Кливлендская Модель Организационного Развития

Вчера на презентации мне очень понравилось, как девчата говорят: мы не выдумываем, какую компетенцию нам развивать, не составляем план обучения для всех просто так, не делаем огульное обучение. Мы работаем под задачу, под проект. Вот это мне очень нравится. Мне кажется, это вообще-то очень трудно, но в моем понимании это и есть эффективность.

Если есть запрос от бизнеса, нужно на него откликаться, а не стараться придумать какие-то компетенции, потом составлять программу и отдавать ее людям. Мы прокачаем эту компетенцию, а люди скажут, что в это время хотели поработать. Такое на самом деле бывает очень часто.

Дима говорил про доверие и трудный разговор, а я пришел из организационного развития, из организационного консультирования. Но в Кливлендской модели я все-таки вернусь к тому принципиальному слайду. Самая обычная моя работа как специалиста по организационному развитию в клинической модели, с ее присущими особенностями и стилем, — это важность присутствия и использования Self работающим человеком.

В каком-то смысле это педагогика: я показываю руководителям, что им не только не стыдно и не контрпродуктивно, но очень важно опираться на свои личностные особенности. Очень часто у людей есть интроект, такое верование: нужно бесконечно прокачивать то, что у меня слабо, а тем, что у меня сильно, пользоваться даже немного стыдно. Я постоянно с этим сталкиваюсь, и это удивительно. Люди всю жизнь качают несуществующую мышцу.

Человек, скажем, порывистый, инклюзивный, креативный, старается стать более пунктуальным, более обстоятельным. Понятно, ему важно встречаться с кем-нибудь пунктуальным. Но если он слишком уйдет в эту сторону, то потеряет свои способности и будет тратить силы на то, что само по себе не растет.

Следует сказать, что клиническая модель — это часть гештальт-методологии, примененная к организационному развитию и консультированию организаций. Она выросла в колыбели тренингово-консалтингового направления во всем мире. Я не устану напоминать: вижу довольно много новых лиц в этой аудитории, а в большом зале их вообще очень много. Чтобы вы знали и никто не забывал: создателем и первым воплотителем термина «тренинг», использованного в индустриальной среде, является Курт Левин — отчетливый гештальтист, наш учитель в теории поля, в социальных системах и динамической теории поля.

Национальная тренинговая лаборатория — первое место, где тренинг был использован в индустриальном формате для индустриальных задач. Специфика гештальт-подхода определила дальнейшее развитие этого вида практики. Гештальтисты длительное время были довольно маргинальными, сильно увлеченными выполнением задач.

Я сегодня рассказывал Николаю: где-то на рубеже эпох, в конце девяностых, я некоторое время не приезжал к Марку, хотя он давно и много раз меня приглашал. Я перестал приезжать, потому что то, что я рассказывал, люди из тренингового сообщества воспринимали с большой критикой. Они говорили: это очень медленно, это нетоварно; как это продать заказчикам? Наши заказчики циничные, они такому тренингу голову свернут в два счета. Как отсюда получить деньги? Как посчитать эффективность метода? Что ты понимаешь про роли?

В общем, они задавали страшные вопросы, а я не успевал ничего объяснить. Они говорили: никто ничего не понимает про эффективность. Или у вас иначе? Но при этом не слушали. Я думал: почему я должен относиться к тому, что находится вообще в другом пространстве? Да, это нетоварно, это правда. Я сказал Марку: «Я больше не буду ездить». Тогда Марк стал ездить к нам. И он много лет ездил к нам, практически во все программы, которые у нас были.

Потом я снова приехал, оказался в Сибири и понял, как быстро изменилось пространство. Изменилось оно очень благополучно: люди стали затихать и слушать, что я говорю. Я хожу по мастерской, смотрю: люди в одну голову открывают то, что мы уже семьдесят лет преподаем. И это было очень приятно.

Пожалуйста, знайте: мы не ревнивые. Я очень люблю mindfulness, люблю, когда наше awareness, нашу буддийскую, дзеновскую осознанность люди приносят в индустриальное сообщество как совершенно свежее, новое, никому не ведомое открытие. Молодая шпана. Я, конечно, немножко осторожно отношусь к попытке стереть меня с лица земли, я еще не готов возглавить это направление, но приветствую все разумные формы активной протоплазмы.

