Меня часто просят мои клиенты, с которыми я работаю: «Можно мы у тебя займемся?» Обычно это большие, важные люди, начальники, руководители в организациях. Поэтому заранее прошу не взыскивать, если я буду говорить так, что вы начнете «заметаться». Мне это природно, я считаю, что это полезно, и многим это нравится. Если вам станет совсем туго, поднимите руку — значит, нужно быстрее, и я тогда ускорюсь.
Я сейчас буду говорить по поводу ситуации человека в современном мире. В прошлом году я выступал здесь коротко и начал рассказывать о том, что вообще считаю важным для людей в организациях. И Марк Розин тогда спросил: «А вы с кем работаете? Вы работаете с людьми или с организацией?» Я опешил. Я привык думать, что организация — это люди. А потом понял: это не вопрос про ошибку, это вопрос методологии. И мы с Марком договорились: сегодня я постараюсь говорить так, как будто организация — это фон для людей, а люди — суть, человек. Это и будет фокусом нашего внимания.
Конечно, это огромный вызов — делать доклад про ситуацию человека в современном мире. Надо быть, не знаю, Махатмой Ганди или Расулом Гамзатовым, кем-то очень великим. В общем, философом. Для меня это тема философская, до-методологическая и тем более до-инструментальная. И в то же время я очень надеюсь, что после моего разговора у вас внутри зашевелятся какие-то практические вещи — то, что вы делаете каждый день, что кормит вас, кормит ваши семьи, дает вам здоровье и радость. Чтобы эти совершенно прикладные, прагматические «штучки» вдруг увиделись с другой точки зрения. Я понимаю аудиторию как каждого из вас по отдельности: сейчас наша «малая ситуация» — это мы, конкретные люди, собравшиеся здесь.
В гештальт-методологии и в теории систем важно, что мы можем выбирать уровень рассмотрения системы. Этот многослойный пирог можно смотреть «внутриорганно», можно смотреть на уровень организма, можно выше. Мы будем смотреть на ситуацию человека в современном мире. Я не знаю, дошел ли до вас анонс выступления в программе, кто-то читал его или нет. Никто не читал — и это отлично: это позволяет мне шире играть. Я написал анонс и ужаснулся его пафосу. Позволю себе его зачитать, чтобы вы поняли, насколько доклад будет не об этом.
Я написал примерно так: «Пафос неразрывности, наиболее полно отраженный в основных положениях теории поля в социальных системах Курта Левина, предлагает нам рассматривать в качестве объекта наших практик именно ситуацию системы клиента». Не клиента и не системы, а ситуацию системы клиента. «Подобная перспектива сложна для восприятия неподготовленного человека, не является классической в культуре общества потребления, так как не носит подчеркнутой инструментальной направленности». То есть от меня мульти- и техники ждать неправильно: их придется самому породить и им возрадоваться, если вы поймете, о чем я расскажу. «Однако смею утверждать, что теория поля, один из базисов современного гештальт-подхода, является наиболее мощным основанием для системы практик, катализирующих внутренние ресурсы организации и индивидуальных клиентов». И дальше: «Твердое знание основ теории поля позволяет избежать имманентных методологических ошибок, присущих другим социально ориентированным школам. Применение принципов теории поля позволяет спланировать и разработать наиболее экономичный и точный вариант работы в целях повышения качества жизни клиента». И финал: «О том, какие главные философские, методологические и практические вызовы современного мира формирует поле нашей практики с позиции гештальт-подхода к развитию и реконструкции качества жизни, будет посвящен мой доклад».
Вот вы и скажете потом, был ли доклад этому посвящен. Когда я стал писать, что хочу сказать, я подумал: как это вообще «бьет»? Сейчас увидим. Марк еще велел: «Давай расскажи про случай конкретный, как оно в современном мире происходит». Мне кажется, это важно. Я не сторонник кейсов, из которых потом пытаются сделать общие выводы. Я хочу, чтобы вы понимали отношения: такое бывает. Мы все знаем формулу «успешные практики», но это легко вводит в транс и ступор.
Я прихожу в организацию, мне говорят: «Да у нас уже были все тренеры, все гуру были. Мы знаем опыт слияния сингапурских банков». Они, например, работают в телекоммуникациях. Я спрашиваю: «Ну и как, помогло?» — «Нет, конечно». Но уверенность от этого не исчезает. Я спрашиваю: «Зачем вы тогда мне это сказали?» И вот здесь начинается работа. Люди впадают в ответный транс: «Ничего себе, что за борзота». Но это и есть вход в реальность.
