Поле как ситуация

Добрый вечер. Я сначала попробую посидеть: мне так удобнее. Если будет неудобно, потом встану за кафедру. В общем, постараюсь найти формат, который будет удобен и мне, и вам.

Формат у нас такой: 50 минут лекция, затем 10–15, а может, и все 18 минут перерыв. Мне кажется, это ещё и хорошая возможность познакомиться, посмотреть друг на друга, на гештальтистов. У нас не так часто бывают такие возможности. Потом будет ещё 50 минут.

Мне кажется, такой формат не очень тяжёлый, достаточно лёгкий для восприятия. Эти лекции рассчитаны скорее не на систематическое образование, которое вы получаете в обучающей гештальт-программе, самостоятельно читая книги или обучаясь в академическом институте. Для меня лекция — это возможность задаться какими-то вопросами, скорее толчок, чем строгое академическое образование. Поэтому не нужно слишком много времени; главное, чтобы в этом были удовольствие, любопытство и интерес.

Вопросы можно задавать, я буду благодарен. Лекцией-семинаром это называть не хочется, хочется всё-таки остаться в формате лекции, но вопросы задавать можно. Самое главное — слышно? Хорошо.

Итак, поле как ситуация. Я много думал о том, с чего начать, и, просматривая текстовый редактор, натолкнулся на дневниковую запись. Кажется, прошлым летом я был в деревне и периодически что-то записывал. Эта запись мне понравилась, и я решил поставить её в начало лекции. Я просто дословно её зачитаю, а потом немного разберу, о чём писал.

Я родился в Белоруссии, а практически с очень раннего возраста, лет с двух-трёх, жил в Эстонии, в Таллине — в совсем другой стране, которую здесь можно с большой натяжкой назвать Советским Союзом. Там я прожил до восемнадцати лет, пока меня не призвали в армию. Это маленький кусочек моих впечатлений, думаю, знакомых каждому по подростковому периоду.

«Лет в семнадцать я любил ездить на озеро Харку в окрестностях Таллина. Сидел на берегу и читал самиздат. Кто жил в советское время, помнит: иногда книжки издавались нелегально. Например, письма Махатмы к председателю Совнаркома товарищу Ленину; Елена Николаевна Рерих с её Шамбалой, ламами, дацанами; Шри Ауробиндо Гхош и его письма к матери. Кажется, тогда в серии “Литературные памятники” издали Генри Дэвида Торо, “Уолден, или Жизнь в лесу”.

Пишу сейчас и думаю о лёгкой иронии, которая сквозит в моих словах. Мир оказался не то чтобы не таким, как они описывают. Нет, вполне таким: великодушным, добрым, глубоким. Если бы не одно но. А это но — олигофрения в лёгкой степени дебильности с нарциссической гиперкомпенсацией. Кто не знает, олигофрения — это врождённое слабоумие. Представьте сержанта из Сибири рядом с мальчиком из Таллина в окопе, в солдатской тумбочке. В общем, уходил я в армию толстовцем, а вернулся к психиатрам. Нет другого пути, кроме как разобраться в характерологии этого сержанта, чтобы понять его садистические мотивы поведения. И была надежда, что через это удастся понять и пути развития мира. Ну и вот прошло сколько же лет. И что же?»

О чём я пишу несколько образно? Наверное, каждый сталкивался с этим, когда в подростковом возрасте испытывал боль от людей — от близких или, как у меня в армии, от совсем не близких. Тогда естественно возникает вопрос: почему они себя так ведут? Почему так поступают? Почему, например, папа разрешает открывать холодильник только три раза в день, а не пять и не шесть?

Думаю, многие задавались вопросом: почему он себя так ведёт, из-за чего? И типичный ответ был такой: потому что у него такой характер. Потому что он так воспитан и по-другому себя вести не может.

Мне кажется, это глубочайшее заблуждение: будто поведение человека определяется его характером. Этому заблуждению подвержены все мы. Мы с удовольствием открываем Нэнси Мак-Вильямс, запоминаем характеры, читаем про три головы дракона, про динамическую концепцию личности Хломова. После группы рассуждаем, у кого нарциссическая голова, у кого шизоидная, у кого невротическая.

Всё наше мировосприятие проникнуто верой в характерологию: если мы хорошо знаем характер — собственный, близких людей, тех, кого нанимаем на работу, с кем начинаем сотрудничество или бизнес, — то можем предвидеть их поведение и поступки. Так вот, это не так.