Мне нравится, когда культурные явления развиваются и продолжаются. Кто бы ни говорил что-то здравое, даже если не ссылается на учителей, не читал книг, а только смотрел YouTube и TED-talks, это уже хорошо. Кто смотрел TED-talk, у того пальцы в рот не кладут.

Основные позиции клинической модели в организационном консультировании и организационном развитии характеризуют ее культуру и методологию. Основная критика со стороны умных, прагматичных людей в адрес гештальт-подхода, такая критика первого уровня, заключается в следующем: «У вас философия, а не то, что можно взять и делать». И ответ: да, совершенно верно, так и есть. Это философия и мировоззрение.

Тогда следующий вопрос: значит, это непрактично? Нет, пожалуйста, не спешите судить. Попробуйте, и тогда на собственном опыте скажете, практично это или нет. По-моему, Эдисон когда-то сказал, что нет ничего более практичного, чем хорошая теория. Кажется, с этим никто не спорит. Но особенно страшно потрогать теорию, которая может зашатать историю твоей собственной жизни.

Можно рассуждать об индустриальной революции — это не относится непосредственно к тебе. Вопрос, купить ли пятьдесят гектаров земли, остается актуальным, но его можно как-нибудь вынести за скобки, хотя для меня это центральный ответ на все вопросы глобальной лекции. Но в наших вопросах нельзя вынести за скобки себя. Пожалуйста, кто хочет выжимку из гештальт-подхода или из дзен и при этом вынести себя за скобки, сразу покиньте аудиторию. Не потому, что я вас не люблю, я вас все равно, может быть, смогу любить. Просто вам, скорее всего, будет здесь трудно и скучно.

Основные культурные и методологические принципы клинической модели многие уже знают. Я знаю, что вчера Витя из РУЦЕ делал презентацию, мы с ним ее готовили и обсуждали. Знаю, что это был успех, людям показалось интересно. Я знаю, что Андрей сейчас будет здесь что-то делать, Саша выступает сегодня, Дмитрий Коркин где-то здесь ходит, Татьяна Владимировна всегда с нами. Вот Алексей, Юля — в общем, ползала наши, всех, конечно, не назовешь.

И еще важно: если вы контактируете со мной или с представителями нашей культуры, совершенно не обязательно становиться гештальтистом, прошу вас. Но если вы найдете что-то, что вам по вкусу, что дополняет ваше мироощущение и миропонимание, берите эту часть, не стесняясь. И не пытайтесь брать то, что вам не по вкусу. Это очень важно. Если вы возьмете три процента из того, что здесь есть, это уже будет хорошо.

Процесс гораздо больше, чем контент. Что это значит? У очень умных и просто умных людей есть соблазн увлекаться контентом, нас увлекают события — как фильмы с Бастером Китоном или экшен. События происходят, и нас это увлекает. Как отдыхает современный менеджер? «Мне надо отдохнуть». Он включает телевизор: насилие, российские и украинские новости, CNN, ТВ-3, порно, спорт. Вот так отдыхает человек. По каналам нагружается какая-то информация, и в основном это контент.

А процесс — это то, что человек кликает и не видит, что он смотрит. И это очень трудно заметить. Знаете, как говорят люди, когда бросают кликать? «Я заметил, что я кликаю». Так же говорят люди, которые вечером не могут заснуть. Мысли крутятся. На работе человек попадает в рабочие ситуации, и мысли гоняются. В чем вызов? Я не могу сейчас пойти и решить эти вопросы, не могу передать их людям. У меня уже готовы какие-то проекты, с кем-то нужно проконтактировать, но сейчас я не могу этого сделать. И все равно гоняю мысли, потому что мне это важно.

Люди приходят с очень серьезной задачей и говорят: «Я не могу заснуть, засыпаю в три, четыре, пять утра». Таких много. Возможность заснуть начинается с того, что человек замечает: «Я гоняю». В какой-то момент он замечает: я лежу и смотрю в потолок, но не вижу ни лампы, ни мухи, которая там есть. С этого начинается возможность заснуть. То есть заметить процесс, как я живу, — начало возможности что-то изменить в ситуации.