Я начну, наверное, не с философии, потому что если начать сразу с «пафоса неразрывности», будет тяжело. Начну с применения. Я писал себе ночью, после одиннадцати часов индивидуального консультирования руководителей: человек — древнее животное, он не изменился за тридцать тысяч лет. Волосы на груди растут у лучших самцов, аппендикс у нас есть, плоскостопие тоже — потому что ходить надо бы правильно, а мы ходим неправильно. А вот ситуация меняется с ускорением.
Мы с Наташей разговаривали за завтраком и обсуждали, как сохранить легкость тона в той ситуации, которая сейчас происходит. Клиент мне говорит: «Недавно проверяли воздушную тревогу, этот звук. Впервые я услышал это всерьез. Мерзкое ощущение». Ее же каждый год проверяют, но вот теперь это впервые «дошло в живот». Я говорю: «Та же фигня». И мы обсуждаем с Наташей: «Как для тебя этот год?» — «Еще быстрее стало». Было быстро, казалось, быстрее невозможно — а стало еще быстрее. В гештальте принято считать, что первое, что выходит на экран, вероятно, близко к главному. Для меня это как раз про скорость и про то, что она делает с человеком.
Человек может оплатить консультацию, у него есть статус, привычный круг понимающих друзей. И поменять все это — страшный вызов, потому что это не катастрофа. Когда человек беженец и в дом попала бомба, менять легче: нечего сохранять, все равно нужно все делать по-другому. А когда ты, например, третий человек сверху в министерстве и делаешь ненавистную работу за компенсацию, которую получаешь, при этом в системе с отсутствующими рамками, нормами, правилами и границами, что делает твою работу сомнительно эффективной, — это становится сложнейшим испытанием, особенно для умного человека. Масса факторов удерживает его в этой ситуации.
Этими динамиками сил мы и занимаемся. Я обычно говорю людям, что консультанту важно научиться рисовать большую точку. Это профессионально важный навык: если ты умеешь рисовать большую точку, ты почти состоялся как консультант. А дальше можно рисовать динамическую ситуацию сил: сила к изменениям и сила, удерживающая в прежней ситуации. Очень часто они почти равны по модулю. И мы помогаем людям рассмотреть эту ситуацию, изучить ее, глубоко послушать.
На той скорости и в той системе координат, в которую люди погружены, уровень обесчувствования трудно себе представить. Те, кто занимается телесными практиками, это хорошо знают. Посмотрите, как эти люди двигаются. Может, они двигаются плохо, и не надо у них учиться, а может, хорошо — и тогда это привлекательно. Интересно, как человек сам себя осознает, и часто интерес совпадает с тем, что видно.
Современный западный мир, хотя восточный стремительно приближается к этим критериям моих наблюдений, предлагает обесчувствование как один из стандартов. Это сложный вызов. На уровне индивида человек может принять решение: я хочу это изучить для себя; может быть, я захочу измениться; может быть, я захочу лучше себя слышать.
Почему важно слышать тело? Не потому, что я какой-то особый консультант, который вдруг «заинтересовался телом». Все проще: я знаю основы психофизиологии, знаю, как живут эмоции, и знаю, что эмоции отражаются на уровне тела. А зачем мне знать про эмоции? Потому что эмоции помогают найти дорогу к потребностям.
Есть желания человека и потребности, и это разные вещи. Потребности — это то, что на самом деле надо. Мне нужно утром что-то съесть, чтобы просто двигаться; мне нужен, например, зеленый чай, чтобы чуть ускоряться. А желание — это хотеть очень вкусной еды, красиво, с каким-то особым сопровождением. Это желание, не потребность. Эмоции гораздо точнее напоминают о том, что сейчас происходит с потребностями.
Потребности важны, потому что если человек долго живет, не уважая свои потребности, они совершенно не сентиментально выбивают почву из-под ног. Сколько я езжу на форумы и выступаю, я пугаю людей эпидемией соматизированных расстройств. Сейчас это уже даже неинтересно говорить: больше половины моих клиентов, и чем важнее руководитель, тем чаще он уже доработался до того, что у него в теле что-то отказало. Паническое расстройство — это самое малое. Сейчас приходят с сердцем, с легкими, с почками, с чем угодно, с системными заболеваниями соединительной ткани. Люди доживают до ситуации, где они не удовлетворяют потребности настолько, что психический уровень уже не сработал: человек не поменял ситуацию, и организм начинает «выносить» человека.