Я думал: что же за ерунда? Одолел психиатрию — там есть огромный раздел о психопатиях, то есть расстройствах характера, — но ответа не нашёл. Потом пошёл в психологию, психотерапию, стал читать Леонгарда, «Акцентуированные личности». Но и это не совсем работало: всё равно не удавалось предсказать поведение жены или сына.

Следующим этапом был психоанализ. Я стал читать Райха, Фрейда и других. А потом, когда уже прочитал книги по психоанализу, задал себе вопрос: или я не разобрался в психоанализе и мне не хватает когнитивных способностей, или психоанализ — полная ерунда. Потому что всё равно никак не удавалось понять, почему человек ведёт себя так или иначе. Диагноз поставить удаётся, но диагноз не соответствует поведению: в разных ситуациях человек ведёт себя очень по-разному.

В какой-то момент я сильно разочаровался в характерологии, в возможности описывать характер человека и тем более предсказывать его поведение. Хотя каждый из нас, и я в том числе, проходил этап, когда нравилось тестировать себя: делать MMPI, тест ГТЛ и так далее.

Коэффициент 0,3 — это практически ничего. Если половина — 0,5, то 0,3 говорит о том, что, несмотря на все наши характеристики высокоморального человека, при игре в покер или в новой ситуации мы не можем предсказать, будет он жульничать или нет. Так же мы не можем предсказать, остановится ли человек, идущий на свидание, чтобы помочь упавшему, или пройдёт мимо. Не можем предсказать, будет ли он ответственно работать на рабочем месте.

По сути, это полностью разбивает привычную картину. Можно прочитать огромное количество аналитической, психиатрической и другой литературы, но, принимая нового клиента, мы каждый раз будем сталкиваться с совершенно новыми знаниями, впечатлениями, загадками, историями, последовательностями. В этом большой плюс нашей профессии: каждый новый клиент — это новая теория, каждый раз всё по-новому. Но в то же время это большой минус для науки, потому что нет возможности предсказывать.

Возникает вопрос: терапевтическое ли это дело — задаваться вопросами о поведении, о том, как человек будет себя вести? Социальную психологию в основном интересует поведение, потому что оно измеряемо, в отличие от чувств. Но поведение может быть и предметом терапевтической работы.

Например, клиент говорит: «Помоги мне построить отношения». У терапевта всё равно возникает некоторое предсказание: построит ли она отношения, сможет ли их построить, как именно будет их строить. Если базироваться на классической парадигме, то это предсказание опирается на характерологические особенности клиента. Но из этой концепции следует, что одной характерологии для предсказания поведения мало.

Изменение поведения может быть и целью терапии, и клиентским запросом. Человек примерно представляет, как он будет реагировать в определённой ситуации, а задача терапии может состоять в том, чтобы изменить реакцию в аналогичных ситуациях, сделать её более адаптивной. Но я хочу донести другую идею: если к нам приходит клиент и мы очень хорошо понимаем его характерологию, то вероятность предсказать, будет ли он счастлив, составляет примерно 0,3 — практически никак. Значит, помимо характерологии, для того чтобы он мог реализовать свою потребность, очень важны другие факторы. Об этом, собственно, и лекция.

Несмотря на подобные свидетельства, большинство людей упорно полагают, что знания о Personality, чертах и индивидуальных различиях могут быть использованы для предсказания поведения в новых ситуациях. Если характерология не определяет поведение, возникает вопрос: что же его определяет? Здесь появляются два слова: специфичность ситуации, в которой оказывается человек.

Я понимаю ваш возможный скепсис. Большинство присутствующих — психологи, а я психиатр. Наверняка вам всё это читали в курсе общей или социальной психологии, и для вас это не является откровением. Но для меня, как для классического психиатра, который не изучал психологию и не прослушал ни одной лекции по социальной психологии, это было настоящим открытием.

До этого я мыслил очень чёткими категориями: астеническая психопатия, ананкастная психопатия, возбудимая психопатия, циклоидная психопатия — и поэтому человек так себя ведёт. Например, поставили человеку диагноз «циклоидная психопатия» — и для меня с ним всё ясно: каждую осень и весну у него будет портиться настроение, независимо от его жизни и ситуации. Астеническая психопатия — тоже всё понятно: он будет всё время говорить: «Господи, как я устал».

