Феноменология пассивной агрессии

Я надеюсь, у вас хватит терпения послушать ещё доклад о пассивной агрессии. Хочу предварить его одним замечанием: у докладчиков темы немного повторяются не потому, что мы сговариваемся, а потому, что мы, работающие в практике, сталкиваемся с видоизменением расстройств, с которыми обращаются люди. В психиатрии это известно под названием патоморфоза: расстройства меняются вслед за развитием общества.

Наше общество становится более динамичным, прежде всего из-за изменения информационной нагрузки. Мы не всегда с ней справляемся и вынуждены как-то отвечать на этот объективный процесс. Не знаю, как далеко он зайдёт. Вы наверняка знаете прогноз Эрика Курцвеева о трансгуманизме: о том, что человечество вообще объединится во что-то непонятное. Якобы именно этот человек предсказал говорящие смартфоны и полагает, что такое будущее может стать объективной реальностью уже через сто лет.

Но уже есть тенденции, которые отмечают исследователи патоморфоза. Модно стало быть немного ненормальным, об этом уже говорилось. Люди свободно перемещаются, отрываются от корней и культурной идентичности. Появляется больше тех, кого мы сейчас называем «будулаями», переформулируя термин borderline, — пограничных личностей, которые блуждают со своими установками в новых отношениях, не придерживаясь культурных корней. Поэтому само понятие нормы, частоты встречаемости чего-либо в обществе, становится размытым.

Растёт и нарциссическая нагрузка, если пользоваться терминологией Данила Нестовича: она связана с культом успеха и успешности, с тем, что человеку не принято быть неуспешным. Это порождает необходимость больших инвестиций в социальный фасад, в успешность, достигательство. Имущественное расслоение, существующее в мире в очень большой пропорции, также стимулирует в культуре зависть: зависть к успешному образцу, к тому, что принято и транслируется масс-медиа.

Меняется и клиническая картина того, что считают неврозами, невротическими расстройствами. Уже говорилось, что шизоидность становится нормой, и песни Бориса Гребенщикова кажутся очень простыми. Некоторая степень аутизации становится настолько распространённой, что аутизм даже планируют исключить из международных классификаций болезней. Если взять талантливого программиста или человека, работающего и общающегося в сетевой среде, его аутизм может быть нажитым: без него он просто не сможет эффективно работать.

Вследствие стимуляции зависти преобладают и такие черты, как гипоманиакальность, построенная на культе успеха. Человеку всё нужно делать быстро, эффективно, чётко, точно; вообще нужно постоянно быть на подъёме. И если человек не на подъёме, даже когда это объективная картина, он всё равно должен продолжать ускоряться. Особенно в мегаполисах распространяются разные формы социального избегания: невроз избегания, паническое расстройство, агорафобия. Они также связаны с активизацией страхов падения — в прямом и переносном смысле. Развиваются и расстройства настроения, часто связанные с переживанием собственной неуспешности.

Говоря о причинах этого роста, сошлюсь на Клаудио Наранхо, которого в некотором смысле можно назвать основоположником гештальт-подхода, автором учебника по практике гештальт-терапии. Позднее он больше сместился в сторону социальной философии и выделял три источника современного невроза, три ведущих социальных стрессора. Первый — культ тщеславия, или рыночная ориентация общества. Человек старается продать самого себя, своё социальное Я, капитализировать его: происходит продажа образа самого себя. Символом этого может служить «Дом-2» — социальное шоу, которое, по сути, не содержит ничего, кроме культуры продажи социального образа.

Рыночная ориентация связана и с навязанными услугами. Как часто говорит Константин Тарич, существует множество навязанных предложений, и мы попадаем в тиски навязанного спроса. С другой стороны, мы сталкиваемся с репрессивностью общества: оно становится авторитарным, а социализация сопровождается огромным количеством условностей. Они постоянно нарастают информационно — даже в смысле знания о границах и ограничениях. Вы не пройдёте в метро без жетона; расстояния становятся всё больше, а степень кооперации в мегаполисах возрастает.

Это принуждение часто принимает скрытые формы: насилие становится анонимным. Кто-то чего-то от вас требует, вы даже не знаете, кто именно, но обязаны соответствовать. Третий источник — вечный, можно сказать, корень всех неврозов: психодуховная инерция, стремление оставить всё как есть, идти путём наименьшего сопротивления. Мне кажется, именно сочетание духовной инерции и скрытого социального принуждения наиболее ярко выражается в пассивной агрессии.