Это настолько просто, что трудно поверить, будто здесь есть ответ. И люди хотят отмахнуться: «Да ну, какие глупости, давайте скорее к решению». Но мы занимаемся процессом, тем, что происходит в группе. Я тоже замечаю, какая у нас динамика: не так много людей приходят через пятнадцать минут после начала. Для меня это интересная характеристика, феноменология. Я пока никак ее не интерпретирую, просто думаю: какая интересная группа.

О теории поля и теории систем мы поговорим, когда будем говорить о коучинге. Пока просто знайте, что Курт Левин — автор теории поля, а теорию систем создавали люди, очень тесно связанные с гештальтистской методологией. Берталанфи знал гештальтистов, обсуждал эти концепции и прочее. И Винер тоже наш человек, кто понимает.

Для кого этот перечень хорошо знаком, но вы не знали, что это Кливлендская модель? Нормально, коллеги. Потому что это уже становится элементом одной из культур отношения к миру. Совершенно нормально. Но знайте: есть школа, где в этом направлении варят уже давно и уже много всего.

Второй слайд — применительно к коучингу. Кто занимался коучингом? Не всегда один раз — это еще не коуч. Два раза — уже решайте сами. Я говорю о тех, кто пробовал, хотел бы назвать себя коучем, читал или думал о коучинге, тревожился о судьбе коучинга. У нас тоже очень много людей, которые выучились по книжкам. Женатый на психологе психологом не считается, хотя в нашей стране все практические психологи. Россия — страна победивших практических психологов. Я помню, когда мы вышли с первым учебником практической психологии, прямо в типографии нам объяснили, что мы практические психологи: кто решает вопросы с людьми балбесовыми и неорганизованными, как вы, — там вся практика.

Если вы будете по ходу приносить релевантные примеры и свои реакции, это совершенно нормально. Тогда я буду знать, что мы в одном правильном месте, а вы будете соучаствовать. Я давно верю, что интеллектуальные процессы, связанные с людьми, сотворческие. Любой руководитель это знает: я делаю это с людьми.

Не каждый руководитель это любит. Многие говорят: «Блин, я сам бы сделал классно. Одна проблема: я не могу разорваться. Я вынужден. А прижать пауков я не могу, они же разбегутся, как пауки из банки. С кем я буду работать? Вот я и терплю». Это такой вызов. Но данность такова: мы вместе творим. Насколько же неуправляемо все это поле совместной деятельности. Ты не знаешь, что делают люди в комнате, когда ты ушел, если не поставил специальную камеру. А если поставил — они встревожились.

Основание Кливлендской модели применительно к коучингу, повторюсь очень коротко: коучинг я здесь буду рассматривать как индивидуальную работу. Здесь сидят выпускники Института коучинга: Алексей, Марина Данилова, Ирина, Юля. Есть люди, которые этим занимаются всю жизнь, поэтому, опять же, существуют множественные реальности. Сегодня было заседание Ассоциации русскоговорящих коучей у моего хорошего друга Андрея Королихова. Там свои понятия, своя субкультура. Нормально, когда есть разные деревни и в разных деревнях разные песенки.

Коучингом я буду называть работу в основном с одним человеком, иногда с двумя или тремя, по вопросам и задачам самого человека. Я отличаю это от более тренингового или экспертного подхода, когда у меня есть задача чему-то научить. Я, например, могу научить проплыть двадцать пять метров кролем симпатичного человека, который не умеет плавать. Могу начать с дыхания. Но это не коучинговая, а экспертная задача.

Коучинг в основном строится вокруг задачи и вопроса человека. Пришел один человек или два человека, и у них есть какая-то сложность. Потому что, если несложно, они не идут. Просто не доходят. В первую очередь не из-за денег, хотя говорят, что из-за денег. В первую очередь не хватает времени и мотивации.

Когда мы работаем таким образом, первое основание, о котором хочется сказать в Кливлендской модели, — трезвый экзистенциальный оптимизм. Когда-то я думал, что из всей психологической практики можно оставить одну правильную школу — гештальт-подход. Некоторое время я был именно так настроен, и у меня были удивительно плохие отношения с коллегами. Удивительно и необъяснимо.