Но оказывается, поведение определяется не только этим. И, как подтверждают социальные психологи, в новых ситуациях связь характерологических особенностей и поведения составляет примерно 0,3. Единственная оговорка: в одних и тех же ситуациях поведение может повторяться. Это научные данные.

Что такое специфичность ситуации? Дэрли и Бэтсон в 1973 году поставили эксперимент, который выявил некоторые из этих факторов. Они обследовали группу студентов духовной семинарии, готовившихся произнести свою первую проповедь. На начальной фазе эксперимента семинаристам сообщили, что нужно подготовить краткую импровизированную речь. Для половины участников она была посвящена притче о добром самаритянине, а запись должна была состояться в расположенном неподалёку здании.

Представьте: мы сидим в зале, все мы семинаристы, будущие священники, и нам говорят, что через некоторое время нужно пойти в другое здание и впервые в жизни прочитать проповедь о добром самаритянине. Это евангельский рассказ от Луки. Законник спрашивает Иисуса: «Учитель, что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Иисус отвечает: «В законе что написано? Как читаешь?» Законник говорит: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя». Иисус сказал ему: «Правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить». Но законник спросил: «А кто мой ближний?» Тогда Иисус начал рассказ о человеке, шедшем из Иерусалима в Иерихон.

В социальной психологии считается, что первый шаг, позволяющий воздействовать на людей так, что они начинают вести себя вне рамок морали, — это снятие с них личной ответственности. Когда руководитель говорит: «Я являюсь вашей совестью, я отвечаю за то, что вы делаете», — это становится одним из факторов, необходимых, например, в спецподразделениях.

Все религиозные книги в каком-то смысле достаточно противоречивы: и Библия, и Евангелие. Но вот как интересно происходит. Мы сейчас сидим в этом зале и в определённом смысле все друг для друга родные: будто мы из одной деревни, одного рода, одного вида. Давайте скажем точнее: одного биологического и социального вида.

Если мы одного вида, мне нельзя забрать у вас кошелёк или причинить вам вред. Но как только я совершаю простое действие и говорю: «Нет, мы не одного вида», — после этого я могу делать по отношению к вам всё что угодно. Так работает религиозная ненависть, так работали нацизм и национализм. В какой-то момент мы стали для немцев Untermensch, недочеловеками. Как только в сознании происходит этот щелчок — вот люди, а вот недочеловеки, — отношение кардинально меняется.

Например, у цыган существует представление, что у цыган воровать нельзя, а у славян можно, потому что они другие. Я привожу это только как пример того, насколько легко происходит такой щелчок: появляется разделение на своих и чужих.

Мы пришли к следующему выводу: непомерно раздутое представление людей о значимости личностных черт и диспозиций при одновременной неспособности признать важность ситуационных факторов, воздействующих на поведение, получило название фундаментальной ошибки атрибуции.

Есть и более тонкое определение. Как правило, мы склонны приписывать успехи других людей ситуации, в которой они оказались, а собственные успехи — своей характерологии. С неудачами всё наоборот: когда у нас что-то не получается, мы объясняем это ситуацией, а когда не получается у другого — его характерологией.

Это очень важное положение для психотерапии. В процессе работы человек начинает рассматривать собственное поведение через призму своей характерологии. Не всегда, конечно: на более высоком уровне мы начинаем различать, где ситуация, а где характерология. Но уже большой шаг — когда человек принимает на себя ответственность за то, что он делает. Наш классический психотерапевтический вопрос: «Каков твой вклад в то, что так происходит в твоей жизни?» Мы смещаем акцент с ситуации на характерологию.

Мне кажется, это одно из хороших объяснений феномена осознавания. Осознавание начинается там, где перестаёт работать фундаментальная ошибка атрибуции. Мы рассматриваем поведение другого человека не только как следствие его характерологии, но и в связи с ситуацией, в которой он оказался. Это гуманистический взгляд на человека: мы смотрим на ситуацию, в которой он живёт, а не только на его характерологию. И наоборот, собственное поведение рассматриваем через призму своей характерологии, а не только ситуации.

Вопрос «Чем мы создали эту ситуацию?» — хороший вопрос. Дальше можно соглашаться или не соглашаться, говорить, что мы не выбирали эту ситуацию, и так далее. Но сам вопрос важен.