У меня была женщина, крупный руководитель в IT-бизнесе. Она не может работать там, где кондиционеры. Для айтишника это означает почти приглашение в лес, в какую-то странную удаленную жизнь. А ей нужно работать в команде: они пишут секретный код для нерусской нефтянки. И вот она просто не может находиться там, где кондиционеры, вообще не может. Мы начинаем изучать ситуацию, потому что приходит не один человек — приходит ситуация одной своей частичкой, вот этим человеком.
Эту женщину направил ко мне собственник организации. Он умный, он был моим клиентом двадцать лет назад. И он сказал: «Не хочу от тебя никакого результата, как ты понимаешь. Не хочу, чтобы она осталась в организации. Не хочу, чтобы она ушла. Помоги девочке, если можешь. Ей плохо. Я думаю, это связано с нашей жизнью в организации». Вот так выглядят управляемые интервенции в мире, где мы верим, что человек в ситуации — единое целое. Это непрогнозируемый мир: ты двигаешь ветер, а сдвигается гора.
Клиенты часто почти шутя говорят из индустриального, тренингового мира: «Какие ожидания? Мы хотим научиться вот этому. Вы можете?» — «Могу». «Как мы узнаем, что научились?» — «Мы ответим на вопросы, будем довольны». Это контрактинговый жанр. Но по-честному все иначе. Можно быть на тренинге, где учили навыку, а главное твое достижение окажется чем-то совершенно другим. В конце вы, особенно если вам понравился тренер, скажете: «Классно, мы научились всему этому», даже постараетесь исполнить «правильное движение». А насколько это воплотится в организации, знают заказчики. И они тоже люди. Нам как профессионалам важно быть честными: реальность сложнее обещаний.
Тело — это площадка, на которой разворачиваются важнейшие события. Тело можно чувствовать, и тогда ты приближаешься к потребностям. И это опасно, потому что возвращает человеку вызов. Средний возраст моего клиента — примерно 35–55, чаще 45–55. Состоявшиеся люди, у которых много сил удержания в ситуации. Но если начинаешь слышать тело, тело может тянуть в опасную сторону. Начнешь всерьез прислушиваться — и оно может подтянуть в какие-то антисоциальные, непонятные, «неудобные» стороны, которые тебе самому могут не нравиться.
И тут я замечаю, как меняется фон, и та же фигура приобретает другое значение. Это очень гештальт-история: на разных фонах одна и та же фигура выглядит по-разному. Красный квадрат на черном — одно, красный квадрат на зеленом — другое. Мой друг, профессор из Киева, политолог, в мирное время — это один человек. А сейчас — совершенно другой: он получил инвалидность на Майдане и все деньги перечисляет в пользу антитеррористической операции АТО, все свои деньги. И говорит, что если бы не был инвалидом, ушел бы добровольцем. Это удивительное событие. И я говорю не просто о человеке, а о человеке в ситуации, о неразрывности связей — вот к этому «пафосу неразрывности».
Что такое этот пафос? Фундаментальные науки к середине XX века многого достигли в внимании к отдельному человеку. Были созданы динамические концепции того, что происходит «внутри», они были признаны достаточно универсальными, и появился инструментарий, позволяющий прогнозировать развитие, динамики, и даже то, что делать, чтобы получить желаемый результат. Это выглядело так, будто все принадлежит одному отдельному человеку.
У меня есть учебник, который мы рекомендуем студентам в курсе гештальта: «Психодинамическая диагностика» Нэнси МакВильямс. Великолепный клинический учебник, описывающий типологические характеристики и их развитие у одного человека. Однако уже тогда было замечено, что эти законы — красивые, логичные, метапсихологичные — не всегда работают, или работают по-разному в разных условиях. А ученый, который верит в теорию, иногда строит эксперимент так, чтобы получить подтверждение того, во что верил вначале. Это известная история: когда эффективность метода изучают представители одной школы, их школа самая эффективная; когда изучают представители другой — получается, что самая эффективная уже другая.
Курт Левин обратил внимание на то, что нельзя рассматривать отдельного человека, потому что он не может жить отдельно от ситуации, отдельно от среды. Метафора простая: человек без воздуха невозможен, его функционирование нельзя рассматривать отдельно от воздуха. Он существует только если обменивается кислородом и углекислым газом с окружающей средой. В широком смысле социальный контекст и социальная ситуация столь же неразрывны. Изучать «отдельного» человека — значит грубо ошибаться. Один и тот же человек не только действует в разных ситуациях по-разному; более того, он сам себе не принадлежит.
