Хрупкая стабильность и всепроникающий адогматизм нашего времени

Литальич Павлов выступит с докладом. Давайте вместе прочитаем название центральной части, потому что мне тоже его нужно зачитать. Если вы не знали, вот как правильно готовиться к докладу: нужно придумать яркое название, а дальше можно говорить, собственно, всё, что думаешь. Если название хорошее, всё проходит нормально, а если плохое — ничем уже нельзя помочь.

Давайте оценим моё название. Смотрите, сколько тут всего богатого: «Хрупкая стабильность. Всепроникающий адагматизм. Культура и контркультура в консультировании и психотерапии». «Хрупкая стабильность» — кто бы спорил. «Всепроникающий адагматизм» мне придётся пояснить, чтобы вы смогли разделить пафос нашего времени. «Культура и контркультура» — здесь социопаты уже могут начинать возбуждаться, потому что контркультура — дело интересное. А «в консультировании и психотерапии» — это самая скучная часть доклада. После примеров Данила Несторовича мне примерами не вытянуть, придётся брать чем-то другим.

Коллеги, я ехал сюда, ещё вчера начал думать, даже плохо спал, готовился к докладу. И я понял, что мой сегодняшний доклад — из высокой моды. Вы когда-нибудь видели показы от кутюр? Ходят очень рослые, такого булимического вида девушки: бледные, порой с нарисованными чёрными кругами вокруг глаз — чтобы подчеркнуть красоту. Одеты чем нелепее, тем лучше. На улице так одеться, даже где-нибудь в Петербурге, всё равно не поймут. Поэтому присоединиться к какому-нибудь представителю высокой моды, не являющемуся мейнстримом, очень сложно.

Если вас будет шатать, если вам покажутся чёрные круги вокруг глаз — не удивляйтесь, всё так и задумано. Это такие тренды. Хочется немного пошатать основы, чтобы вы вышли в мир с лёгким ощущением головокружения и расфокусированным взглядом.

Конечно, мне очень понравилась метафора Данила Несторовича про яркую сексуальную жизнь как рефрейминг. Мы сразу с коллегами продолжили, что в этом ключе можно было бы работать и с узниками концлагеря, переосмысливая их опыт, чтобы интеграция происходила мягче. Но речь именно об этом: сейчас я буду рассказывать, а мы посмотрим, насколько вам окажется близка эта высокая мода.

В начале XX века происходили очень важные события в мировой культуре. Накопилась определённая совокупность догм и норм, которые регулировали основную часть жизни. Конечно, всегда были элиты, которые этому не подчинялись, celebrities, как сейчас бы сказали. Они жили по своим законам: золотая молодёжь, декаданс, героин. Тогда всё это не было так распространено, как сейчас, и отношение было другим. Но важно существование в ту пору серьёзного, обобщающего культурного и поведенческого объёма норм и правил.

Существовала религиозная мораль и строящаяся в соответствии с ней нравственность. Мы сейчас с детьми читаем «Детство Тёмы» Гарина-Михайловского, и это очень трогательно: жена генерала отчитывает мальчика Тёму за то, что он бросил камень в мясника. Напомню сюжет, поскольку сам давно не перечитывал Гарина-Михайловского.

Тёма, гуляя с дворовыми мальчишками совершенно другого социального слоя, попал на скотный двор, на скотобойню. Там выскочил разъярённый бык. Мясник, владелец двора, спас генеральского сына, не зная, что тот генеральский сын, а затем надрал ему уши за, в общем-то, парасуицидальное поведение. Тёма воспылал одновременно благодарностью за спасение и ненавистью за то, что его отодрали за уши. Потом он подкрался, затаился возле собственного дома и кинул в мясника камень.

Генерал сказал: конечно, всякому свинтусу-мяснику не положено драть уши моему генеральскому сыну. А мама наругала Тёму: «Ты же неблагодарный. Ты проник на территорию мясника, ты был недобр. Тебе многое дано, а ему мало что дано. Ты должен быть великодушным и вести себя как хороший мальчик, а ты вёл себя как мальчик плохой». Тёму это очень мучило. Он предпочёл бы, чтобы его поругал папа и похвалила мама, но всё было наоборот. Тёма не знал, что есть доктор Фройд. Мы с вами знаем, но это не слишком помогает в бытовой жизни.

Я говорю о том, что были нормы и представления о том, как хорошо поступать хорошим мальчикам и как плохо поступать. Я представил себе сегодняшнего генеральского сына — и понимаю, насколько иначе развернулась бы вся история. Мы часто читаем в газетах о случаях, когда вокруг ребёнка очень важных родителей происходит что-то недоброе. Иной оказывается реакция, а главное — иной смысл приобретают действия в контексте нового понимания происходящего.