Поведение человека можно предсказывать не просто исходя из стандартной ситуации, а в тех ситуациях, в которых он уже был. Если я сегодня уже передвигал трибуну определённым образом, вы после перерыва можете примерно предсказать, что, если захочу попить воды или подойти ближе к вам, я опять сделаю что-то похожее. Но если я никогда не передвигал эту трибуну, вы практически не можете предсказать, на какое расстояние я её пододвину. Мы сравниваем поведение в стандартной ситуации с поведением в нестандартной. А следующая нестандартная ситуация будет опять совершенно уникальной, и предсказать поведение в ней практически невозможно.

Вроде бы в этом нет ничего особенного: понятно, что ситуация определяет наше поведение. Но этим всерьёз занимались ещё в 1950–1970-е годы. И занимался этим Курт Левин — человек, которого вы хорошо знаете как одного из родоначальников гештальт-терапии.

Курт Левин создал динамическую психологию и знаменитую теорию поля. Определение поля у него такое: поле — это тотальность сосуществующих фактов, которые мыслятся как взаимозависимые.

Давайте разберём это определение. Тотальность противоположна рассмотрению единичного объекта. Если мы рассматриваем одного мужчину в этом зале, мы не можем говорить о поле. Для поля нужно рассматривать всех присутствующих здесь мужчин и женщин, их взаимовлияние. И уже понятно, насколько это практически сложно: нужно учесть всех присутствующих и их взаимодействие.

Далее — тотальность сосуществующих факторов. То есть мы рассматриваем всё реальное, что существует здесь и сейчас. Эти факты мыслятся как взаимозависимые, вероятно, наблюдателем. Каждый психотерапевт будет по-своему определять, какие именно связи здесь существенны, но это базовое положение теории поля Курта Левина.

До знакомства с теорией поля я в большей степени находился в психоаналитической парадигме. Для меня важнее были детство пациента, история его жизни. После знакомства с теорией поля очень актуальным стал другой вопрос: в какой ситуации человек находится сейчас, как он живёт?

Если говорить прямо: с кем он будет сегодня вечером? Вот мы с ним поработали — а куда он пойдёт, к кому? Будет ли ему с кем поговорить о том, что происходило на сессии? Есть ли у него родственники в этом городе? Где он живёт? Для меня стало очень важно, в какой ситуации человек существует.

Особенно это важно в работе с клиентами и пациентами, у которых были суицидальные попытки. Профилактика и прогноз суицида в значительной степени зависят от ситуации, в которой живёт человек. Самый простой пример: у женщины, у которой есть дети, риск суицида ниже, чем у женщины, у которой детей нет.

Детство — это часть фактов, но личная история человека прежде всего влияет на его личную характерологию. Она не меняет поле напрямую. Поле — это ситуация, в которой человек находится сейчас, и то, как его характерология прочитывается в этой ситуации.

Здесь возникает принципиальный вопрос: в силу чего наши клиенты выздоравливают? Почему им становится легче? Один из ответов — потому что меняется ситуация. Другой — потому что появляется новый опыт взаимоотношений с терапевтом. История жизни клиента при этом не меняется, но к ней добавляется новый опыт отношений с другим человеком.

Ещё один фактор — осознавание, развитие культуры осознавания. Если до занятий гештальт-терапией человек реагировал автоматически и не особенно задумывался, почему он идёт на лекцию, то теперь, прежде чем прийти, он может десять раз спросить себя: «Что, собственно, мною движет? Зачем я сюда иду?» Это и называется культурой осознавания: человек перестаёт быть роботом.

Конечно, это связано с его детством: научили его осознавать себя или не научили. Но мы никак не можем повлиять на уже случившееся детство. Оно было и прошло.

Есть ещё отреагирование. Человек поплакал о своём детстве — изменилось ли от этого детство? Нет. Может измениться эмоциональное отношение к нему, переживание может стать более ярким, и человек начинает иначе решать нынешние ситуации. Но само прошлое остаётся.

Я не очень верю в классическую психоаналитическую концепцию, согласно которой благодаря проживанию, переживанию, проработке и отреагированию психотравма исчерпывается. Например, если мама забрала вас из садика не в шесть вечера, а в двенадцать, то я не уверен, что боль от этого станет меньше только потому, что вы рассказали об этом терапевту и поплакали. Мне кажется, это в значительной мере вопрос веры. Если мы в это верим, то можем внушить это и клиенту. Вы же знаете: клиенты рано или поздно становятся похожи на своих терапевтов, психоаналитические клиенты становятся психоаналитическими.