Мы очень часто удовлетворяем не наши потребности — и даже не просто «неосознанные» и не персонифицированные потребности. Мы скорее кусочки стружки, которые в магнитном поле ориентируются в соответствии с магнитными дугами. Вы знаете эксперимент: эти «магнитики» выглядят как живые и подвижные, но ими управляют силы, существующие отдельно от них. Ток течет по проводам — а магнитики ершаются. Рассматривать свободу воли магнитиков, изучать их поведение, не учитывая ток рядом — обречь себя на неизбежную ошибку. Поэтому мы заранее полагаем, что ситуация живет вместе с клиентом, и это делает методологию сложной. Я не могу сравнивать клиентов друг с другом — и это тоже вызов.
Я пытаюсь держаться простых вещей, которые вы легко сопоставите со своим опытом и скажете: «Я это знал, он просто повторил». Телеснивание — одно из важных качеств. Рефлексирование — другое, и это не совсем то, что обычно подразумевают под словом «рефлексия». Экспериментирование — третье. Экспериментировать страшно трудно, потому что трудно выбрать малый, исполнимый масштаб эксперимента. Люди хотят как? «Похудеть, не сходя с дивана и ничего не делать, продолжая есть все, что люблю». Так же и с организациями: «Как изменить организацию так, чтобы финансового директора, которого я по каким-то причинам хочу оставить, не трогать, а чтобы все изменилось?» Понятно же, да? А такие запросы — не шутки, это реальность, хардкор. «Финансового директора не трогать, все изменить. Чтобы ни одна сука не уволилась». Я такие проекты не беру. Я говорю: нельзя так с людьми.
У меня был случай: организация с таким запросом исчезла, потом руководитель говорит мне: «Простите, Геннадий …, что-то денег не набрать на вашу клиентскую модель. Давно понял, что хочу переквалифицироваться в … консультанты, но денег нет». Я еще не ответил ему, но постараюсь ответить гуманно. Но суть там была одна: «Мы не верим, что люди могут меняться. Сделайте нам изменения сами». Я говорю: это ваша работа, вы менеджер. «А нам говорили, что вы лучше». Божество, получается.
Еще есть тема реагирования на мир — но это долго. Я обещал простые вещи, и вот одна из них: сейчас все меньше опоры на социально приемлемые нормы. Ее становится меньше и меньше. Уже даже непонятно, на что опираться. В комедийных жанрах это отражают как состояние сознания: «Что еще сделать для геев, чтобы нас не упрекали, что мы не толерантны? Место уступать в метро?» При всем уважении к различиям людей и при всем удивлении тому, как социум обходится с биологическими нормами, видно одно: людям трудно опереться на социальные нормы, и человек становится свободнее. Можно творить — прекрасно. Но вместе со свободой растет тревога, потому что если «я все могу», значит, и ответственность вся на мне. И тревожные расстройства, генерализованная тревога — это то, с чем мы сейчас часто сталкиваемся.
Люди гасят тревогу привычными способами: алкоголь становится таким бытовым инструментом выживания. «Виски 400 на ночь — нормально. И так десять лет, и я могу выживать». Это тоже часть современного поля.
Я писал примеры из жизни индивидуальных клиентов, представителей разных крупных индустрий. У нас же многие думают: если клиент крупный, значит показательный, его нужно уважать. Доходит до смешного: участники групп спрашивают, будут ли в группе люди с доходом больше, чем у них. Это жизнь. И когда я выписал этих «крупных» людей, я понял: главная практическая сложность у них в том, что они терпят в то время, когда хотели бы жить счастливо и легко.
Они говорят: «Как хочется счастливого уголка где-нибудь в тихом месте на природе. Мы даже уже купили участок». И в тот же миг открывается новый проект — и человек вместо легкости начинает ездить проверять строителей, которые «не держат геометрию», и легкость теряется. И так снова и снова.
Чем бы завершить этот разговор про ситуацию? Ситуация человека в современном мире не уникальна в том смысле, что она похожа на то, о чем писали древнегреческие театральные авторы. Человек переживает те же коллизии, потому что то, что близко человеку, относится не к предметам, а к отношениям: к отношениям человека с другими и к отношениям человека с окружающим миром. Это было всегда и будет, пока есть человек. При этом нынешняя «мелкая рябь» нашей скорости может разрушать землю под ногами — Николай Александрович Бердяев предполагал, что так и случится, и на это многое похоже. Но природа и суть человеческой жизни, душевная сторона, от чего зависит счастье и радость человека, от этого меняется не так сильно. Такое мое видение на сегодня.
Спасибо вам за внимание.
