Здравствуйте! Вас приветствует видеожурнал «Психотерапия в России». Меня зовут Кирилл Шарков. Мы представляем вашему вниманию наш очередной выпуск. Психотерапия — относительно молодая для России дисциплина. Впервые специальность врач-психотерапевт появилась в Советском Союзе не так давно, в 1985 году. С тех пор прошло почти 30 лет. Что изменилось? Что представляет собой психотерапия в начале 2010-х? Какие перспективы есть у данной дисциплины в России и в мире в целом? Тема нашего сегодняшнего выпуска — прошлое, настоящее и будущее психотерапии в России. Об этом мы говорим сегодня с нашим гостем в студии, врачом-психотерапевтом, кандидатом медицинских наук Леонидом Леонидовичем Третьяком.
На первый взгляд вопрос может показаться банально простым, но все же: что такое психотерапия и что такое психотерапия лично для тебя? Ремесло, наука, искусство или, может быть, что-то другое? На этот вопрос у коллег нет однозначного ответа. По крайней мере, есть определение, которое признано общепринятым: это психологическое воздействие одного человека на психику другого человека и через психику — на весь организм больного. Такое классическое определение. Для меня психотерапия может быть определена и в терминах гештальт-подхода, гештальт-терминологии: это осознавание способа удовлетворения потребностей. Наша задача в этом случае учебная, и она соединяет все три элемента, которые были перечислены: науку, искусство и ремесло.
Если расставлять приоритеты, то для меня самый важный — это, конечно, ремесло. Потому что это транслируемое знание, а любая практика должна быть транслируемой. Прежде чем выйти на уровень искусства, важно освоить основные элементы ремесла: техники, способности, профессиональные навыки. Некоторые способности даются, можно сказать, от Бога. Способность к эмпатическому пониманию, способность схватывать то, что происходит в глубине другого человека, интерес к этому — на мой взгляд, это во многом передается генетически и не может быть просто научено. Поэтому важно, чтобы человек выбирал специальность, которая подходит ему по личностному профилю.
Что касается науки, то это уже следующее направление. Когда стали переносить в психотерапию элементы науки, впервые с этого стартовал психоанализ — как попытка научного анализа психических процессов. Сейчас это поведенческие направления, доказательная психотерапия, доказательная психиатрия. Но эта тенденция пока только развивается, и мы еще не можем говорить о том, что психотерапия полностью стала научной специальностью. Поэтому я бы сказал так: это ремесло, которое со временем может стать искусством и которое стремится к тому, чтобы стать научной специальностью.
Если говорить о развитии психотерапии в России, то нельзя не коснуться исторического контекста. Официально специальность психотерапии в России существует, как уже было сказано, с 1985 года: она была определена приказом Министерства здравоохранения, и была выделена особая медицинская специальность — врач-психотерапевт. Но если говорить о психотерапии как форме практики, то у нас есть огромная архаическая традиция, еще донаучная. Подобного рода практикой занимались знахари, в той или иной степени священники, вообще духовная сфера. В практике целительства, народной медицины, знахарства существуют большие традиции, и ряд встроенных ролевых ожиданий от психотерапевта уходит корнями в глубокую древность.
Если же говорить о научной психотерапии, то есть о психотерапии, которая базируется на фундаменте психологии как науки, на философской базе и на базе клинической медицины, то ее появление относится к концу XIX века. В России она связана прежде всего с личностью Бехтерева, который ее популяризировал, а также с личностью Осипова Николая, который стал популяризировать психоаналитический подход. Надо сказать, что в начале века психоанализ в России был очень популярен, и Русское психоаналитическое общество способствовало распространению этих знаний среди психиатров и психотерапевтов. Осипов, Лурия, Выгодский частично имели отношение к этому движению.
Но в конце 20-х — 30-е годы, вследствие того что общество было идеологизированным, на психотерапию наложили запрет. Потому что думающее, способное принимать ответственные решения население не нужно тоталитарным правителям. Большевистский эксперимент был завершен сталинской диктатурой, и она запретила все формы психотерапии, которые хотя бы немного выходили в область идеологии. А если мы работаем как психотерапевты, мы работаем с мировоззрением человека. Без мировоззренческих основ мы ничего не можем в человеке изменить.
