Лекция 7

Мы вчера вкратце обсудили на Тремском сборе, о чем будем говорить. Надеюсь, вам будет интересно и полезно. Наташа, может быть, ты начнешь?

Хорошо. Я думаю, у нас получится что-нибудь совсем не то, о чем мы договаривались, и я надеюсь, что так и будет. Главное, о чем мы договорились: это будет не спланированная лекция, а совместный диалог. Мы будем не столько дополнять и продолжать друг друга, сколько сомневаться, задавать вопросы, интересоваться, рассуждать. Постараемся быть в диалоге.

Если кому-то это интересно и отзывается, можно включаться: здесь есть опция поднять руку, можно писать в чат, задавать вопросы или делиться резонансами. Гештальтерапия все равно имеет дело с неопределенностью и незавершенностью, и в этом ее большая прелесть, то, что постоянно подпитывает творчество и появление нового. Поэтому попробуем воссоздать и поддержать именно такую атмосферу.

Но чтобы наш диалог не был беспредметным, интересно порассуждать о том, с чем придется иметь дело гештальтерапевтам следующих поколений. Гештальтерапия отвечает на вызовы, неопределенности и неясности, которые возникают в обществе и для которых нет подходящих форматов. Она хорошо чувствует себя там, где появляется достаточно свободы, но еще недостаточно четкой формы.

Можно вспомнить, как все начиналось в 90-е годы. Это была очень богатая среда для гештальтерапии: период кризиса, когда прямо на глазах рассыпались старые устои, правила и способы жизни. Для многих семей и людей остро стояла задача буквального выживания, а ясных форматов действия не было. В Россию и Белоруссию тогда привозили много разных направлений психотерапии; это еще было общее языковое и во многом экономическое пространство. Но именно гештальтерапия оказалась особенно востребованной.

Она позволяла преобразовать энергию агрессии, возбуждения и паники — ту растерянность, озверение, саморазрушение, в которых находились люди, — в форму борьбы за жизнь и выживание. Эту энергию можно было присвоить себе. Володя вчера говорил об индивидуализме: «Это моя энергия, моя жизнь, моя агрессия, и я буду бороться за свое выживание. Я отброшу то, что мне сейчас мешает, рискну, брошусь, сделаю что-то — продам грузовик, возьму ваучер, уеду куда-то». В абсолютной неопределенности было непонятно, что даст результат и на что можно опереться.

Гештальтерапия позволяла опираться на собственную агрессивность и ответственность: никто, кроме меня, сейчас не подскажет, и мне придется действовать самому. Это дало колоссальный, в какой-то степени уникальный опыт работы с неструктурированной агрессивностью. Когда мы говорим об этом с зарубежными коллегами, становится ясно, насколько важными были наработки 90-х. Для всех это оказалось неожиданным, в том числе для иностранных тренеров, которые говорили: не надо столько агрессии, ее лучше сразу контейнировать в культурных формах. Но тогда терапевтам приходилось работать вживую, рискуя и не имея богатого опыта, — здесь и сейчас.

Потом социальная ситуация изменилась, наступили сытые годы. Агрессия стала менее востребованной и скорее пугающей, неодобряемой социальными институтами. Неожиданное творчество и рискованные решения тоже перестали поддерживаться. Наоборот, всячески стало поощряться следование инструкции — начиная с образования. Успешен тот, кто хорошо выполняет инструкцию, заполняет листочек в нужных местах, ставит галочку или крестик.

Можно сказать, возник такой социальный договор: вы не вмешиваетесь в политику, а мы не вмешиваемся в вашу частную жизнь. Хотя договоры, конечно, плохо выполняются. И здесь, скорее, не договор, который оставляет зону свободы, а именно следование инструкции. Ты будешь успешен, если хорошо следуешь инструкции к микроволновке, хлебопечке, бензопиле, машине. Вся жизнь как будто предполагает, что твоя индивидуальная человеческая жизнь будет успешна, если ты хорошо обслуживаешь работу машин.

