Сегодня погода как-то эпически меняется. Мы уже привыкли, что сорок с лишним градусов, а теперь кажется, что холодно. По крайней мере, мне кажется, что холодно. Но я думаю, что по мере того, как сегодня будет теплеть, может быть, как-то разойдется. Пока мы не начали, я очень чувствую запах дыма. Саша тут близко сидит, дым сюда идет. Может быть, есть еще какие-то вещи, которые надо сказать перед лекцией, чтобы о себе позаботиться.
Собственно говоря, вчера, когда мы на тренерском сборе обсуждали, какого рода лекцию стоило бы прочесть сегодня, мы как-то спохватились, что о том, что такое гештальтерапия, было сказано достаточно мало. А учитывая большое количество людей, которые только начинают знакомиться с этим направлением, может быть, стоило бы несколько слов сказать об этом. Но при этом не касаться исключительно азов и только основ, а дать некоторое направление, некоторое видение той терапевтической работы, которая происходит на интенсиве и которая является его центральной линией.
Потому что то, что делает наш интенсив интенсивом, — это как раз возможность проживания некоторого своего опыта в процессе длительного периода, в течение девяти сессий терапевта и клиента. И поэтому, я предполагаю, по этому поводу может возникать много разных вопросов: а что мы, собственно говоря, можем делать, на что мы можем рассчитывать в течение этих девяти сессий вообще, что это такое? И если, например, происходит какая-то терапевтическая работа в группе, можно ли считать это, собственно, терапевтической работой?
Мне бы хотелось несколько слов сказать об этом. Потому что если говорить о том, что такое личная терапия, то именно для этого вообще существует наш институт и к этому, собственно, он готовит людей. Мы готовим частно практикующих психотерапевтов для того, чтобы они проводили частную практику в течение длительного времени. То есть работали с одним и тем же клиентом, представляя себе, что это не проблемно-ориентированная терапия, когда пришел человек в каком-то остром состоянии, мы помогаем ему как-то сориентироваться в том наборе напряжения, который у него на данный момент есть, вместе с ним вырабатываем какую-то стратегию, тактику совладания с этими напряжениями, и дальше он уже, получив некоторую систему ориентации, пытается как-то совладать со своей собственной жизнью.
Та работа, которую я сейчас описала, относится скорее к режиму консультирования. То есть это то, что может быть ограничено одной, двумя, тремя, четырьмя, пятью, шестью встречами. После этого, как правило, клиенты уходят, и дальше они как-то сами ориентируются в своей жизни. Основная задача гештальтерапевта заключается не в том, чтобы менять клиента, решать его проблемы или двигать его куда-то, где он не находится. Скорее, основная задача гештальтерапевта, который длительно работает с клиентом, — помочь этому человеку понять, как он сам устраивает тот мир, в котором живет, заинтересоваться фактом обнаружения себя как создателя этого мира и попытаться понять, какое у него есть отношение к тому, что в этом мире происходит в данный момент его жизни, почему он предпочитает свою жизнь устраивать именно таким образом, а не каким-то другим.
Это совершенно не означает, что терапевт знает, как для клиента лучше устроить свою жизнь. Абсолютно нет. Я считаю, что клиент гораздо более компетентная фигура в этом диалоге, чем терапевт. И когда клиент приходит к терапевту, он, по сути дела, показывает ему какое-то ранение. Он показывает ему какой-то гвоздь, на который постоянно натыкается, и говорит, что ему больно: мне больно, мне плохо. Мы можем мазать ранку йодом, и это будет такая медицинская ориентация. Мы можем попытаться произвести еще какой-то ряд манипуляций для того, чтобы объяснить, как этот гвоздь появился в его жизни. Но задачей нашей является другое: сказать ему, что вообще-то тебе больно от того, что ты постоянно натыкаешься на этот гвоздь. А ты постоянно на него натыкаешься, потому что по какой-то причине у тебя есть желание на него натыкаться.
Это очень интересное желание, в котором иной раз люди разбираются годами: что это за желание — постоянно натыкаться на одни и те же гвозди? Почему по какой-то причине не вынимать этот гвоздь из ботинка? Почему продолжать ездить на машине, у которой инжектор весь засорен, не обращаться к механику, а пытаться из этой машины, которая уже совершенно никуда не может ехать, выжать последнюю каплю, чтобы все-таки настоять на своем и реализовать какой-то свой исходный план бытия?
