Исторические корни и перспективы развития Гештальта

Дорогие друзья, уважаемые коллеги, для меня всегда честь выступать перед столь высокой и профессиональной аудиторией. Нехорошо сравнивать людей по профессиям, но мне кажется, что люди помогающих профессий заслуживают самого высокого уважения. Мы, коллектив Восточноевропейского гештальтинститута, занимаемся реконструкцией качества жизни и снимаем шляпу перед всеми, кто пришёл сегодня уделить время и внимание вопросам, актуальным для нас уже много лет.

Двадцать лет — много это или мало? На фоне чего проходили эти двадцать лет? Нас интересуют не только исторические корни, но и перспективы. В эти дни гештальт-подходу, нашему основному методу, исполняется примерно 70 лет. Мы всё-таки гештальт-институт, возможно, даже подчёркнуто рафинированный гештальт-институт. Кто-то отсчитывает историю раньше — от знаковой работы Фредерика Соломона Перлза «Эго, голод и агрессия», вышедшей более 70 лет назад. В ней он пересматривал основания психоаналитической теории, доминировавшей тогда в мире практической клинической психотерапии и психологии.

Фриц был бунтовщиком, и о его деятельности можно рассказывать много. Но первые научные работы и доклады, связанные с гештальт-подходом, относятся приблизительно к концу 40-х годов прошлого века. К тому же периоду относятся и известные национальные тренинговые лаборатории Курта Левина, о деятельности и достижениях которого вы наверняка знаете. То есть гештальт-подход с нами уже около 70 лет.

С самого начала наш метод отличался большой амбициозностью — впрочем, как и многие основные методы, возникшие в XX веке. К моменту появления гештальт-подхода мир всё ещё находился под серьёзнейшим влиянием новаторской тогда идеи открытия бессознательного, ставшей для нас уже совершенно привычной. Конечно, это было переоткрытие: многие тысячелетия люди практически пользовались идеями бессознательного. Сейчас мы заново открываем для себя основы шаманизма и других традиционных методов, если угодно, помогающих профессий. Вопрос — в технологиях помощи.

Но, безусловно, гений Фрейда, переоткрывшего и осветившего идею бессознательного, давшего ей полную рациональность, был одним из главных влияний до середины прошлого века. И это влияние до сих пор очень существенно. Чтобы на фоне столь великой идеи возникло нечто новое, необходим был пафос.

В 1951 году был основан первый в мире гештальт-институт — Нью-Йоркский гештальт-институт. Фредерик Соломон, Лаура и их коллеги создали его вместе. Через несколько лет был основан Кливлендский институт. Это американские идеи, однако важно понимать, что основывали и создавали гештальт-подход в Соединённых Штатах далеко не всегда американцы. Сам Фриц был иммигрантом из Европы. Через Южную Африку, где в сотрудничестве с премьер-министром Яном Сматсом, автором холистического подхода, он основал первый в стране психоаналитический институт, Фриц Перлз переехал в Соединённые Штаты. Там он познакомился с Гольдштейном и другими великими практиками и идеологами середины XX века.

Розмари Вулф, один из историков гештальт-подхода, напоминает о его исторических корнях. Для нас важно, что гештальт-психология известна всем присутствующим. Кто ничего не знает о гештальт-психологии, поднимите руку, я хочу вас видеть. Спасибо. Очень хорошо. У вас есть шанс сильно развиться. Думаю, вы не единственный человек, который этого не знает, но единственный, кто поднял руку. Аплодисменты тем, кто поднял руку: у вас действительно есть шанс развиться.

Напомню вам известную картинку: девушка и пожилая дама. С одной точки зрения видишь молодую кокетливую женщину, с другой — старуху с отчётливым восточным носом и даже бородавкой на нём. Или изображения, в которых можно увидеть либо лица, либо вазу. Соотношение фигуры и фона — один из наиболее известных моментов, которые вспоминают, когда думают о гештальт-психологии. Но о её пафосе поговорим чуть позже.