Соответственно, с 30-х по 70-е годы психотерапия находилась в таком состоянии, когда разрешены были только гипнотерапия и аутогенная тренировка. Все, что заходило в область идеологии, познания, механизмов познания, способов мышления, так или иначе находилось под сильным идеологическим давлением. Ведущая роль в это время принадлежала Ленинградской школе психотерапии, которая пыталась сохранить традиции именно патогенетического воздействия, то есть воздействия на причины психических расстройств или личностных дискомфортов. У нас развивалась медицинская модель психотерапии, и представители Ленинградской школы пытались привезти и, так скажем, социализировать те направления психотерапии, которые существовали на Западе, в интегративной модели личностно-ориентированной психотерапии. Это продолжалось вплоть до образования медицинской специальности врач-психотерапевт и до конца 80-х годов.
В конце 80-х начался бум психотерапевтических направлений, привезенных отцами-основателями. Карл Роджерс, Вирджиния Сатир, многочисленные представители гештальт-подхода, авторы направлений нейролингвистического программирования, психодраматисты стали приезжать сюда с визитами и непосредственно передавать свою практику, умения и знания. Надо сказать, что это отставание в развитии психотерапии, которая на Западе продолжала развиваться с начала века, с появления фрейдовского психоанализа и до нынешнего времени, у нас еще не преодолено.
Одним из самых главных последствий этого стало влияние на культурные ожидания населения, на ролевые ожидания относительно того, что можно получить в результате работы с психотерапевтом. На Западе психотерапия заняла свою нишу в ряду помогающих практик, в том числе выйдя за пределы медицинской области — в управленческие, организационные сферы, в семейную психотерапию и так далее. У нас же она во многом осталась в рамках медицинской модели, в рамках медицинской специальности. Кроме того, ролевые ожидания стали очень неясными. Особенно это проявилось в конце 80-х годов, когда представления о том, кто такой психотерапевт, формировались одновременно под влиянием практики Анатолия Михайловича Кашпировского и представлений, основанных на медицинской модели психотерапии.
Соответственно, наш клиент не всегда понимает, на что он может рассчитывать, обращаясь к психотерапевту. Если пациент хирурга примерно представляет, как будет выглядеть операция, то психотерапевт не всегда может изложить план предполагаемого вмешательства внятно, четко, гарантированно и предсказуемо. Даже ролевая модель обучения английскому языку предполагает определенные этапы, и эти этапы уже встроены в ожидания населения. А в связи с тем, что психотерапия у нас относилась к области малопонятного, таких ожиданий не возникло в той мере, как в других помогающих практиках. Люди нечетко представляют, чем отличается психотерапевт от психиатра, от психофармаколога, который занимается лечением, от психолога-консультанта, чем психологическое консультирование отличается от психотерапии и так далее.
Хотя условное деление, при котором психотерапия здоровых называется психологическим консультированием, а психотерапия страдающих пациентов — собственно психотерапией, на мой взгляд, искусственно. И в том и в другом случае, если мы берем практику и методику, это всегда психотерапевтическое вмешательство. Но именно политические факторы повлияли на ту неясность, которую мы, как специалисты, транслируем и с которой до сих пор сталкиваемся.
Человек часто не способен понять, как работают механизмы отчуждения. Для этого и существует специальный профессионал — психотерапевт, который разными методами приводит самого человека к себе же, к лучшему знанию себя, к большей целостности. Мы можем тренировать какие-то отдельные свои качества, часто за счет других, и тогда эта целостность нарушается. Чтобы посмотреть на себя со стороны — не просто взглядом другого человека, а именно профессиональным взглядом, который знает систему защит, систему совладаний, знает, как организуются более-менее типовые психологические конфликты, знает культуру исследования внутренних областей человеческой души, — за этим человек, собственно, и обращается. И это он получает в психотерапии.