Мне кажется, ценность этого знания для нас и для клиентов состоит в необходимости быть очень внимательными к той ситуации, в которой мы живём. В какой квартире мы живём? Есть ли у нас кабинет, своё пространство? В каком районе мы живём? Кто наши соседи по площадке? В какой садик ходит ребёнок, в какой школе он учится, где потом будут жить наши дети? Всё это принципиально важно.

Если говорить конкретно о психотерапии, то ситуация и есть естественная психотерапия.

Во второй части я расскажу о биографии Курта Левина, потому что обычно мы её плохо знаем, а она достаточно интересная. Покажу два фильма: один был показан Левиным в Америке в 1930-х годах и произвёл небольшой фурор, другой посвящён теории поля. Затем мы разберём шесть базовых положений теории поля и поговорим о том, как эти положения теории поля и ситуационизма помогли превратить Нью-Йорк из города, каким он был в 1990-е, в приятный город, который мы видим сейчас.

Итак, мы остановились на том, что поведение человека — или, если заменить это слово на более понятные нам понятия, чувства, эмоции, переживания, опыт, счастье, удовлетворённость жизнью — определяется двумя факторами. Первый фактор — личностные особенности человека.

С чем они связаны? Здесь можно вспомнить карму, личную историю, биологию, гены. Как сказал один доктор: «Гены, коллега». Очень удобно: вроде бы теперь и справиться с этим нельзя. Пессимизм, оптимизм — это гены, это карма.

На самом деле вы отражаете современную научную концепцию, которая красиво называется мультифакторной. Наш характер, наша личность — это мультифакторное образование, на развитие и формирование которого влияет множество причин.

Семья Курта Левина переехала из Пруссии в Берлин. Начинал он как студент-медик, но, по словам его дочери Мириам, через полгода возненавидел медицину и анатомию и перешёл на естественно-философский факультет. С особым интересом он посещал курсы философии Канта, изучал немецкий идеализм и решил стать приват-доцентом.

В 1910 году Левин присоединился к группе студентов, активно поддерживавших идеи демократического преобразования Германии. Революционный дух его тоже не миновал: он участвовал в различных рабочих кружках. Докторскую диссертацию он написал в 1914 году под руководством Карла Штумфа, с которым за всё время встретился только один раз.

Окончание работы над диссертацией совпало с началом Первой мировой войны. Все они прошли войну: и Перлз, и Курт Левин. Левин воевал во Франции и в России, то есть воевал против нас, и получил высшую военную награду — Железный крест. По всей видимости, человеком он был достаточно смелым.

В 1917 году, во время отпуска, Курт Левин публикует свою первую статью — «Ландшафт войны». В некоторых изданиях она называется «Военный ландшафт». Это эпохальная для него работа, хотя по смыслу она может показаться очень простой. Левин анализирует мироощущение солдата и использует понятия жизненного пространства, границы, направления, зоны.

Он приехал на поле, где проходили военные действия, и сравнил, как смотрит на это поле солдат и как — праздно гуляющий человек. Оказалось, что одно и то же пространство воспринимается принципиально по-разному. Тенистая тропинка, огибающая живописный утёс, для обывателя может быть идеальным местом для прогулки или пикника, а для солдата — местом возможной засады.

Вроде бы ничего особенного, это очевидно: мы по-разному видим мир в зависимости от того, что для нас важно. Но вспомните, когда мы начинали изучать гештальт, мы говорили о фигуре и фоне. Если мы хотим есть, фигурой становится еда; если хотим читать — книга. То же самое происходит и здесь. По сути, эти идеи Перлз взял у Левина.

Курта Левина отличала высокая эрудиция в самых разных областях знания: биологии, физике, математике. Ему принадлежит знаменитое высказывание: «Нет ничего практичнее хорошей теории». Левин считал, что человек — это сложное энергетическое поле, динамическая система потребностей и напряжений, которая определяет и направляет восприятие и действия.

Теория поля непроста для понимания. Сам Левин писал, что психологи, которые, подобно ему, многие годы придерживались теории поля, так и не смогли сделать её сущность достаточно ясной. Единственное оправдание он видел в том, что задача очень непроста. Кроме того, понять такие вещи, как теория поля, и овладеть ими можно только на практике.