Мне не нравилась позитивная психология. Я до сих пор с сомнением отношусь к идеям аутотренинга: «Я не пукну, это не я». Для меня это вот такое... Нет, конечно, воля очень важна. И совсем расслабленный, медузоподобный человек, который только потому, что он медузоподобный, называется гештальтистом, — тоже не мой человек.

Добрые люди спрашивают: «Что помогло вам стать таким великим? Назовите один фактор». Черт, теряется вся жизнь. Уже сама постановка вопроса сложна. Есть сам факт рождения — да, это базовая исходная, это дано. Как у физиков: дано. Если дано все — ну, Бог дал, если хочется привлечь какую-то объяснительную модель. Космос, что угодно. Но это не так много добавляет понимания.

Организмическая саморегуляция — это ведь так много. А управлять-то хочется: мы же здесь собрались для управления, а не просто поговорить о невозможности прогнозировать жизнь. Это был бы совсем непродуктивный разговор. Но если я не верю, что существует организмическая саморегуляция, я совершаю огромный объем практически бесплодных усилий. А если верю, у меня возникает шанс.

Есть классический пример: японцы, дескать, асфальтируют дорожки там, где уже натоптано. Я не был в Японии и не знаю, как они на самом деле асфальтируют, но идея мне понравилась. Мудрый руководитель смотрит, какой бред происходит в организации, и придумывает, как его, немного облагородив, институционализировать. Это теперь называется JAM. Коллеги, простите, я буду называть вещи своими именами — точнее, моими именами. Вы можете прилагать свои. А мы называем это организмической саморегуляцией и мудростью в принятии закона организмической саморегуляции.

Но дальше мы добавляем осознанность. Организмическая саморегуляция — это когда я пристраиваюсь к миру как могу. Честные руководители в порыве искренности так и говорят: «Я просто успеваю пристроиться к тому, что они вытворяют с моими указаниями». Они еще пока вроде не раскололи руководителя. Но не тревожьтесь: и не расколют. Они почти не думают о вас, они думают о себе. Это тоже неприятная новость. Для них вы часто просто точка, камешек в ботинке, который мешает красиво танцевать дальше. В общем, так бывает у всех людей.

К организмической саморегуляции мы добавляем осознанность и пользуемся экспериментированием. Кто был на лекции Эльконина, помнит идею пробного действия. Это и есть наш эксперимент. Базово мы продаем осознанность — гештальтист, оргконсультант, коуч, неважно кто. Товар покупается так себе: полезность непонятна, а проблемы она обещает. И правильно обещает.

Людям хочется, чтобы осознанности в жизни не было, чтобы просто перло. «Можете сделать, чтобы перло?» — «Нет, не могу». «Так и знал». Запрос ведь именно такой: хочется, чтобы дальше перло. «Мне было двадцать два, и в тот год перло. Хочу, чтобы вернулось. Можете?» Нет, не могу. Надо очень точно говорить о границах — административных и прочих. Чего не могу, о том и надо говорить: не могу. Это выращивает доверие. Если я начинаю танцевать: «Можно попробовать, чтобы вас поперло», — это конец. За язык никто не тянул.

Я продаю осознанность. Но зачем она людям? Вы все любите осознанность — а за что мне ее любить? За радость? Не верю. Как только начинаешь осознавать про себя, радости может и не прибавиться. Я перед венчанием решил исповедаться — как занырнул, как нахлобучило меня. Не принимаю ответ про радость.

Можно влиять на свою жизнь, на то, чего хочешь. Это уже ближе: свобода. Свобода немножко есть, но она тяжелая. Когда я начинаю все это видеть, свобода появляется, но внутри я говорю себе: «Ну, надо дальше брать на себя ответственность, раз уж свободный». Можно и не брать, но довольно быстро станет нечего кушать.

Еще говорят: сможешь выбирать. Да, выбор. Но это тоже не слишком радует: плохо или очень плохо, трудно или очень трудно. Такая у нас жизнь. И все-таки, находясь в осознанности, можно хотя бы поймать кайрос — возможность, удачный момент. Хотя и корова ловит свой кайрос: идет, видит траву, ест. Но человек хотя бы знает, для чего.