Розмари Вулф вспоминает и феноменологию. Это очень интересный метод, объединяющий родоначальников гештальт-подхода и психоаналитиков: все они учились у Брентано. Если кто-то любит сложное чтение, с удовольствием отсылаю вас к книгам по феноменологии: там вы найдёте много материала для размышлений.

Экзистенциализм — если феноменология напоминает немецкое тяжёлое блюдо, то экзистенциализм — лёгкую французскую, специфическую и элегантную кухню. Из неё выросли более поздние плоды либерально-демократических идей, которые питают нас и сегодня. Ещё один восточный корень гештальт-подхода — дзен-буддизм. Наблюдая некоторый крен западной рациональной мысли, гештальтисты возвращали практиков к тому, что давно было известно в буддийских монастырях. Короткие интервенции гештальт-подхода во многом связаны с дзен-практиками.

Все эти основания гештальт-подхода были полны пафоса. Пафос — это дух высоких амбиций, надежда на то, что мы как специалисты, занимающиеся своим делом, можем влиять на общество, на мир, на других людей. Сегодня прозвучат замечательные доклады, и, надеюсь, вы сможете в полной мере оценить, жив ли этот пафос до настоящих дней. На мой взгляд, он очень даже жив.

Однако я хочу ненадолго вернуть вас к началу становления нашего метода. Когда зрелый гештальт-подход и его основы были сформулированы несколько позже, в 70–80-е годы, представителем Лос-Анджелесской школы, гештальт-ассоциации Лос-Анджелеса Робертом Резником, были выделены три ключевые, бенчмаркинговые особенности подхода: теория поля, диалог и феноменология. В знаменитом интервью, данном Малкольму Парлиту, безусловному духовному лидеру гештальтистов наших дней, Роберт Резник говорил, что единство этих трёх элементов составляет основу методологии гештальт-подхода.

В теории поля содержится пафос неразрывности. Современная жизнь человека в обществе полна приглашений и соблазнов к всевозможным схизмам и диссоциациям. В клинической аудитории я позволю себе использовать именно такие представления. Живя в мире, полном людей, в мегаполисе, мы порой вынуждены ощущать одиночество. Кому знакомо одиночество в метрополитене? Я вместе с вами. Нет лучшего места, чтобы уединиться, нежели метрополитен.

Это очень странное и удивительное событие: рядом с тобой стоят несколько людей, ты можешь их ощущать, они пахнут, но ты можешь быть очень далёк от них. Ты пахнешь по-другому, и они это чувствуют. Но это чаще всего не создаёт оснований для близости. Напротив, такое обстоятельство делает переживание одиночества ещё более острым.

В кабинете консультанта немолодой дядечка показывает девочке картинку — явно карточку Роршаха, пятна, в которых можно представить всё что угодно, — и спрашивает: «Девочка, что ты видишь?» Она отвечает: «Вижу пожилого мужика, который демонстрирует мне карточку Роршаха». Вот это замечательное и неопровержимое феноменологическое наблюдение.

Если вы хотите что-то сказать, говорите громко, чтобы я мог на это отреагировать. Это совершенно нормально: не то чтобы это лекция в строгом смысле слова, скорее некоторые размышления вслух.

Феноменология напоминает нам, что есть очевидные вещи, на которые мы в жизни нагромождаем массу интерпретаций. Не то чтобы интерпретация — это плохо: она полезна, важна, нужна и практична. Однако нельзя забывать чистый материал, из которого получаются наши обобщения, интерпретации и выводы. Если человек теряет доступ к живому материалу, который встречается ему в жизни и дан нам в ощущениях, то, по большому счёту, у него нет шансов что-то изменить в своей жизни. Только возвращение к сырому материалу наблюдений, ощущений и восприятия даёт такую возможность.

Если бы у нас было время попрактиковаться, я показал бы вам на опыте, насколько часто мы оказываемся в плену предуготовленных интерпретаций и выводов, насколько развито у нас мастерство навешивания ярлыков. В гештальт-подходе пафос очевидности считается одним из центральных: мы напоминаем об очевидном.