В 1929 году Курт Левин поехал в Америку и выступил на Девятом международном психологическом конгрессе с докладом «Эффекты влияния среды». На этом конгрессе он впервые показал фильм «Ханна садится на камень». Это было одно из первых наглядных исследований того, как поведение ребёнка связано с окружающей ситуацией.

После доклада, который очень понравился американцам, Левин вернулся в Германию. По пути он пересёк Атлантику, побывал в Советском Союзе и в Японии, где с большим успехом читал лекции. Но, когда он вернулся в Германию, там уже начинался нацизм. Левин сказал: «Я не хочу преподавать в университете, в котором мои дети не имеют права поступить».

В августе 1933 года, уладив свои дела, Курт Левин вместе с семьёй и двумя учениками — Тамарой Дембо и Джеромом Франком — отправился в Соединённые Штаты. Там он работал во многих университетах. Иногда ему ставят в укор то, что он работал на ЦРУ. Такой период действительно был, хотя тогда эта организация называлась иначе — Центром стратегических исследований. Левин занимался проблемами пропаганды, военной морали, лидерства в подразделениях и реабилитации раненых солдат.

Американское правительство поставило перед ним и другую, очень любопытную задачу. Из-за войны не хватало продуктов, и нужно было сделать так, чтобы американские домохозяйки стали покупать субпродукты: уши и прочее, что обычно покупают собакам. Левин провёл эксперимент.

Одной группе женщин прочитали лекцию о том, что субпродукты достаточно полезны, а при правильном приготовлении можно избавиться от неприятного запаха. С другой группой провели психодинамическую работу: женщин посадили в круг, и они некоторое время обсуждали идею употребления субпродуктов. Затем сравнили, сколько участниц в каждой группе действительно изменили свои покупательские привычки.

Вывод понятен: сила группы оказалась гораздо выше силы лекции. После простого информирования меняла вкусовые предпочтения лишь небольшая часть женщин, а после группового обсуждения — около 30%. По сути, Курт Левин заложил основы групповой психотерапии, которой мы сейчас занимаемся. Правда, он называл это Т-группой, то есть тренинговой группой.

Левин занимался ещё множеством интересных вопросов: групповой сплочённостью, лидерством, насыщением, забыванием намерений. Вспомните классический закон Зейгарник о незавершённых действиях. Есть известная история про ресторан: официантов спрашивали, что заказали за другим столиком. Пока посетитель не расплатился, официант помнил заказ; как только расплатился — гештальт закрылся, и информация забывалась.

Отсюда следует важная для психотерапии мысль: стоит спрашивать у клиента, в какой ситуации он живёт. В объяснение ситуации включается гораздо более широкий круг явлений, чем простое соединение отдельных элементов — раздражителей и реакций. Человек не просто животное, реагирующее на раздражители; это сложное существо, на которое влияет множество факторов.

Первое положение теории поля состоит в том, что логику поведения следует искать в ситуации. Второе: важна не столько сама ситуация, сколько то, как человек её воспринимает. В первую очередь необходимо учитывать и анализировать факторы, которые воспринимает субъект.

Третье положение: поведение субъекта обусловлено действием определённых сил. Четвёртое: сходное поведение не всегда вызвано сходными причинами. Как говорят, очевидное очевидному рознь.

Пятое положение особенно важно, когда мы говорим об истории жизни. В первую очередь на поведение влияют факторы, существующие в настоящем времени. Прошлые и ожидаемые события должны рассматриваться во вторую очередь. Это одна из ключевых идей Левина.

Наконец, для упрощения анализа психологических ситуаций их можно представить в алгебраической форме. Математическое представление не обязательно должно быть количественным: оно может иметь качественную природу, как в геометрии. Левин пытался описывать психологические процессы с помощью алгебры и геометрии, рисовал различные фигуры и схемы.

Итак, теория поля говорит о нескольких простых вещах. Логику поведения нужно искать в ситуации, однако важна не только сама ситуация, но и её субъективное восприятие. На нас действует множество сил, а не какая-то одна сила. Сходное поведение может иметь совершенно разные причины. В первую очередь следует смотреть на то, что происходит здесь и сейчас, а уже затем — на фантазии человека и его воспоминания о прошлом. И всё это, по мысли Левина, можно описывать математически.