Но вернёмся в благословенную пору начала XX века. Тогда, как Сергей Михайлович не даст соврать, происходила революция в области психологии и психотерапии. Тогдашние бунтари и революционеры замышляли то, чем мы сейчас пользуемся, считая это совершенно оголтелым мейнстримом. Тогда зарождались идеи, на которых впоследствии был построен психоанализ.

Но я хотел бы напомнить о творчестве Льва Шестова. Возможно, вы знаете этого интересного человека. Он написал небольшую книгу «Апофеоз беспочвенности. Опыт адагматического мышления». Его фамилия была, конечно же, Шварцман, как у большинства революционеров, — такая условно немецкая фамилия.

Лев Шестов шатал все устои, на которых строилось понимание современного ему общества. В парадоксах, близких к дзен-притчам, ему удавалось показать нелепости всего, на чём это общество стоит. Я не помню все его примеры. Вчера ночью, вернувшись с работы, я рылся, пытаясь найти книгу, но не нашёл. Зато очень чётко помню впечатление от неё: «Ничего себе, вот это бунтарский дух, вот это да. Всё можно, даже ковырять в носу. И с какой-то точки зрения ковырять в носу даже полезно».

Чтобы в полной мере оценить прелесть адагматического мышления, найдите эту книгу. Её несколько раз издавали на русском языке уже после девяностых, можно посмотреть. Почему я об этом говорю? В гештальт-методологии, которую мне очень приятно иметь в качестве основной, есть важный принцип. Я не выбирал эту методологию, но обнаружил, что этот способ переживания мира наиболее мне близок, поэтому я его практикую и им живу. Мне приятно разделять это с коллегами, чьё поведение и система ценностей также во многом близки мне. Не тотально: есть удивительные гештальтисты, совершенно для меня другие. Но это прекрасно, потому что подтверждает наш принцип о существовании большого многообразия.

Так вот, есть принцип динамического равновесия. А про поле ещё проще. Я люблю простые определения: самое простое определение культуры — это совокупность небиологических ограничений поведения. Представляете? Совокупность небиологических ограничений поведения.

Например, биологически хотелось бы харкнуть на пол в Эрмитаже, но что-то не велит. И это что-то, в самом грубом виде, мы договорились считать культурой. Культурный человек не делает чего-то, что в своей звериной природе он мог бы захотеть сделать. Конечно, существуют и тонкие формы: условности, небиологические ограничения. Если мы заходим в маршрутку, кто проходит первым — кавалер или дама? Правильный ответ: ни кавалер, ни дама в маршрутку не полезут. Культура — очень тонкая история.

Однако наше универсальное определение позволит вам с лёгкостью ориентироваться в вопросах культурологии: вы сможете отнести одни события к культурным, а остальные — нет. Что такое контркультура? Это диаметральная противоположность доминирующей культуре. Контркультура может принимать разные обличия в зависимости от того, какова доминирующая культура.

Вот здесь сложный участок. Вы почувствовали высокую моду, но она ещё даже не началась. Если доминирующая культура — это адагматизм, как в постмодерне, собственно, и есть, то контркультурой становится догматизм. Коллеги, кое-кого в зале это должно порадовать.

Недавно я ходил в Лондоне с Малкримом Парлеттом на прекрасную выставку визуального искусства, она называлась Infinite Mix. Это было много залов, в которых показывали отдельные короткие ролики. Если бы нас попросили описать их сюжет, примерно два-три ролика мы бы, думаю, осилили. В трёх-четырёх приличные люди постеснялись бы описывать сюжет. А в остальных вы бы поставили вопросительный знак или неулыбчивый смайлик, потому что сюжет трудный.

Например, на английской свалке качаются на ветру деревья: сеточка, заборчик, летает мусор. И заунывный голос за кадром поёт по-английски: «Плохи дела у меня, я потерял её». И так длится минут семнадцать. Видите ли, это культура. Лондон — это культура, коллеги.

В общем сознании ведь известно: хорошо, если на баночке модного красивого средства или хорошей одежды написано «Лондон», «Нью-Йорк», «Париж». А если «Амстердам» — это вообще хорошо. Но кто понимает про моду, тот понимает: Лондон — это культура. И с сожалением или с радостью мы видим, что эта культура прыжками бежит к нам. Где-то мы даже опережаем общемировые тренды.

Зайдите в Эрарту, Музей современного искусства, он здесь неподалёку. Нормально, я чувствую себя в Лондоне. То, что представлено там, — это наша современная культура, самый передний её край. Мы вынуждены назвать её адагматической. Когда в изображении быка главную часть занимают яйца, то есть тестикулы быка, я, конечно, с детства понимаю, что это важная часть быка. Но подобное изображение я с детства не относил к проявлениям искусства. Когда я рисовал такое в детстве, учителя делали мне замечания, потому что в советское время была культура догматизма. Сейчас же доминирующая культура — это культура адагматизма.