К концу 80-х годов гештальт проник в Российскую Федерацию, тогда ещё Советский Союз, и некоторые из наших старших товарищей стали знакомиться с этим методом. Однако происходило это несистематически. Систематическое знакомство с гештальт-культурой на советском и постсоветском пространстве началось в 90-е годы. В 1991 году был основан Санкт-Петербургский гештальт-центр, первый гештальтический центр в Санкт-Петербурге. В 1996 году из него возникли сразу две организации: Санкт-Петербургский институт гештальта и Восточноевропейский гештальт-институт.

На наш взгляд, это совершенно нормальная тенденция: из одной клеточки получаются две, четыре, шесть, восемь. Деление, почкование — природные, естественные законы. В 1996 году был основан Восточноевропейский гештальт-институт, и с тех пор мы этим занимаемся.

Фредерик Соломон Перлз когда-то сказал, и мне очень нравится эта фраза: «Гештальт слишком хорош, чтобы использоваться только для здоровых людей». Почему это важно? В некоторых аудиториях считается, что всё клиническое, всё, что хорошо для больного человека, более весомо и дороже того, что хорошо для здоровых людей. Мы так не считаем. Вообще отношение гештальтистов к здоровью и болезни достаточно гибкое. За эти три дня вы сможете познакомиться с разными субкультурами гештальтистского клинического видения.

Для нас важно и то, что с самого начала, будучи представителями гештальт-подхода, мы понимали: можно работать с разными категориями людей и решать очень разные задачи. Мне посчастливилось быть лично знакомым с Эдвином Невисом, который, к сожалению, умер несколько лет назад. Он был одним из первых соратников Фрица Перлза и одним из первых людей в Кливлендском гештальт-институте. Вспоминая первые годы, когда гештальт вышел на просторы мировой науки и практики, он говорил об очень больших ожиданиях. Они, конечно, хотели реформировать педагогику.

Пол Гудмен, который вместе с Фрицем и Хефферлайном написал наш гештальтистский кирпич теории и практики гештальт-подхода, был пламенным оратором и пламенным демократом. Он написал замечательную книгу «Growing Up Absurd» о том, как в школах выращивают детей для общества, основываясь на совершенно противоприродных и абсурдных принципах. Люди, которые задумываются о методах воспитания и честны с собой, порой и сегодня приходят к парадоксальным определениям. Я слышал, например, что школа — это официальный способ законсервировать человека, включение которого в общество до некоторых пор слишком неудобно для самого общества, и отсрочить стадию его активности.

Гештальтисты расшатывали основания очень интересных, как будто очевидных вещей. Здесь следует вспомнить Элиота Шапира, который работал в самых социально депримированных районах и был директором школы, где ученики приходили на занятия с оружием. Такие школы, говорят, существуют и сейчас в капиталистическом мире, и это страшно даже представить. Но сложные места, конечно, есть.

Элиот Шапира попал туда как бунтарь: его фактически отправили возглавить эту совершенно провальную школу в качестве наказания. Но он собрал всех: полицейских, родителей, членов местных сообществ, представителей всевозможных организаций этой территории. И, подобно нашим гениям педагогики, в частности Макаренко, через некоторое время достиг величайших результатов: его школа добилась выдающихся успехов. Это известный социальный эксперимент.

Мы много практикуемся со здоровыми людьми. Гештальт — совсем не только психотерапия, а клиническое направление — лишь одно из направлений. Очень известно гештальт-консультирование для здоровых людей, у которых есть масса вопросов. Думаю, в этой аудитории нет необходимости подробно останавливаться на том, чем мы можем заниматься. Гештальт замечательно применим в работе с детьми, семьями, организациями. Сегодня вы услышите доклады людей, которые знают об этом не понаслышке.

Например, в апреле, в следующем месяце, состоится конференция Международной ассоциации специалистов гештальта в организационном развитии, а также конференция одного из крупных гештальт-сообществ, посвящённая социальному активизму как феномену в гештальт-подходе. Мы понимаем, что способы и формы влияния идеологий и практик на нашу жизнь могут быть максимально эффективными — наряду с привычным для нас способом влияния на одного конкретного человека или малую группу людей.