Я с этим согласен и вспоминаю, как начиналась моя жизнь в Советском Союзе, моя судьба врача. Мы жили в социальном государстве, и главной идеей, без сомнения, был коллективизм. Если противопоставлять коллективизм и индивидуализм, то наиболее полно это выражалось в том, что судьба законопослушного гражданина была более-менее прописана. Когда я начинал работать врачом, я ясно понимал: если буду вести себя правильно, то через некоторое время стану заведующим отделением, может быть, начмедом или главным врачом. Потом появится машина — «пятерка» «Жигули» или какая-нибудь «десятка», потом, скорее всего, будет дача.

Но за это нужно было расплачиваться: вступить в коммунистическую партию, потому что заведующими отделениями обычно не ставили людей вне партии; стать депутатом какого-нибудь местного совета; по субботам ходить в баню с ближайшим руководством, которое выше тебя по рангу. То есть всячески подтверждать свою лояльность — лояльность коллективизму и ценностям, важным для государства. Государство действительно давало квартиру: ты становился на очередь, и тебе ее давали. Но понятно, какой была расплата за все это.

В 90-е все изменилось. И я каждый раз спрашиваю себя, почему стал именно гештальтерапевтом, а не психоаналитиком. В разные времена по-разному звучит вопрос об обреченности индивидуализма и автономии. Если посмотреть русскую культуру — от «Евгения Онегина» до «Мастера и Маргариты», — автономия в России как будто обречена. У нас нет Робинзона Крузо. Холодно.

Поэтому важен вопрос: как поддерживать автономию так, чтобы она не становилась смертельной угрозой? В культурном фоне присутствует переживание, что автономия, несмотря на гордое «я сам», «я один», связана с риском. Проблемы нарциссизма здесь, возможно, переживаются несколько иначе, чем в более южных западных культурах, где принятие своей автономии не так связано со смертельным риском. У нас автономия часто нагружена страхом отвержения, изоляции и настоящим ужасом гибели, если я рискну опереться именно на себя.

Думаю, это будет вечной темой для гештальтерапии: поддержка автономии человека в недружелюбном пространстве — даже климатически, но и социально. Уровень агрессии остается высоким, никакая власть и никакой порядок пока не дают безопасности и защищенности.

Интересно, как это будет связано с технологиями. Телефон уже почти часть тела, а не просто протез, как очки. Потеряв очки, человек не чувствует себя достаточно автономным, потому что половину не видит. Но телефон — это еще более значимое дополнение. Сейчас, насколько я знаю, в Москве и Минске уже считается правилом не звонить без письменного уведомления: звонок может восприниматься как неприличное вторжение.

Но я говорю даже не об этом. Если в руке или кармане нет телефона, человек может чувствовать себя так, словно у него нет пальца. Были исследования среди молодежи и подростков: уровень дискомфорта и утраты целостности при отсутствии телефона сравним с переживанием поврежденного пальца, которым невозможно пользоваться. Поэтому вопрос о том, как человек выстраивает свою целостность, будет с нами всегда. Обстоятельства меняются, но задача самому выстроить свою целостность остается.

Инструкции, мне кажется, были особенно характерны для десятых годов, но сейчас этот способ тоже истощается, потому что возникает конфликт. Тогда агрессия и страх разрушали человечность, а сейчас ее начинает разрушать механизация. Что происходит с человеком, который выполняет все инструкции, становится очень послушным? Это похоже на советскую ситуацию: если ты лоялен и послушен, то куда девается твоя человечность?

Тревога утраты человеческого постоянно возникает в ответ на определенную социальную ситуацию. Угроза человечности может появляться и при скудости ресурсов, возможностей, при угрозе жизни, и в ситуации избытка. На последней группе из двадцати трех человек только трое не строили дома или не жили в домах, хотя всем было около тридцати пяти лет. Я был поражен тем, как все изменилось и как я этого не заметил.

Кредиты, строительство, заботы диктуют, что нужно делать. Чтобы построить дом, ты должен сделать то-то и то-то. Раньше нужно было ходить в баню, вести определенные разговоры, вступать в партию, не рассказывать лишних анекдотов, не ссориться, быть лояльным. А сейчас нужно быть лояльным стройматериалам, кредиту, банку. Всякий период стабильности может становиться угрозой для незавершенности собственного «я», и тогда сами возможности становятся угрозой.

Если говорить о детях и подростках, то часто они ничего не хотят. Вроде бы благополучные, они готовы, чтобы их посадили в машину, отвезли куда-то, они не протестуют, соблюдают ритм и режим, соглашаются — до поры до времени. Но когда все это истощается, им становится скучно, они не знают, что делать и не могут сказать, чего хотят.