На мой взгляд, можно достаточно четко сказать, что именно может быть улучшено в результате психотерапии. Во-первых, общее функционирование: уровень здоровья и заботы о себе может возрасти. Во-вторых, возможно чисто симптоматическое улучшение. Если мы берем неврозы, панические атаки, столь распространенные фобии, невротические депрессии, то они вообще не лечатся без психотерапии. Либо человек попадает в условия, где что-то способствует его изменениям, кто-то становится для него интуитивным психотерапевтом, или какая-то ситуация его лечит, либо он обращается к специалистам, либо болеет годами. Это его выбор.
Кроме этого, улучшается личностное функционирование, здоровые отношения, прежде всего — работающая функция личностных границ, когда человек существует в условиях баланса между потребностями других и собственными потребностями. Этот здоровый баланс выравнивает его социальное функционирование. Он может начать с клинической проблематики, а перейти к улучшению семейного функционирования или социального функционирования в целом. То есть этот диапазон сам человек определяет для себя. Но психотерапия как раз полезна в узнавании и нахождении собственных потребностей, в установлении адекватных личностных границ, которые позволяют человеку достигать своих целей и быть в гармонии с самим собой. Диапазон здесь может быть от выздоровления до улучшенного функционирования.
Если говорить о том, каким образом такие глобальные процессы последних десятилетий, как финансово-экономические кризисы, развитие техники и технологий, а также миграционные процессы, влияют на психическое здоровье населения и на развитие психотерапии, то здесь картина двойственная. С одной стороны, жизнь становится лучше и веселее, но скорость процессов возрастает. Допустим, тот же денежный перевод становится все более простым и быстрым. У людей возникает своеобразная нарциссическая иллюзия возможностей обращения с объектами. Человек может что-то сделать в своем планшете, вывести свою корпорацию на IPO, и что-то случится, хотя физически это никак не проявляется. Это происходит в виртуальном пространстве. Соответственно, способ замены объекта становится все более простым.
Во всем мире наблюдается рост депрессий, в том числе депрессий, связанных с тем, что эти нарциссические объекты часто утрачиваются и теряются. Нарциссический объект — это то, от чего зависит самоуважение человека. Соответственно, его самоуважение становится все более виртуальным и все более привязанным к социальным достижениям. Человек может, с одной стороны, привязываться к этим достижениям, а с другой — начинать считать, что он может так же виртуально заменить жену, мужа, вообще все поменять. Становится легче это объектное манипулирование.
При этом сам человек оказывается включен в эти социальные процессы, и объем виртуального стресса возрастает. Физически ему ничего не угрожает, но его эмоции реагируют так, как если бы финансово-экономический кризис действительно угрожал его существованию. Ничего страшного, возможно, не случится: потеряется какая-то сумма денег, он останется в тепле, как правило, не будет голодать. Но стрессовую нагрузку это все равно несет, потому что наш психический организм считывает угрозу этим нарциссическим объектам как угрозу самоуважению.
Человек начинает эксплуатировать самого себя, относиться к себе как к объекту собственных достижений, выжимать из себя максимальную эффективность, производительность, внутреннюю оптимизацию. Соответственно, сокращается время ночного сна, сокращается время, которое проводится вне структуры, все становится расписанным по часам. Даже такое явление, как пробка в мегаполисе, способно вызвать сильное напряжение и переживание стресса. Поэтому объем такого виртуального стресса возрастает в разы. Это очень легко проверить, если уехать куда-нибудь в деревню, пожить какое-то время на природе и почувствовать, насколько это проще, чем жить в мегаполисе.
Но, с другой стороны, современный человек уже не может жить вне социальных структур, потому что электричество, коммуникации, все это привязано к финансовым механизмам. Человек включен в системы, которые представляют транснациональные корпорации, государства и так далее. Существуют различные системы навязанного спроса и навязанной эксплуатации. И эта эксплуатация решается за счет биологического организма. Мы наблюдаем парадоксальную ситуацию: качество жизни, по идее, должно расти, но количество психических расстройств, связанных с неудовлетворением и стрессом, тоже постоянно растет. Потому что человек эксплуатирует свое биологическое начало ради стремления к социальной значимости. Это и есть основная дилемма и основной парадокс постиндустриального, глобализирующегося мира.