Я вынужден это прокомментировать. Сейчас я разделяю работу с одним конкретным человеком, которая часто составляет основу нашей работы в кабинете. Пришёл человек, и его можно увидеть как одного человека. Но можно увидеть его как представителя социальных подгрупп и сообществ. Так видеть и так работать гораздо сложнее, но только так работа с человеком становится гораздо богаче и, как мы считаем, правильнее.

Несколько слов следует сказать о философских и методологических принципах гештальт-подхода. Мы опираемся на саморазвитие. Это важная демаркационная линия, отличающая нашу философию и методологию от многих других методов, хотя и не от всех. Мы верим в организмическую саморегуляцию, и это порождает склонность к практике с минимальным воздействием.

Я верю, что чем меньше влияю на систему клиента, тем больше шансов, что она разовьётся в том направлении, в котором ей следует развиваться. Поэтому я сознательно уменьшаю степень своего влияния на систему, выбирая точечные, прицельные, отдельные, малые, специальным образом подготовленные направления для интервенций. Я не претендую на могущество в отношении системы клиента. Я преклоняюсь перед её самоорганизацией и способностью приспосабливаться к изменяющимся условиям. Это очень важно.

Я знаю, как люблю учиться в жизни, много учился и хорошо знаком с соблазном знания — соблазном знать и понимать. Мы замыслили также, видимо, амбициозную идею создания метаконструкта, который позволил бы специалистам помогающих профессий увидеть своё место в континууме. Сейчас, по разным оценкам, существует от 600 до 900 школ и методов — оформленных, названных, появляющихся в индексах цитирования. А неоформленных, конечно, гораздо больше. Вчера мы с Сергеем Михайловичем и коллегами собирались на координационном совете Российской психотерапевтической ассоциации и почти по-доброму шутили о некоторых существующих рядом с нами методах. Иногда творчество коллег, желание обозначить своё присутствие и создать что-то новое уходят далеко за пределы здравого смысла.

Многообразие школ, методов и подходов, выражающих уникальность своих авторов, требует систематизации. У Карла Линнея была похожая проблема: он наблюдал биологические виды и систематизировал их во многом по внешнему сходству. Затем появился Чарльз Дарвин, и система обрела другие основания. Мы задумались, что могло бы стать основой унифицированного взгляда на помогающие профессии и на всё многообразие практик, существующих вокруг нас.

Так возникла идея континуума самоподдержки. Мысль очень простая: в зависимости от того, сколько самоподдержки есть у системы клиента, необходимо определённое количество помогающего влияния. Исходя из этого можно размышлять о большей или меньшей эффективности тех или иных способов помощи в каждом конкретном случае. Я говорю в целом о помогающих профессиях.

Понятно, что если речь идёт о реанимационных мероприятиях, когда человек находится в бессознательном состоянии, уповать на самоорганизацию уже поздно и несвоевременно. То же можно сказать о сообществах и обществе. Сейчас всякий, кто включает телевизор, видит ужасные картины: где-то идёт война, куда-то бегут несчастные обездоленные люди, оставшиеся без крыши над головой. Здесь необходимы совершенно чёткие, ясные и активные действия, чтобы упорядочить ситуацию. Парадоксальная теория изменений здесь работает в ограниченном режиме, применимы другие способы влияния.

Это большая красная зона — мы обозначили её цветами, чтобы не путаться, как в сигналах светофора. Синяя зона — средняя, в ней находятся случаи средней степени сложности. Здесь для парадоксальной теории изменений гораздо больше места, потому что опора на себя становится основным ресурсом для людей синей зоны. Если же люди хорошо саморегулируются и их ресурс самоподдержки велик, мы попадаем в зелёную зону. Там существуют здоровые граждане, которые также хотят развиваться. Им не требуется столько управленческих и решительных действий, сколько более страдающим согражданам.

Те, кто интересуется реконструкцией качества жизни и хочет иметь больше оснований для глубокого понимания собственной практики, могут найти в литературе множество интересных источников. К счастью, люди продолжают писать, а мы всё меньше зависим от бумаги: многое доступно на электронных носителях, и доступность информации возрастает.