Знаете, сколько менеджеров хотят вернуться на уровень инстинктов? Они устают от необходимости все объяснять и хотят просто спокойно жить дальше. Мы придумали для успокоения менеджеров, что у животных есть инстинкты и от этого они как-то хуже и тупее. Мне кажется, это большая спекуляция. Но ключевое слово для гештальтистов, когда мы говорим об осознанности, — выбор. Если я действительно признаю, что есть и особенно как это происходит, возникает возможность выбирать. Выборы от этого не становятся легче — и это тоже факт. Некоторая трезвость, трезвый оптимизм: будем продираться на трезвую, смотреть на свою жизнь. Как у алкоголиков: первый шаг из двенадцати — «Я алкоголик».

Мы очень любим экспериментировать. Эксперимент — это маленькая попытка реального действия в направлении желаемого, минимальная, маленькими шагами. Это работает в любом масштабе, в том числе в индивидуальной работе. Чем меньший масштаб выбирает мой клиент, тем больше я его поддерживаю.

Обычно люди хотят большого шага. Сильный человек хочет большого шага, большой хирург — большого разреза. Шутка, но в ней что-то есть. Масштабно все поделал — и вот уже одиннадцать лет переделать не может. Честный взрослый человек потом рассказывает о своей деятельности: так все стандартизировал, что теперь заложник собственного величия. Когда уже нечего терять, говорит честно. И это прекрасная презентация: экспериментировали.

Чего вы смеетесь? Это же соль земли, грустные новости. Почитайте у доктора Фройда о природе смешного: он не все писал глупости, там очень хорошая работа. Я говорю людям правду, а они часто смеются и говорят: «У вас такое тонкое чувство юмора». Фантастика. Мне кажется, я просто говорю правду.

Есть принцип минимизации управленческого воздействия. Чтобы поддержать организмическую саморегуляцию в системе, я минимизирую свое вмешательство, убираю из системы собственную формирующую активность. Чем меньше я могу привнести своей активности, тем лучше.

В личной жизни или в организациях бывает так: все что-то знают, но никто не хочет обращать на это внимание, замечать и тем более что-то с этим делать. Обычно люди обнаруживают: «Не все мне в себе нравится. Зачем я сделал такой поступок? Почему до сих пор так поступаю в этой ситуации? Хорошо бы по-другому». Но тут же: «Сейчас никак, сейчас не об этом. Будем дальше жить».

Феноменологическая интервенция — это наблюдение, данное из модальности: что я видел, что слышал или что чувствовал. Помню, на одной сессии я сказал группе товарищей, что мне с ними страшно. Они меня вообще не хотели расстрелять, но рядом с ними было страшно просто находиться. Они друг с другом что-то обсуждали, и это вроде бы было не в тему. Ну что значит: «Страшно»? Смотрят: мужчина такой, чего бояться-то? Но потом разговор пошел в другую сторону. Имею право.

У кого есть опыт успешного применения феноменологической интервенции — когда вы сообщили человеку или системе, что видели, слышали или чувствовали, и считаете, что эффект был хорошим? Впрочем, мы точные люди: про эффект никогда не знаешь. Можно знать только, понравилось или не понравилось. Это тоже элемент феноменологии.

Попытки оценить эффективность в нашей области — часто расходование денег на ублажение собственной тревоги. Хотите потратить деньги и попытаться успокоить тревогу свою, заказчика или собственника — займитесь оценкой эффективности. «А как иначе? Мы же взрослые люди». Но как оценить ROI на «Черный квадрат» Малевича? Инвестиции, кажется, были не очень большими, копии сделать легко. У меня студент в Тюмени мгновенно нарисовал красный, белый и копию черного квадрата, сделал триптих, даже размер квадрата изменил.

Так же и в отношении людей: ROI на радость, ROI на качество коммуникации. А хочется посчитать копеечку: я напрасно ее потратил или нет? Я богадельню построил или эффективное предприятие? Это нешуточный вызов. Деньги, которые я потратил на так называемое развитие сотрудников, можно было спокойно положить в карман. А тут еще в школе развития сотрудников сообщают, что оценивать эффект мероприятия в общем-то малопродуктивно. Богадельней пахнет. Есть у вас прививка от этого вируса? Чем вы привиты? Голым оптимизмом: вдруг прорвемся?

У нас в Кливлендской модели есть средство: ясность по границам в административных и содержательных вопросах. Ясность, твердость и открытость. Очень важно это прояснять, потому что внутри человека, который представляет себя или организацию, крутятся те же демоны. Один хочет быть уверенным, что инвестирует правильно, и быть спокойным на этот счет. Другой знает, что уверенным быть нельзя. Ни один не побеждает.