И мы имеем очень интересную ситуацию. Позавчера мы с некоторыми коллегами — Алексеем Михайловичем Демьяненко, Леонидом Леонидовичем Третьяком, Сергеем Михайловичем Бабиным — были на круглом столе. Мы обсуждали с известными в городе людьми из области психотерапии некоторые события, которые сейчас происходят. И вот сидят признанные в сообществе люди и обсуждают, как мы относимся к закону о психотерапии, который в очередной раз обсуждается. Удивительное единодушие: мы надеемся, что он не будет принят.

Как это понимать? Сидят мастодонты, люди, определяющие мейнстрим, и говорят: «Мы надеемся, что закон не пройдёт». Ничего себе — какая-то ползучая оппортунистическая оппозиция внутри нас. Будто в крепости завёлся лазутчик. Но нет: это адагматическая ситуация. Ключевая культура сейчас — адагматизм, и мы шатаем эту дилемму. Мы полагаем, что догматический контркультурный выпад, который предпринимается чиновниками, будет вреден для развития нашей системы. Представляете, какой парадокс? И это вовсе не шутки, это наша реальность.

Догматические, упорядочивающие конструкты сейчас рассматриваются нами не как опоры, а как ограничители. Удержать такое противоречие внутри себя — всё равно что выйти на улицу от кутюр. Посмотрите сегодня Fashion TV, чтобы понять, о чём я говорю.

Позволю себе зачитать фрагмент прежнего текста. Особенности патоморфоза невротических расстройств, кратко обозначенные нами выше, клинические наблюдения и анализ социокультурной среды позволяют предложить в наиболее общем виде новую, адаптированную к условиям современности модель понимания механизмов формирования неврозов. В основе развития невротического комплекса мы, разделяя мнение ряда современных авторов, предполагаем хроническое неудовлетворение некоторых весьма разнообразных потребностей.

В качестве ведущего нового феномена, если угодно — существенного обстоятельства, предопределяющего специфику формирования невроза в современном западном обществе, включая Россию, мы предлагаем рассматривать выраженный дефицит сфокусированности на процессе жизни как таковом. Дефицит сфокусированности на процессе жизни как таковом.

Скорость информационных потоков и темп жизни в обществе стремительно растут. Детализация упала. Мы работаем в мегаполисе на трёх-четырёх работах одновременно. Описание природы у Аксакова современные дети читать не могут: затянуто, мало действия. Никого уже не удивляет человек в метро с наушниками в ушах, одновременно читающий журнал, а теперь — гаджет. В моде солнцезащитные очки со встроенным в один глаз мини-телевизором: не упусти важную информацию. Средства жизни доминируют над смыслами жизни. Я думаю, что во многом именно так и происходит.

Чтобы в моих докладах было всё-таки немножечко что делать: ну что, я напугал — какой смысл? Молодых людей пришёл зачем-то напугал, а им ещё жить. Надо хотя бы, как Данил Несторович говорит, замуж — хотя бы по переписке. Я, кстати, точно не уверен, что замуж по переписке — худший вариант замужества. Мне кажется, нужно индивидуально спрашивать: как вы к этому относитесь, что в вашей увлекательной, интересной жизни даёт вам радость?

И вот это и есть гештальт. Представляете, насколько это оптимистический ответ всему тому ужасу, которым мы с Сергеем Михайловичем можем заливать очень серьёзным, плотным, концентрированным раствором. Потому что выбор таков: либо не видеть и не смотреть, либо видеть и ужасаться. Но есть ответ: что же делать?

Курт Гольдштейн, один из основоположников гештальт-подхода, говорил: не адаптация, а выработка новых норм. Вот правильный ответ. Выработка новых норм, создание норм, адекватных тому, что происходит сейчас. Это огромный, амбициозный проект. И, по сути, каждый из нас отвечает перед собой, перед обществом, перед близкими людьми, перед соратниками по идеологии за выработку новых норм. Мы отвечаем и за то, в каких подгруппах, в каких субкультурах мы эти нормы вырабатываем.

Это совершенно дзен-практика. Гештальт-подход с удовольствием возвращает гражданам ответственность за их жизнь, и мы себе с удовольствием эту ответственность возвращаем. Если я в ответе за всё это, то могу присвоить и результаты. Это хорошая новость.

Как же это делать? Мне кажется, опираясь на наши основные базовые принципы работы. Прежде всего — на принцип безоценочности, который мы называем феноменологией. Когда я гляжу на феномен, я стараюсь видеть феномен и только потом, отделяя свои оценки от наблюдения, полагаю оценки. Не «какой-то урод идет», а «идет человек, одетый вот таким совершенно специфическим образом». А урода я сам породил.