Позволю себе зачитать завершение собственных идей из одной из моих статей о перспективах развития. Мы сформулировали несколько важных вопросов, ответы на которые предопределят рисунок жизни профессионального сообщества в обозримом будущем. Какова задача гештальтиста: помогать в личностном развитии или лечить? А может быть, и то и другое? Как относиться к симптому? Будем ли мы измерять эффективность терапии или решим наконец, эффективность чего именно мы собираемся измерять?

Идея симптома — тоже очень интересная история. Большая часть армии специалистов помогающих профессий видит перед собой простую задачу: избавить клиента от симптома. Клиентом при этом может быть организация, отдельный человек или семейная система. Другая большая часть коллег считает, что симптом — не то, что требуется убрать, а некоторый подсказчик, советчик, направление для дальнейшего исследования. В этом континууме вы также вольны находить своё место.

Это давно назревшие вопросы, и для ответа на них понадобились метапозиция и создание новой методологии. Такой методологией стала реконструкция качества жизни. Если ресурс самоподдержки у клиента мал, если это красная зона, гештальтист скорее приблизится к диагностически-экспертному полюсу: будет более отстранён, менее диалогичен, более склонен применять техники и лечить. Здесь уместна прагматическая модель.

Чем больше у клиента способностей к самоподдержке, то есть чем ближе он к синей и зелёной зонам, тем больше феноменологии и меньше активности терапевта. Здесь скорее подходит концепция личностного роста, нежели терапии. На арену выходят феноменологический романтизм и парадоксальная теория изменений. Пока симптом не уродует жизнь системы клиента необратимым образом, мы будем относиться к нему как к проводнику, важнейшему знаку, позволяющему сориентироваться в динамике важности, потребностей, смыслов и ценностей системы клиента. В более тяжёлых случаях нужно активно облегчать страдания, а затем, по мере улучшения, включать более феноменологические практики.

Вопросы меры и границ применимости тех или иных подходов относятся к техническим и лежат за пределами данного размышления. Будущее помогающих профессий — в формировании мультифокального способа отношения к ситуации, которая привела к нам клиента. Нужно отказаться от попытки понять случай в рамках одной отдельной школы — будь то динамическая, когнитивно-поведенческая или экзистенциально-гуманистическая школа психотерапии либо консультирования. На смену монокультурному пониманию случая должно прийти понимание через призму реконструкции качества жизни.

Этот вызов ставит наше сообщество перед крайне сложным выбором. Многим из нас придётся признать собственную неосведомлённость и узость компетентности, многим — изменить мировоззрение. Всем нам придётся задаться вопросом: готовы ли мы в интересах эффективности работать над созданием единой методологии или предпочтём остаться в удельных княжествах школ и методов?

На мой взгляд, этот вызов, сформулированный несколько лет назад, сохраняет актуальность и сейчас. Мы видим одновременно тенденцию укрепления удельных княжеств и тенденцию поиска совместности, взаимодействия. Сегодня вы услышите Михаила Михайловича Решетникова: он будет говорить о психоанализе. Мы давно дружим и радуемся тому, что неинтерпретативный психоанализ становится всё более похожим на хороший гештальт-подход.

В третий день конференции мы проведём совместный круглый стол с Дмитрием Викторовичем Ковпаком. Мы очень рады, что когнитивно-поведенческие коллеги переоткрыли для себя идею mindfulness, которая по сути является ничем иным, как awareness, то есть осознанностью, на которой мы стоим. Хорошо, что коллеги приближаются к нашим методологическим базисам: это даёт основание всё более внятно говорить о совместности.

Мне бы очень хотелось, чтобы наша конференция стала пространством для обсуждения различий. В первую очередь я призываю вас говорить о различиях в видении ответов на те или иные вопросы. Именно проговаривая наши различия, мы получаем единственный шанс найти общие базисы для нашей, безусловно, полезной работы. Спасибо большое за внимание.