Второй фильм иллюстрирует концепцию поля и действующих в нём сил. Там показано, как ребёнок направляется к желаемому объекту всем телом: головой, руками, ногами. Когда объект притягивает, возникает направленное действие; когда встречается препятствие, напряжение возрастает и выражается в беспокойной активности. Если неудача повторяется, отрицательные силы поля становятся доминирующими, и ребёнок выходит из поля: сначала телесно отворачивается, затем переключается на другие события.

Есть очень понятный пример: ребёнок боится волн. Он хочет подойти за корабликом, приближается к воде, но волна набегает — и он убегает. Мы тысячу раз видели это на пляже. Здесь постоянно меняются положительная и отрицательная валентности: кораблик имеет положительную валентность, волна — отрицательную. Ребёнок всё время движется между ними.

В фильме также видно, как одна девочка идёт более смело, если впереди идёт другая: присутствие другой девочки меняет валентность ситуации. Есть и эпизод, где девочка боится идти по бревну. Всё это примеры того, как поведение определяется силами, действующими в психологическом поле.

Положительной или отрицательной валентностью предметы наделяем мы сами — исходя из наших потребностей. Если предмет помогает удовлетворить потребность, он приобретает положительную валентность. Если препятствует её удовлетворению — отрицательную.

Все шесть положений теории поля можно свести к трём базовым выводам. Во-первых, ситуация оказывает на человека сильное детерминирующее влияние. Во-вторых, огромное значение имеет субъективная интерпретация ситуации, по-английски — construal. Отсюда, собственно, и идут идеи конструктивизма: мы во многом конструируем то, что воспринимаем.

И здесь возникает любопытная ирония. Первый принцип говорит, что на человека влияет ситуация. Второй — что на него влияет не ситуация как таковая, а её восприятие. А это восприятие, в свою очередь, определяется нашей характерологией. Получается замкнутый круг: объективной оказывается только характерология.

Третья идея касается конфигурации сил, действующих внутри психологических систем. Для нас, психотерапевтов, она очень ясна. Когда ничего явного не происходит, нам кажется, что мы живём в спокойной ситуации. Курт Левин называл это квазистационарностью, или псевдостационарностью. На самом деле наше спокойствие — это равновесие напряжённых факторов.

Важно понимать это в работе с клиентом. Клиент приходит к нам, и в нём действуют две тенденции. Одна — что-то изменить в своей жизни. Другая, столь же сильная, — поддерживать гомеостаз, чтобы ничего не менялось, потому что изменения воспринимаются как угроза. Между этими двумя силами возникает напряжение, и клиент приходит к нам именно с ним. Наша задача — что-то сделать с этим напряжением, чтобы изменения всё-таки произошли.

То, чем мы занимаемся, Курт Левин называл канализирующими факторами: это факторы, которые тонко, направленно влияют на систему. Левин приводил пример разрушения Советского Союза. Казалось бы, всё рухнуло как карточный домик: чуть-чуть — и всё повалилось. Изменения, по его мысли, могут происходить лавинообразно. Достаточно небольшого фактора, если правильно на него воздействовать как социальные психологи, — и система изменится.

В заключение приведу историю с Соединёнными Штатами. Я сам нашёл её в интернете, хотя коллега уже говорил, что читал об этом. В 1950-х годах Нью-Йорк представлял собой настоящий ад. Каждый день там совершалось около полутора тысяч тяжких преступлений, происходило шесть-семь убийств в сутки. Город находился в тисках самой свирепой эпидемии преступности в своей истории.

Но затем случилось необъяснимое. Достигнув пика к 1990 году, преступность резко пошла на спад. За ближайшие годы количество убийств снизилось на две трети, а число тяжких преступлений — наполовину. К концу десятилетия в метро совершалось уже на 75% меньше преступлений, чем в начале. Вдумайтесь: за десять лет количество преступлений в метро уменьшилось на 75%. Почему десятки тысяч психов и гопников перестали нарушать закон? Кто нажал этот волшебный стоп-кран?

Это связывают с теорией разбитых окон, которую Малькольм Гладуэлл описывает в книге «Переломный момент». Книга переведена, её можно найти в интернете. Теория разбитых окон — детище криминалистов Билсона и Келлинга. Они утверждали, что преступность становится неизбежным результатом отсутствия порядка. Если окно разбито и его не застеклили, проходящие мимо решают, что всем наплевать и никто ни за что не отвечает. Вот ключевая идея — по сути, теория поля.

