же самое должен сделать терапевт: признать преимущество клиента перед собой и своё преимущество перед ним. Это опять дифференциация — и не на словах, а внутренне. Нужно действительно увидеть, что тот мальчишка, который сидит напротив вас, обладает качествами, которых у вас нет и никогда не будет. Он талантлив в одном, а вы талантливы в другом. Если это удаётся, формируется очень важная иллюзия и способность: «Я могу быть активным мужчиной. Я могу сотрудничать».
Вот, пожалуй, всё, что я хотел вам рассказать. Надеюсь, что эти типичные чувства, которые мы испытываем в типичных конфликтах, вы немного запомнили. Это поможет вам в большей степени находиться в метапозиции.