Есть и еще один момент — смешение культур и слом стереотипов. Ломается модель нуклеарной семьи, ломается модель семейно-супружеских отношений, расширительно трактуются принципы морали. Кроме того, определенная часть населения, как наверху, так и внизу социальной лестницы, теряет моральные ориентиры. Потому что моральные ориентиры можно легко подменить. Наше общество — это культура продаж. Все можно продать, все можно заменить: можно заменить органы, можно заменить место проживания. В глобальном мире кажется, что мы просто существуем на планете Земля и все взаимозаменяемо. Но это не совсем так. И то, что мы не можем действительно продать, выторговать и отодвинуть, ограничено одним универсальным ограничителем под названием смерть.
Люди часто живут как бессмертные существа. И если они живут таким образом, то, конечно, платят за это тем, что все время откладывают жизнь: мы еще поработаем, еще заработаем на это, на это и на это, а жить уже будет некому. Потому что человек, по сути дела, работает на бархатные подушечки, которые потом понесут за его гробом.
Если говорить о различиях в специфике психотерапии в разных регионах России и СНГ — в Петербурге, Москве, странах Балтии, на юге России, на Дальнем Востоке, в Сибири, — то эти различия, безусловно, есть. Я уже упоминал, что чем ближе к мегаполису, тем более дифференцированным становится спрос. Кроме того, в контексте предыдущего вопроса стрессовая нагрузка для жителя, допустим, Северо-Запада намного выше. Здесь и климатический стресс, и небольшой световой день, и пробки, и плотность населения. Здесь много стрессовой нагрузки, как раз связанной с достижением, которая и обуславливает необходимость такого специалиста и такого спроса. Неврозы — закономерный спутник современного мегаполиса, который сам по себе является, в общем-то, таким компульсивным неврозом: к стольки-то быть там-то, к стольки-то быть там-то, а я не хочу быть там-то, а надо быть там-то. Уже закладываются основы невротического конфликта. Человек существует, отжимая из себя максимальную эффективность.
Если мы берем южные регионы, то там большое значение имеют традиции. Это касается и юга Европы, и югоевропейской территории России. Люди больше доверяют традициям, там более патроналистский уклад. Соответственно, психотерапевт встроен там как носитель опыта. Он должен быть, возможно, по-другому одет, должен выдерживать определенный дресс-код, что в глобальной цивилизации мегаполисов уже не так важно. Кроме того, отличие регионов состоит в преданности традиционалистской культуре. Соответственно, человек на юге должен быть больше вписан в культурный контекст. И проблемы там немножко другие. Это касается семейных взаимоотношений. Это та область, где встречается традиционная культура и культура глобального мегаполиса.
Вообще везде, где Церковь встречалась с азиатской культурой, совершенно другими были способы договора. Мультикультурализм, толерантность традиционно были более высокими в Российской империи. Если говорить о востребованности тех или иных подходов, то более востребованы те формы помощи, которые соответствуют культуре, пропагандирующей опору на себя и более анархическую организацию общества. Допустим, гештальт-подход очень хорош для людей с невротическими расстройствами, которые внутренне зажаты и нуждаются в свободе. Но если мы берем зависимого пациента, алкоголика, наркомана, у него как раз все хорошо с внутренней свободой, но плохо с ответственностью. И поэтому в этом случае более востребован когнитивно-поведенческий подход, который имеет оттенок дрессуры, привития определенных ценностей, ресоциализации, потому что любая культура — это результат некоторого принуждения.
В данном случае выбор метода определяется клинической задачей. Невротику, может быть, и хороша гештальтерапия, зависимому больше подойдет когнитивно-поведенческая психотерапия. Там, где важно разобраться в своей эмоциональной сфере, та же когнитивная терапия депрессий тоже подойдет. Может быть, человек ориентируется на более глубинную внутреннюю работу, но в нашей российской действительности психоанализ, на мой взгляд, может занять нишу скорее эксклюзивную. Потому что у нас, в отличие от западной культуры, которая более обсессивно-компульсивная, больше следует культуре педантизма, общество пока устроено иначе. Может быть, когда-нибудь оно изменится так, что будут полностью соблюдать все правила и нормы общественного общежития, никто ничего не будет нарушать, нигде не будет ничего договариваться, нигде не будет особых условий, хотя на такой огромной территории это не всегда и возможно. Тогда, может быть, мы сместимся в сторону западных предпочтений.