Вскоре будут разбиты и другие окна, а чувство безнаказанности распространится на всю улицу, посылая сигнал всей округе. Гладуэлл считает, что человек нарушает закон не только и даже не столько из-за плохой наследственности или неправильного воспитания. Огромное значение имеет то, что он видит вокруг, то есть контекст.

Нидерландские социологи подтверждают эту мысль серией любопытных экспериментов. Например, возле магазина убрали урны с велосипедной стоянки и повесили на рули велосипедов рекламные листовки. Затем наблюдали, сколько людей бросит листовки на асфальт, а сколько постесняется. Стена магазина, возле которой были припаркованы велосипеды, оставалась идеально чистой. Листовки бросили на землю 33% велосипедистов.

Затем эксперимент повторили, предварительно разрисовав стену граффити. Намусорили уже 69% велосипедистов. Прикольно, да?

Но вернёмся к Нью-Йорку. В середине 1980-х годов в нью-йоркском метрополитене поменяли руководство. Новый директор начал работу с борьбы против граффити. Нельзя сказать, что городская общественность обрадовалась этой идее. Ему говорили: «Займись серьёзными вопросами — техническими проблемами, пожарной безопасностью, преступностью. Не трать деньги на ерунду».

Но Ганн был настойчив. Граффити, по его мнению, было символом краха системы. Если начинать перестройку организации, то первой должна стать победа над граффити. Не выиграв этой битвы, никакие реформы не состоятся. Можно вводить новые поезда стоимостью десять миллионов долларов каждый, но, если не очищать их от вандализма, понятно, что произойдёт: они продержатся один день, а потом их изуродуют.

Ганн дал команду очищать вагоны: маршрут за маршрутом, состав за составом, каждый чёртов вагон каждый божий день. «Для нас это было как религиозное действие», — рассказывал он. В конце маршрутов установили моечные пункты. Если вагон приходил с граффити на стенках, рисунки смывали сразу. В противном случае вагон вообще выводили из эксплуатации. Грязные вагоны ни в коем случае не смешивались с чистыми.

Так Ганн доносил до вандалов чёткое послание. «У нас было депо в Гарлеме, где вагоны стояли ночью, — рассказывал он. — В первую же ночь явились тинейджеры и заляпали стены вагонов белой краской. На следующую ночь, когда краска высохла, они пришли и обвели контуры. А ещё через сутки всё это раскрасили. То есть они трудились три ночи. Мы ждали, когда они закончат работу, а потом взяли валики и всё закрасили. Парни расстроились до слёз, но всё было закрашено снизу доверху. Это был наш месседж для них: хотите потратить три ночи на то, чтобы обезобразить поезд, — пожалуйста, но этого никто не увидит».

Примерно в такой стилистике они и работали. В Нью-Йорке принципиально заняли жёсткую позицию по отношению к мелким правонарушениям. Арестовывали каждого, кто пьянствовал и буянил в общественных местах, кидал пустые бутылки, разрисовывал стены, прыгал через турникеты, клянчил у водителей деньги за протирку стёкол. Если кто-то мочился на улице, он отправлялся прямиком в тюрьму.

Уровень городской преступности стал резко падать — так же быстро, как в подземке. Начальник полиции объяснял это тем, что мелкие, незначительные на первый взгляд проступки служат сигналом для совершения тяжких преступлений. К концу 1990-х криминальный Нью-Йорк стал самым безопасным мегаполисом Америки.

Вот это и есть канализирующий фактор. Казалось бы, минимальное воздействие: убрать граффити, не позволять перепрыгивать через турникеты в метро, вставлять разбитые окна. Но это приводит к большим последствиям. Для меня это яркий пример теории поля, ситуационализма.

Недостаток этой лекции может состоять в том, что я не даю вам никаких конкретных правил работы с клиентами в психотерапии, исходя из этой концепции. По одной простой причине: таких правил нет. Ценность этих знаний, как мне кажется, в том, что каждый раз, когда приходит клиент, когда мы консультируем организацию или пытаемся понять отношения в семье, с детьми или родственниками, мы будем внимательно искать: где этот каналчик, этот фактор, этот ключик, на который можно нажать, чтобы вся система пошла и нормализовалась. В этом, мне кажется, много творчества и много оптимизма.