Пассивная агрессия не является новым явлением. Она проявляется в разных формах у клиентов, обращающихся с совершенно разными запросами. Исторически у таких клиентов можно выявить универсальные формы сопротивления. Прежде всего, это клиенты, которые пассивно жалуются, приносят своё страдание, но одновременно вызывают много агрессии у терапевта. Они нарушают договорённости, предъявляют своё состояние в пассивном виде, словно приносят его терапевту без всякого принятия ответственности за изменения.

С ними, как правило, сложно построить альянс. Они склонны к монологу, часто дискриминируют хорошие отношения и успехи терапии. Их можно узнать по фразам, с которых начинаются высказывания: «Я не знаю, о чём мы сегодня будем говорить», «Я не знаю, зачем сюда прихожу», «Не знаю, чего хочу». Этот поток «не знаю, не знаю, не знаю» — почти как в техниках эриксоновского гипноза — навевает своеобразный транс, скуку, раздражение и часто соблазняет терапевта занять активную, директивную позицию, начать вести клиента на собственной энергии.

Эти паттерны свойственны не только определённым типам личности, но в размытом виде присутствуют по всей психопатологии неврозов. В психиатрии изучение этого вопроса относится к середине 1950-х годов. Первые наблюдения сделали психоаналитики, в частности Вильгельм Райх, выделивший тип морального мазохиста, и Теодор Рейк, описавший принципы мазохистической провокации. Она включает, с одной стороны, провокацию спасательства, а с другой — хроническое невыполнение человеком обязательств и предъявление пассивного страдания.

В 1940-е годы американские военные психиатры выделили два типа личности: пассивно-зависимый и пассивно-агрессивный. Последний отличался способностью «стоять неподвижно»: игнорировать приказы вышестоящего начальства, нередко трусливо их критиковать и крайне замедленно выполнять функциональные обязанности. Впоследствии это расстройство было включено отдельной категорией во второй пересмотр DSM; на этом выделении, в частности, настаивал Теодор Миллон.

Критерии расстройства приводятся у исследователей Смола, Аарона Бека и Артура Фримена. Это люди, которые, с одной стороны, воспринимают других как обладающих властью и стремятся к взаимодействию с ними. С другой стороны, они всячески сопротивляются любым изменениям и внешней активности, сохраняя свою автономию. Особенно это заметно в работе, если она связана с документацией и свободным доступом. Таких самозанятых людей, у которых нарастает прокрастинация, становится всё больше.

Среди психосоматических расстройств это могут быть люди, страдающие синдромом раздражённого кишечника, связанным с удерживанием: они приносят своё страдание, но при этом не хотят меняться. Пассивно-агрессивный член семьи тоже создаёт много трудностей: он постоянно обижается, словно минное поле. С одной стороны, он взывает к изменениям в семейной системе, связанным с конфликтами и противоречиями, а с другой — сам же им сопротивляется.

Особые трудности рабочего альянса с людьми, страдающими пассивной агрессией, связаны прежде всего с декларативной мотивацией. Желание измениться как будто есть, но никаких действий, направленных на изменения, не совершается. Характерна пассивность в формулировке целей: человек не может прийти к конкретному запросу на сессию, не отвечает на вопрос, чего хочет, и часто противоречит сам себе. Он только что высказал пожелание или сформулировал проблему — и тут же может отменить этот запрос.

Характерно игнорирование вопросов, направленных на раскрытие материала. Вы задаёте человеку вопрос, а он начинает говорить о чём-то другом. Если специально не фиксировать внимание на том, как он услышал и услышал ли вопрос, человек продолжает игнорировать его так, словно вопроса не было. Также проявляются негативизм, игнорирование договорённостей, переносы и отмены встреч. Человек вдруг понимает, что сегодня почему-то не способен прийти, и ставит терапевта перед фактом.

Нередки ироничные замечания в адрес терапевта — косвенные, задевающие, вызывающие желание, как Михаил Михайлович показывал на слайдах, покривляться в ответ или как-то отреагировать, а иногда даже перейти к более активным физическим действиям. Этому способствует и то, что психотерапия остаётся недостаточно защищённой специальностью: обращаться к психотерапевтам до сих пор не принято в той мере, в какой необходимо, учитывая то, чем страдают эти люди. Между тем психотерапия иногда оказывается для них единственным видом помощи.