А пока у нас побеждают методы, которые, если посмотреть на популярность методик, не следуют жесткому правилу о том, каким должен быть человек. Та же самая гештальтерапия, разные формы гуманистической психотерапии, в которых минимален патернализм и больше доверия к самоорганизации человека, к особой человеческой роли. Поэтому экзистенциально-гуманистическое направление, безусловно, здесь лидирует. Но чем больше появляется в обществе структуры, тем больше возрастает запрос и на структурированные формы терапии, к которым относится, допустим, когнитивная терапия. Чем больше потребность общества в глубине, тем более востребованной становится глубокая степень рефлексии, которую может предложить психоанализ, — глубокое осознавание собственных интенций. Но это длительно, и психоаналитический сеттинг не всякий русский пациент выдержит.
В современных условиях глобального мира надо еще раз подчеркнуть, что ценность психотерапии как услуги в нашем обществе обесценена. Наш потребитель еще не знает, чего ожидать и что он может получить. Из этого складывается ряд вредных мифов. Допустим, один из мифов состоит в том, что психотерапия неэффективна, хотя исследования эффективности в массовом потребительском сознании почти не представлены. То есть априори человек уверен, что это неэффективно. Кроме этого, психотерапевты часто предстают в роли корыстолюбивых вздоимцев. При том что за услуги другого рода люди готовы вполне платить, наше общество очень часто настроено по отношению к специалисту помогающих профессий так, будто он должен. Юристу или адвокату должны за специализированные знания. А психотерапевт часто еще и врач, а врачи сами поддерживают мазохистскую культуру, где он должен служить.
Но есть очень простой и работающий закон: потребитель находит то, что ему нужно. Однако культура потребления тоже формируется культурой общества. Соответственно, чем больше популяризированы знания о различных направлениях психотерапии, тем более высокодифференцированным становится спрос. И, конечно, наш клиент все еще любит магические способы исцеления, которые вообще не предполагают персональной ответственности. Гипноз, нейролингвистическое программирование, какие-то эзотерические техники, в крайнем случае системные расстановки. Быстро, качественно, поменялась жизнь на корню. Это относится вообще к общественным ожиданиям: создать, заработать миллион очень быстро. Не идти путем западных экономических систем, когда голландские тюльпаны выращивали пять поколений голландских фермеров, усовершенствуя технологии. Нет, у нас нужно быстро. У нас вообще культура подвига, которая не предполагает планомерного, равномерно распределенного во времени усилия, тренировки.
Соответственно, часто психотерапевты обслуживают этот невротический запрос общества на быстроту и скорость в ущерб эффективности. Очень часто нам трудно выдерживать свои границы, нам, психотерапевтам, по отношению к этому невротическому запросу: я хочу быстро и сразу. А сформированного рынка психотерапевтической услуги пока нет. Поэтому побеждают те направления, которые этот спрос частично реализуют, но не всегда в пользу эффективности. Очень часто это игра в психотерапию. Попробовали это, попробовали это, попробовали это. Это как если бы вы пришли в автошколу, попробовали водить, бросили, на пятом занятии пошли бы заниматься английским языком, а потом еще чем-то другим. И в конце концов не могли бы ни ездить, ни говорить, ни писать, ни работать на компьютере, а просто ходили бы от курса к курсу.
Поэтому выбор направления связан еще и с типологией человека. Если вы выбрали то, что вам близко, допустим, по душе, и это совпадает с клинической задачей, значит, вы угадали.
Если говорить о психотерапии начала 2010-х, о том, насколько в России популярна и распространена услуга психологического консультирования или психотерапии и насколько высока культура психотерапевтической помощи у россиян, то, на мой взгляд, эта культура неуклонно растет. Растет и уровень подготовки психотерапевтов, для которых формируются специальные институты, где они могут получить дополнительные, углубленные знания, профессиональную супервизию, помощь, участвовать в конференциях профессионалов, на которых идет обмен мнениями. Методология все больше отшлифовывается, с одной стороны. С другой стороны, население становится более образованным, наше общество становится более открытым, и происходит культурный обмен в глобальном мире, когда люди уже примерно представляют, чего ожидать в случае обращения к психотерапевту. Эти ролевые ожидания с каждым годом становятся все более четкими и ясными, а рынок психотерапии — более прозрачным и строящимся на научной основе.