Это знак времени или необходимый этап развития любого подростка? Мне кажется, происходит конфлюенция «я» и ресурсов: ресурсов больше, чем моих возможностей, а автономия оказывается очень хрупкой. Если говорить о механизме, то, возможно, очень увеличивается сосунковая фаза. Мне не нужно специально действовать: я могу насыщаться безопасностью, питанием, удовольствиями, просто растопырившись, и везде будет информация. Я всегда найду то, что меня развлекает, требует очень маленьких усилий и почти никакого риска.

Достаточно сказать, что мне скучно, — и мне дадут другое. Я пролистаю экран и найду, на чем приятно зависнуть. Жизнь не сопротивляется. Все так доступно, что малейшие телесные или эмоциональные усилия, уже сама отсрочка и пауза вызывают стресс. Если я чего-то захотел и это немедленно не удовлетворилось, возникает паника, вплоть до отчаяния. Такие качества, как сила воли, терпение, стойкость, смирение, как будто куда-то исчезают.

Когда я обучаю студентов тому, что такое сопротивление, предлагаю упражнение. В первой части один человек придает другому любую позу, а тот не сопротивляется. Во второй — тоже придает позу, но человек сопротивляется. Понятно, что энергия появляется именно во второй части. Если представить, что весь день я сижу, а кто-то придает мне любые позы, и я не сопротивляюсь, — это удобно, позы могут быть удобными. Но я как будто насилуюсь насквозь и рано или поздно приду к депрессии. А если есть сопротивление, я оживаю.

Был еще любопытный период — конец 90-х, когда появилось огромное количество книг по личностному росту. Родители, особенно мамы, стали воспитывать детей по этим книгам: все разрешать, никаких запретов. И дети столкнулись с вопросом, как вообще обнаружить в жизни что-то важное для себя. Возникало ощущение: если мне ничего не запрещают, значит, я не нужен. Это тоже депривация: мне не с кем встретиться в своей полной силе.

Как вчера красиво сказали, желания ребенка узнаются через желания взрослого. Если у взрослого нет желания, то и собственные желания ребенка становятся недоступны. Вроде бы все можно, никто от меня ничего не хотел, ничего не запрещал и не говорил, что делать. Какая это депривация.

Выделение фигуры на фоне может касаться любого опыта. Это может быть фигура матери: ты видишь не просто кучу людей, а выделяешь определенную фигуру матери. Это может быть фигура ощущения: например, ты ощущаешь, что у тебя в попе кнопка, и вполне можешь выделить эту фигуру. Многие выделяют фигуру боли, потому что ее невозможно не выделить; можно выделить также холод или напряжение. То же самое происходит с мыслью, которая тебя захватывает: она становится фигурой на фоне некоторого хаоса слов и образов в голове. Это способность выделять что-то на фоне, сохранять сосредоточенность и внимание к тому, что происходит. Фактически это структурирование сознания.

Я сейчас вспоминаю свою практику с подростками и, пожалуй, соглашусь: основная жалоба, которую я слышу, звучит так: «Я хочу не работать и иметь много денег. Я уже понимаю, что это недостижимо, а чего я действительно хочу — не знаю».

И самое главное, что я думаю: может быть, сейчас такой этап развития, когда именно конгруэнция оказывается важным, питательным опытом. Возможно, способность не выделять сразу основную фигуру, не бросаться куда-то, а собирать разную информацию — это подготовительный этап к тому, чтобы появилась новая фигура и новый способ структурирования «я». Не через роли, может быть, не через задачи, а через что-то еще.

Мне очень нравится твой цинизм. Я правда думаю, что все действительно разумно. Может быть, правда: думали, аутисты, а оказались — бац — какие программисты. Возможно, это латеральное обучение, которое тоже всегда считалось какой-то ерундой: мол, надо сосредоточиться на чем-то одном и отрабатывать.

Латеральное обучение — это система, когда, помимо конкретного занятия, человеку дают много разной информации. Возникает обучающая среда: ребенок или взрослый просто находится в пространстве, где перед глазами и вокруг него что-то происходит, и он усваивает это фоново. Осваивается не только отдельный навык, но и богатый фон.