Я сегодня ехал в такси, и таксист все двадцать пять минут рассказывал о том, какие все вокруг уроды. Как в фильме «Брат». Я буквально хотел спросить, не состоит ли он в родственных отношениях с тем нью-йоркским таксистом. Я еще не написал обратную связь в «Яндекс.Такси», но непременно напишу, потому что не считаю, что должен был бесплатно останавливать этот поток интересных интерпретаций.

Если бы этот таксист накопил деньжат и обратился за помощью, я бы первым делом обратил внимание на то, как различаются феномены, наблюдаемые им, переживания и оценки, которые порождаются в результате сочетания феноменов и переживаний. Это хорошая, интересная работа, построенная на любопытстве. Я не могу удержать любопытство; мы здесь с Данилом Несторовичем на совершенно одной базе. Это делает меня зависимым от моей работы, и я продолжаю ее делать.

Впрочем, это радостная зависимость. Большинство зависимостей — это же радости, понимаете? Я зависим от секты булочников, например: они подсадили меня очень давно, и я ем их продукцию вообще на всех континентах. Я уже молчу о том, насколько мы все на самом деле управляемы водой. Вода — это одна единая молекула, очень специфический полимер. Она настолько мощная, что заставляет нас регулярно к ней приближаться, брать ее в себя, некоторое время носить с собой. Мы есть эта вода. Через некоторое время она покидает нас, не спрашивая нашего желания. Понимаете, насколько мы во власти самых простых вещей? Алексей Михайлович демонстрирует: она просто требует, требует… А вы говорите — природа вещей.

Так вот, феноменология — это то, на чем можно стоять. Конечно же, еще принцип неразрывности. Вот вода — это про теорию поля. Мы все — это поле, части поля, мы все элементы всего. Соответственно, через воду мы связаны друг с другом.

Я помню, как когда-то к нам приехала Тина Фанвайк из Амстердама и рассказала, что мы объединены воздухом, которым дышим. Некоторых людей тут же стошнило: они просто поняли, что, блин… Когда будете ехать домой в метро, вспомните, что у нас очень много общего с гражданами и эта среда нас объединяет. На самом деле мы, конечно, неразрывно связаны друг с другом и культурными феноменами — ничуть не меньше, чем воздухом.

Это интересная, тонкая история. Наблюдение за тем, насколько мы слиты с собственной субкультурой, — удивительно полезное наблюдение для любого человека. Гештальтисты предлагают профессионально обратить внимание на эти слитости, и тогда возникает возможный выбор — результат нашей феноменологической, экзистенциальной терапии, которой и является гештальт-подход. Когда я замечаю свою слитость с чем-то из окружения, из среды, появляется возможность выбора. А дальше — эксперимент, сложная последовательность действий с возможностью изменить свое поведение.

Ну и, конечно, то, что мы делаем, происходит и реализуется в диалоге. Его можно описать как пафос недеяния: у терапевта нет задачи что бы то ни было делать для клиента. Но есть задача быть совершенно определенным, специфическим образом — в интересах того, чтобы представлять пространство встречи.

Опять упомяну Данила Нестеровича. Спасибо тебе, дорогой: ты в Facebook напечатал прекрасный, на мой взгляд, пост о том, что делает терапевт в терапии. Многие сотни людей сделали репост и лайкнули. А написал ты, что вообще ничего-то не делаем, потому что человеку нужно прийти и с кем-то быть. И это не купишь за деньги, а за деньги небольшие купить — это какая-то совершенно фантастическая роскошь.

Вот эту роскошь мы предлагаем профессионально, совершенно не мистически, с природным любопытством и в надежде на то, что каждый наш клиент — и мы в том числе, потому как вменяемый, не террористически ориентированный терапевт сам потребляет свою терапию, ходит в терапию, чтобы не пополнять ряды всевозможных экстремистов, — сможет в результате этой практики вырабатывать новые нормы. Они нам, конечно же, понадобятся в стремительно меняющемся современном мире.

Спасибо вам за внимание. Если есть вопросы или короткий отклик, сделайте это прямо сейчас.

Спасибо вам большое, это было очень интересно. Я в последнее время как раз много думала о том, что происходит в мире, о разных оппозициях, и вы укрепили мою уверенность. Большое спасибо этой конференции за то, что в такой доброжелательной обстановке и достаточно понятным языком дается новое знание, и за то, что вы есть.

Спасибо, Мария. Спасибо, Кирилл Сергеевич: это добрый дух нашей конференции, без этих людей ничего бы не было. Спасибо большое, дорогие друзья. Спасибо, Михаил Михайлович. Спасибо большое.