Это как идти на свидание: очень хочется, чтобы вот это наконец-то было «то самое». Одна девушка в институте говорила: «Вы пробуйте, пробуйте. Особенно если развелись — не торопитесь сразу, пробуйте». Это опыт жизни, очень важный опыт. Но всегда хочется, чтобы всякий раз сразу было то самое. В работе так же. А быть уверенным, к сожалению, нельзя, даже если придумать математическую модель.

В девяностые у меня был случай: еврейские собственники предложили связать мою зарплату с приростом прибыли. Я сказал: «Мужики, не надо, вам будет больно». Они ответили: «Мы хотим». Я предупреждал: слишком много факторов, не надо связывать результат моей работы с прямым линейным параметром. Я работаю с топами, а они собственники. Но им хотелось выхитрить, по-хорошему выхитрить. Мы танцевали этот танец.

Потом было трудно получить несусветно большие деньги. Я их не заслуживал и честно говорил об этом заранее. Год отдавали, всякий раз возникали сложности, но полностью отдали — раз в семь больше, чем должны были. Им было плохо, они страдали и выбивали из меня душу: мстили за то, что так лоханулись. Но пришить мне было нечего, я их правда уговаривал. После этого я решил: больше мне не надо. Меньше я не возьму и делать не буду, а больше не надо. Бонус не нужен, в совет директоров не надо, никуда не пойду. Это не моя зона ответственности. Хотя в другой момент времени, может быть, и пошел бы.

Поэтому все это надо проговаривать. Здесь же — уважение к сопротивлению. Это отдельный важный пункт, уже почти не относящийся к Кливлендской модели, а скорее основная история Кейт Код.

Уважение к сопротивлению — важная вещь. Я все время делаю интервенции и смотрю, как они приземляются. Мне важно понимать, что происходит с вами: я вас вижу, замечаю, кто сидит в телефоне. Я уважаю вашу самостоятельность: вы можете потом посмотреть, подумать, послушать еще или уйти. Но если я куда-то направил интервенцию, я наблюдаю, как она легла.

В гештальте мы уважаем тело и пространство. Поэтому я, например, взгромоздился на стул. Мы не любим амфитеатры: некоторые конференции просто умерли из-за неправильной рассадки. Людям важно видеть друг друга, и мне важно видеть вас. Хотя я сказал, что сегодня это будет по сути монолог, поэтому здесь не так страшно. Но любому человеку, который выступает перед людьми, важно знать, как приземлилось то, что он приносит. Продавцы это хорошо знают: если ты принес невкусное, зачем нести еще невкусное? Надо хотя бы заметить: «Стой, что-то не пошло. Если хотите и есть время, давайте проясним, что вам не понравилось».

Это наша любимая пицца, но, может быть, у вас здесь вообще нельзя есть пиццу. Как вчера со сметаной: сметана открывается неправильно. На какой ритуал, на какое минное поле ты попал, никогда не знаешь. Индивидуальный клиент, пара, организация — все может означать что угодно. Есть табу. Если скачешь по минному полю как ягненок, потом с колючей проволоки собирают шерстинки. Консультантская работа очень страшная. Кто умеет заниматься реальным сектором — бросайте консультирование. Это самая неопределенная работа: трудно понять, что ты сделал. Строитель построил — может показать. А что я могу показать? Ваши красивые лица? Вы скажете: «Это меня мама такой родила». Душу вашу я сфотографировать не могу. Я почти шучу.

Я не пулеметный работник. В индивидуальной работе я стараюсь занимать пять-десять процентов времени сессии. Иногда на старте вылезаю в двадцать, иногда даже в тридцать процентов, но надеюсь, что в пятьдесят не попадал последние лет тридцать. Слово за слово — не наша культура. Одна из моих задач — предоставить пространство клиенту. А если я работаю с группой, тем более: людям есть о чем поговорить, зачем мне здесь звездить? Моя задача — помочь им поговорить.