— Ты хочешь сказать, что это, возможно, просто длительный преконтакт?
— Может быть. Может быть, сейчас радикально что-то изменяется. И мне кажется, работа гештальт-терапевта — ориентироваться в этом и не уходить.

Тогда от нас требуется новый навык: длительное время быть в преконтакте, быть в этом и поддерживать человеческое, поддерживать существование «я». Поддерживать его вопреки тому, что «я» легко сводится к социальной роли, конструкции или борьбе за жизнь. Поддерживать «я» в условиях длительной неопределенности преконтакта и поддерживать работу, в которой человек сам берет на себя ответственность за выстраивание своего «я» и своего внутреннего мира. Мне кажется, это грядущие задачи.

— Хорошо, спасибо. Мне было очень полезно. Давайте дадим возможность задать пару вопросов.
— Давай, хотя это уже не очень кайфово, но обещали.

Коллеги, как вам? Что вам отзывается? Вы с нами или бросили нас в этом разговоре?

— Я правильно понимаю, что в новых условиях для гештальт-терапевта важны навыки выдерживания напряжения неопределенности? Какие скиллы тогда стоит прокачивать?
— Я бы только добавил, что мы сейчас в основном говорим не об олдскульных клиентах, а о новом поколении. С олдскульными все понятнее: там проблема решений. Я прав?

— Думаю, важны навыки разнообразной чувствительности к своим ощущениям и образам, уважение к ним, потому что они могут возникнуть и уйти. Это не обязательно работа в зоне проб и ошибок, когда мы что-то предлагаем: предложение может оказаться лишним или неточным, мы его отпускаем, берем следующее и смотрим на это. Нужен навык качания на волнах, борьбы с морской болезнью. Меня, конечно, очень укачивает.
— Это другая модель гештальт-терапии, то, что ты сейчас рассказываешь.

Я хотел бы добавить наблюдение к последнему вопросу Светланы о навыках. Я общаюсь с людьми условно 20+ и замечаю, что очень многие из них в терапии, но преимущественно в когнитивном подходе, в CBT. У них как будто другие потребности: нужно быстро что-то сделать, исправить. Это механистический подход: «У меня что-то сломалось — пойду чинить». У гештальта тоже есть свои любители, но это скорее эстеты. Такое у меня личное впечатление.

Потому что вся система мышления такова: многие подростки и дети думают о себе как об аналогах компьютеров, машин. «Как меня надо запрограммировать, чтобы решить эту задачу? Что нужно в себе прокачать, чтобы стать лучше?» Это тоже своего рода расчеловечивание.

— Наташа, а все, о чем ты говоришь, как представлено в нашем гештальт-сообществе?
— Я думаю, это хорошо представлено в фоне нашего гештальт-сообщества. Мы, может быть, пока не очень об этом говорим, но мне кажется, это опыт, который мы нарабатываем. В какой-то степени Ратвин говорит про интенсиональность, Лена Кротиевская — про философское поле гештальт-терапии, Данила самим своим способом существования это воплощает.

— Нет, я конкретно про новое поколение: тридцать и так далее. Они другие, не такие, как мы. Что происходит у них в контексте того, о чем ты говоришь?
— Мне кажется, идет некоторое разделение. Часть людей радостно осваивает дополнительные методики, пытается расширить инструментарий и повысить четкость работы: EMDR, адаптацию разных problem-solving methods. Другая часть обращается к буддизму, ищет телесность и что-то оттуда берет. Мне кажется, пока это происходит через практику и манипулирование.

У меня есть впечатление, что была фаза, которую я хорошо видел: молодые гештальт-терапевты более прагматичны, чем мы. Для нас терапия была еще и идеологией, способом жизни, а для них это достаточно прагматичная профессия. Но сейчас я скорее вижу растерянность. И это прекрасно. Все-таки: что же это такое? Где мы, что мы? Чистый прагматизм не удовлетворяет. Ну заработал я какое-то количество денег, буду работать больше, смогу заработать больше — и что? Мне кажется, важен именно этот вопрос: «И что?»

— Хорошо, давайте отпустим наших слушателей.
— Спасибо за внимание. Спасибо, Наташа. Хорошего всем дня и до завтра.