Однако у этих людей и без того велик объём сопротивления, а к нему добавляются социальные факторы — так называемое антипсихотерапевтическое лобби. В частности, Александр Неврозов любит говорить, что психология — это лженаука, упоминать какие-нибудь кушеточки, дополнительно дискриминируя специальность. Но, помимо Александра Неврозова, у каждого, вероятно, есть в окружении люди, которые лучше знают, как обойтись с пассивной агрессией и поддержать её.

С позиции гештальт-подхода пассивная агрессия — результат удержания активной агрессии, направленной на изменения. Гештальт-подход, собственно, и начал работать с агрессивными паттернами, с теорией ментального метаболизма Перлза, который выделил и подчеркнул роль агрессии как контактной функции, направленной на деструкцию в поле того, что утратило смысл. Пассивная агрессия связана и с дефлексией — уклонением от прямого взаимодействия, от прямой агрессии, — и одновременно с некритической интроекцией. Страдает такое качество, как селективность.

Люди, которые сначала соглашаются, практически не используя «зубы», чтобы прожевать интроект, то, что им навязывают, затем начинают сопротивляться этому же действию. Пассивно-агрессивные паттерны, с позиции гештальт-подхода, связаны с нарушением селективности и работы по ассимиляции социальных требований. Обычно это формируется в условиях, когда родительские фигуры на одном уровне декларируют определённые ценности, но сами им не следуют, отменяют их. При авторитарном контроле и давлении в родительской семье строгость родительских законов сопровождается необязательностью их исполнения. Так тренируется функция, которую Перлз называл «собакой снизу», — способ сопротивления внутреннему принуждению, способ его обойти.

В межличностных отношениях пассивная агрессия часто проявляется игнорированием просьб и предложений, наказанием обидой. Пассивно-агрессивный партнёр отказывается общаться на определённые темы. Появляется сарказм, ядовитый юмор, который не заражает весельем, а травмирует и оставляет обиду. За ним нередко следует псевдозабота. Также характерны замалчивание важной информации, склонность к сплетням и критичности, уход от острых тем взаимодействия.

В супружеской сфере частым наказанием, приводящим к семейным дисфункциям и поведению измены, становится лишение секса. Если что-то случилось, партнёр с пассивной агрессией отказывает в сексуальном удовлетворении. В дальнейшем это может приводить к разрушению пары.

Что делать с пассивной агрессией? Прежде всего, её нужно диагностировать, заметить по этим признакам и выделить для самого клиента, чтобы он мог о ней говорить. Мы переводим пассивную агрессию в активную и стараемся выяснить, на что она направлена, всячески поддерживая способность человека к активному сопротивлению. Важно валидизировать сопротивление: сопротивляться нормально. В гештальт-подходе любое сопротивление считается здоровым. Психодуховная инерция, с одной стороны, действительно инерция, а с другой — способ сохранить самого себя.

Как только пассивно-агрессивный паттерн признаётся, а человек не преследуется за него, может о нём говорить и наблюдать его, формируются условия для изменений. Важно поощрять проактивность, инициативу и более активную собственную позицию. Необходимо развивать селективность — способность отвергать то, чего человек не хочет, поддерживать его в выражении гнева и недовольства.

Очень часто людям, особенно имеющим пограничную динамику, трудно выразить это социально приемлемым способом. На одном конце полярности — нецензурные выражения с неразборчивыми междометиями, на другом — полное молчание. Задача терапии — помочь найти социально приемлемый диапазон. Важна работа с интроекцией как некритическим поглощением ценностей, а также атака перфекционистских стандартов деятельности, особенно в распространённых случаях прокрастинации, построенной на невротическом перфекционизме: «как заставить себя заставить себя».

Дональд Хамачек разделял стремление к совершенствованию самого себя и болезненный перфекционизм. Здоровый перфекционизм может лежать в основе успеха, но при болезненном удовлетворение никогда не наступает. Человек не может присвоить собственные действия по кривой контакта: он сталкивается с их обесцениванием, девалидизацией из-за высоких стандартов, направленных на самого себя. Такие люди часто не получили опыта удовлетворения от своей деятельности, который изначально приходит не от самого себя, а от другого. Если они имели дело с критичными, подавляющими значимыми другими, они постоянно воспроизводят эту ситуацию.

Даже во взаимодействии с терапевтом, который часто в контрпереносе оказывается недоволен темпом продвижения клиента и занимает активную позицию. Наше умение не брать это на себя может сделать терапию успешной, а если мы это возьмём — усилить паттерны пассивно-агрессивного сопротивления.

Надеюсь, у нас будет возможность это ещё обсудить. Мир действительно меняется, и у нас будет круглый стол.