В России сейчас представлены различные специалисты: врачи-психотерапевты, психиатры, психологи, психоаналитики, коучи, тренеры и многие другие. На мой взгляд, рынок не только чрезвычайно разнообразен, но даже, я бы сказал, разношерстен. И если давать рекомендацию потенциальным клиентам, как не запутаться и не ошибиться при этом выборе, на что ориентироваться, выбирая себе психотерапевта, то, во-первых, я повторюсь: выбирать важно сердцем. Есть такое психоаналитическое понятие — трансферентное ожидание. Оно состоит в том, что мы переносим модель нашего отношения к людям из прошлых отношений, и в этих отношениях мы многие вещи определяем интуитивно: нравится, не нравится, подходит, не подходит. И этому очень важно доверять, потому что эта система отрабатывалась миллионами лет эволюции.
Второе — это наши прошлые модели, наш опыт, который, как правило, не врет. Поэтому важно ориентироваться на то, чтобы человек был хороший, чтобы у вас при общении с этим человеком рождалось доверие, но, конечно, не безграничное. Ограниченность доверия можно определить и следующими критериями. Хорошо, если человек занимается разным, но все-таки у него должны быть определенные акценты, должна быть специализация. Если это клинический психотерапевт, психиатр, который одновременно коуч, практик эзотерической медицины, психоаналитик, гештальтерапевт, когнитивно-поведенческий терапевт и еще все остальное, то, скорее всего, он ничем не занимается хорошо, потому что невозможно заниматься всем. Все-таки должны быть акценты.
Я сам, допустим, могу практиковать три направления психотерапии: гештальт-подход, когнитивную терапию и эриксоновский гипноз. Более-менее знаю выстроенные модели отношений. Но даже в рамках этого я должен делать определенный выбор. И вообще они строятся на психотерапевтическом контракте, то есть на взаимно согласованных усилиях сторон. Как вы выбираете тренера по фитнесу, как выбираете преподавателя английского языка, парикмахера, примерно так же лежит в основе и выбор психотерапевта. Вы доверяете человеку, вам приятно с ним общаться, и вы видите, можете оценить его профессиональное мастерство.
Если говорить о прогнозе на развитие данной практики, о том, как изменится профиль обращаемости населения к психотерапевтам и как изменится сама психотерапия, скажем, через десять лет, то прогнозы вообще дело не очень благодарное, но можно экстраполировать ситуацию. Во-первых, глобализация и конфликт между традиционной моралью и транскультуральными глобальными ценностями будут только нарастать. А это, соответственно, конфликты поколений, сложности в семейных отношениях. Этот спрос будет нарастать в связи с кризисом традиционной семьи и отсутствием опоры на моральные ценности. Это объективный процесс, связанный со смешением разных моральных ценностей, или, как мы говорим, интроектов, то есть некоторых представлений, полученных извне, из культуры. Если эти представления противоречивы, это будет порождать конфликты в семьях. Что, собственно, сейчас и происходит, потому что устойчивые традиционалистские модели, которые вырабатывались столетиями, в современном обществе уже неэффективны.
Во-вторых, возрастает запрос на скорость. Он частично невротический, но частично задается темпом обмена информацией в современном мире. Поэтому психотерапия, на мой взгляд, в том виде, как мы ее представляли еще в 80-е годы, клиническая, стационарная, с больничными койками и так далее, конечно, отомрет. Современное общество не нуждается и не может поддерживать такой объем регрессии и одновременно такой объем дискомфорта. Уже сейчас мы видим, что становятся востребованы новые формы психотерапии: скайп-консультирование, дистантная психотерапия, различные вмешательства, которые опосредуются техническими средствами. Технический прогресс не стоит на месте, и, возможно, вот эту уникальность встречи, человеческой встречи, мы частично потеряем за счет технологий. Такая технологическая составляющая будет развиваться, и мы увидим и дистантных психотерапевтов, и голограммы, и что-нибудь еще. Причем это недалекое будущее.