В коучинговом формате моя доля — примерно десять-пятнадцать процентов. За пятьдесят минут я в эфире пять-семь минут, хотелось бы надеяться. Я не меряю это по минутам, но ощущение такое. Людям действительно есть о чем говорить. Коллеги, кто работал с людьми, слушал их, рисковал спросить: «Как у тебя дела?» — и остановиться послушать, знают: ты не попадаешь на лекцию, ты слушаешь. Особенно если это за деньги: тогда рассказать еще слаще, каждое слово становится весомым. Человек понимает: он заплатил за это время.

Я это знаю как клиент. Я прямо выдавливаю из себя самое важное, потому что хочу отработать эти деньги. Потом думаю: «Вот блин, как я сам себя жестко напряг». Но в нашей работе очень рекомендую побыть клиентом. Если ты не пробовал, как ты продаешь эти пирожки, которых сам не ешь? Это несправедливо.

Теорию поля я предлагаю понимать как работу с ситуацией. Более глубоко читайте Левина, Эдвина Невиса: там можно утонуть в деталях, это очень интересная теория. Но недооценить значение ситуации — смертный грех. Недооценил ситуацию — потерял все. Как в истории со сметаной: в контексте она имеет значение из вчерашнего дня. В контексте даже комментарий человека, который хотел показаться большим экспертом и, возможно, мог предложить полезные коррекции, способен резануть по самому незащищенному месту другого человека.

История со сметаной — семейная. Есть прекрасная любящая пара, но то, как она открывает банки со сметаной, его темпераментно убивает. Мужчины меня поймут. Это мелочи быта: как она насыпает сахар в чай, сколько песчинок рассыпается. Мужчины рассказывают об этом совершенно серьезно: бесит, как она в очередной раз сыплет сахар мимо кружки, и песок рассыпается. А она говорит: «Ты что, больной вообще? Мы любим друг друга». А он в этот момент умер.

Женщины, мое сердце с вами: нам, мужчинам, нет прощения. Конечно, бывает и наоборот: женщина не терпит, как он что-то делает. Мужики тоже жестко тупят. «Тебе что, трудно носки отнести к стиралке? Почему я их собираю?» — «Я не успел, я не думал, что уже нужно». Ему нужно время, чтобы понять, что грязные носки надо отнести к стиралке. Но ведь все это есть в жизни людей.

Ты никогда не знаешь, с чем заряженный человек пришел к тебе. За него платит организация, а его сейчас убивают носки, и он не может думать ни о чем другом. Я вижу, что он красный, спрашиваю: «Тебя что-то бесит?» Он отвечает: «Бесит». «Не по работе?» — «Можно?» — «Можно». За пять минут человек выматерил все, что мог, потом еще пять минут молча выдыхает — и может вернуться к работе. Это живая жизнь. Потребности стоят в очереди на удовлетворение, толпятся. Мы всегда работаем с потребностями в жизни человека.

Поле можно рассматривать как контекст. Фон — это контекст. Теория поля предлагает нам фигуру и фон.

В организации тоже много этапов проясняющих переговоров. Я люблю проясняться: так мы разминируем пространство. И это повод поговорить по содержанию, не просто договориться о границах. Так мы узнаем друг друга: какие у нас культуры, во что я верю. Когда меня спрашивают: «Как это — планировать на 2021 год?» — я отвечаю: «А как иначе? У меня уже есть запись на 2021 год. Я знаю, что тогда начнется новая группа, и записываю туда людей».

Вера в оптимальность системы сейчас — очень важный и очень трудный принцип. Ко мне приходят клиенты, которые хотят что-то улучшить. Часто это очень организованные, интеллектуальные, уверенные в себе люди. Они не любят советы, но хотят советов и хотят быть уверены, что не зря заплатили деньги. Это самостоятельные люди, которые говорят: «Вы посоветуйте, а я выберу из ваших советов, что воплощать». Они любят подготовленные проекты.

В глубине души они все-таки принимают тот странный, корявый способ работы, который у них есть. Это очень специфические люди. Тренинги для себя они не любят, относятся к ним с подозрением. Для сотрудников несколько лет пробуют, потом перестают: вроде тренинг нормально стоит, вроде бы хорошо, но жалко, что не работает. Надо найти хорошего тренера. Какого? Самого модного уже проверили — наверное, не очень хороший. Значит, нужен совсем не модный, свеженький. Но там будет косячок. В среднем деле много таких сложностей.