Второй тренд взаимосвязан с первым. Чем более технологическим будет общество, тем более востребованными становятся эксклюзивные формы, которые возвращают нас к гуманизму, к гуманистической задаче. Как Георгий Гурджиев когда-то говорил, современное общество тренирует в человеке личность, а наша сущность будет скучать: скучать по контакту с природой, по человеческому общению. Надо же когда-то отдыхать от нарциссической нагрузки. И вот для того, чтобы вернуть человека себе, будут востребованы психотерапевты, которые ведут человека в простое. Этот тренд мы тоже сейчас видим. Психотерапия на природе, марафоны, группы, которые проводятся с элементами ландшафтотерапии, ухода в горы, ухода в поля, различные ритуалы инициации, которые востребованы нашим бессознательным. Такие психотерапевтические путешествия, если хотите.
То есть это будет видоизменять сферу услуг. Будут стандартные, стандартизированные дистантные формы психотерапии, востребованные обществом потребления. С другой стороны, будут формы такой архаической психотерапии. Как бы ни боролись наши коллеги с целителями, это мистическое ожидание сказки, чего-то нового, что переродит человека, будет так или иначе востребовано. Как оно будет реализовано — в эзотерической практике или в юнгианском психоанализе, я не знаю. Но думаю, что это будет все более востребовано.
И еще один момент. Возросшее количество экспериментирования с химическими веществами приведет к росту зависимости неизбежно. Тоже возникнет специальный спрос, связанный с избавлением от зависимости. Мы наблюдаем это на примере роста, допустим, потребления героина в нашем обществе. В советском обществе героин и прочие наркотики были маргинальным явлением. А в периоды общественного кризиса, когда потерялась идентичность, резко возросло потребление психоактивных веществ. И к этому важно быть готовыми, потому что такие процессы напрямую связаны с состоянием общества и с тем, как человек переживает потерю опоры.
Кроме этого, эксперименты в области нейронаук, связанные с визуализацией и объективизацией мышления, приведут, возможно, к появлению таких смежных областей, как нейропсихиатрия и психотерапия, то есть к операционализированным техническим воздействиям на психику, к их слиянию. Уже сейчас очень многие опции современного человека завязаны на технику. Допустим, человек современности без мобильного телефона в мегаполисе гораздо более беспомощен, даже если у него просто деньги на телефоне закончились. То есть все больше будет слияние человека с техникой, которая станет его техническим продолжением. К сожалению или к счастью, но цивилизация идет по этому пути. И психотерапия тоже пойдет по пути этого синтеза.
Несмотря на то что будет существовать какая-то группа людей, стремящихся вернуться к почвенничеству, к корням, к земле, и этот спрос тоже будет существовать, другой спрос будет на технологизированную помощь, но уже не построенную на эффектах, а построенную на научной основе, на основе нейропсихиатрии, нейробиологии, которая неизбежно будет развиваться.
Поэтому мы, вероятно, увидим нечто такое, о чем пока еще не можем говорить в точных терминах, потому что у нас просто нет для этого адекватного языка описания. Если бы в 1995 году, когда только начиналась практика, прозвучала фраза о том, что завтра можно будет заниматься скайп-консультированием, клиент просто не понял бы, о чем идет речь. И даже попытка объяснить это вряд ли сделала бы ситуацию намного яснее: максимум это можно было бы описать как психотерапию по телефону. А что будет дальше, уже в течение ближайших десяти лет, предсказать невозможно. Но очевидно, что технический прогресс и технологическое общество все глубже войдут в эту сферу. Более того, такие перспективные разработки уже ведутся, просто пока они недоступны широкой аудитории.
В завершение встречи прозвучала благодарность Леониду Леонидовичу за разговор и за ответы на вопросы. Была выражена уверенность, что встреча в таком формате далеко не последняя, и надежда на продолжение. На этом выпуск завершился: спасибо за внимание, до свидания.