Клиент приходит с желанием что-то изменить: либо ему плохо и он хочет, чтобы стало нормально, либо у него и так нормально, но он хочет улучшений, прорыва. В любом случае речь об изменении. И клиенты умные, дерзкие, знают схему: точка А, точка Б; знают, что надо терпеть и работать. Многие уже знают, в каком возрасте хотят иметь определенную цифру, знают эту цифру и где она будет лежать, чтобы можно было не работать. Я очень уважаю эту систему ценностей.

Они понимают меня, когда я говорю, что уже могу не работать. Это хорошие новости. Я люблю работать, и им это интересно: они тоже не хотят просто обрубиться в тот момент, когда смогут не работать. Они проверяют это года два: точно ли могут. А потом понимают, что в Испании скучновато, и решают, например, сделать бизнес с отелями на деревьях. Посчитали бизнес-план — прикольно. Правда, туалет во дворе, но в целом интересно. Человек не может просто остановиться: он отдохнул, понял, что может не работать, — и пошел дальше.

Так вот, новость трудная: я верю, что система в каждый момент своего существования существует настолько оптимально, насколько для себя возможно. Оптимально. А клиенту очень многое не нравится. Он говорит: «Вы что, обалдели, Константин Викторович? Я к вам пришел менять. Меня вот это, это и это не устраивает». А я отвечаю: «Давайте начнем сначала. Я правда считаю, что то, как вы сейчас существуете, — лучшее, что вы можете делать».

Если мы хоть немного об этом договорились, это хорошие новости. Значит, вы не напрасно разрываете себе ноги. Я уверен, что это оптимум. Так мне говорит теория и опыт моей жизни. И при этом я признаю, что вы хотите лучше. Я с вами: мне тоже будет приятно, если у вас станет лучше. Но если мы считаем, что сейчас все оптимально, давайте присоединимся к клубу любопытствующих: как же так получилось, что именно это сейчас для вас оптимально?

Тут становится труднее. Говорят: «Да это не оптимально, это просто хреново. У меня больше нет сил любопытствовать этой чепухой». А я спрашиваю: «Вы правда любопытствовали или просто терпели и пытались изменить?» Честный человек отвечает: «Немножко любопытствовал, но потом терпение закончилось. Я же понимаю, что это бред». Тогда мы возвращаемся к первому пункту: я не знаю как, но давайте посмотрим на то, что есть. Потому что оно оптимально для системы в целом.

Это не значит, что не надо удалять какие-то части системы. Вы вольны принять такое решение. Если какая-то часть вам не нравится, хотя для системы она оптимальна, иногда ее действительно нужно отрезать и выбросить. Бывают части системы, которые мешают: это мертвое, это гангрена. Представьте человека, который ходит с гангреной. Очень странный режим функционирования организма, но он оптимален для этого организма в данный момент. Однако не оптимален в целом. Если удалить гангренозную конечность, настроится новый режим функционирования, который снова будет оптимальным.

Вот такая у нас трезвая, оптимистичная концепция оптимальности системы. Она помогает интересоваться тем, что есть сейчас, снова собираться и смотреть: как мы сейчас существуем? Потому что там опора. Когда люди начинают по-настоящему видеть свое состояние, решения приходят гораздо быстрее. Они не всегда легкие, но вырастают обоснованными, основанными на реальности, на плотной земле, а не на фантазиях.

Педагогика чувств — вот это важная вещь. У меня примерно восемьдесят процентов клиентов — мужчины, и я говорю о педагогике чувств. Мужчины, конечно, очень чувствительные люди, но культурное давление не дает им это проявлять. И это тоже оптимально для нашей системы: такой способ дает мужчинам определенные плюсы. Мужчина понимает, зачем он есть: на нем держится вся система — со всеми Монтессори-садами, икебанами, зумбой, табатой, массажером Василием. Вроде смешно, но на самом деле это очень важно.

Если этого ощущения нет, становится сложнее. Мужчина-художник — ему нужен портвейн, чтобы сжиться с этой концепцией. Ему-то позволено быть чувствительным, но нужен портвейн. Педагогика чувств нужна еще и потому, что я, например, человек нескрываемо чувствительный. Не знаю, только мне так кажется или вам тоже это видно.