Поэтому основное, с чем мы сталкиваемся в качестве сложности терапевтической работы, — это то, что человек, который приходит к терапевту, совсем не тот человек, который говорит: я хочу меняться, я хочу менять что-то в своей жизни. Как правило, если задать человеку вопрос: если вы понимаете, что ваше, например, психосоматическое расстройство является следствием того, что ваше тело реагирует определенным образом на те напряжения, которые вы предпочитаете не реализовывать в своей жизни, — то тело мстит, оно откликается местью за то, что мы игнорируем какие-то сигналы, поступающие от этого тела, и начинает показывать: смотри, живи, смотри, на что ты натыкаешься в той ситуации, если ты не хочешь чего-то решать.
Многие клиенты, с которыми я в своей жизни работала, осознавая этот факт, доходя до его осознавания, говорили: вы знаете, а вообще я лучше останусь в болезни. Потому что если болезнь убрать, если взять болезнь как некоторое коммуникативное послание, отправленное от одного человека к другому, как некоторый символический план этого послания, с помощью которого можно хотя бы частично разрешить какую-то потребность в отношениях, то для того, чтобы сделать это послание прямым, перевести его с языка тела на язык прямой коммуникации, получается, что нужно очень много рисковать отношениями в собственной жизни. И часть людей говорит: нет, я не хочу рисковать, я не буду рисковать, я предпочитаю болезнь.
То есть люди предпочитают оставаться, например, с бронхиальной астмой, говоря о том, что я понимаю: вот этот симптом, когда я начинаю задыхаться, означает, что мои границы сильно нарушены и что ко мне приближаются слишком сильно. Но при этом тот человек, который приближается ко мне слишком сильно, очень дорог, очень ценен для меня. И если я буду его отталкивать, я могу лишить свою жизнь каких-то ценных отношений. Уж лучше я буду болеть. И по этому поводу мы не являемся такими роботами-инструкторами, как терапевты, которые говорят: делай так, делай раз, делай два — и ты будешь счастлив. Никто не знает, от чего наступит счастье. Может быть, он будет счастлив, болея бронхиальной астмой в объятиях этого человека. Все может быть. Это его выбор.
И если мы скажем ему, что в вашей машине надо прочистить инжектор, он поедет и свалится на этой прочищенной нами машине в пропасть — это тоже его личное дело. Не наша с вами задача говорить, куда эта машина должна ехать. Если мы скажем ему, что ты натыкаешься на гвоздь, который торчит у тебя из ботинка, и он вынет этот гвоздь, вполне возможно, что он пойдет куда-нибудь, где вообще понатыканы всякие доски с гвоздями, и сделает себе еще один гвоздь в тот же самый день. Вполне возможно, он не сможет отказаться от того набора желаний, которые связаны с его какими-то разрушительными потребностями.
Потому что что такое разрушительные потребности в жизни человека, что такое саморазрушительное поведение? Это тогда, когда мы предпочитаем разрушить что-то, что менее ценно, по отношению к тому, что должно быть разрушено, а я не хочу это разрушать. И поэтому я буду разрушать что-то другое: ранить себя, натыкаться на гвозди, болеть, но сохранять что-то, что, наверное, должно было быть разрушено, чтобы сделать меня, с точки зрения абстрактного гуманизма, счастливым человеком.
Единственное, что делает терапевт, — это помогает человеку обнаружить самого себя в своей собственной жизни. Мы не можем помочь человеку обнаружить себя в своей собственной жизни вообще, раз и навсегда. Можно, конечно, производить некоторые технические мероприятия. Представьте себе, что вы поднимаетесь над собственной жизнью и видите некоторое поле собственной жизни. Для кого-то это дорога, для кого-то карта местности, для кого-то еще что-то. Вы находите там себя, какой-то путь уже пройден, какой-то еще впереди. Осмотритесь, оглядитесь, остановитесь и посмотрите, сколько вы уже прошли, сколько вам осталось пройти, если вы смотрите с высоты птичьего полета. И как вы чувствуете себя, опускаясь в эту точку в вашей картинке. Но это скорее метафорические мероприятия, потому что очень важно работать не с метафорами, а с тем чувственным опытом, на который как раз и опирается гештальтерапия.
Что такое чувственный опыт, что это за опора? Это то, что с человеком происходит в его собственной жизни, происходит с ним всегда и везде. Он так кушает, он так спит, он так выбирает себе отдыхать или работать, он так выбирает себе друзей, он так общается с терапевтом, он так строит свои отношения с близкими и родными людьми, он так приближается и так отдаляется. И по сути дела один из разделов второй книги, которая в действительности связана с развитием гештальтерапии, — это «Возбуждение и рост человеческой личности». Там есть один раздел, который называется гештальтанализ, и он в большей степени помогает нам понимать ту опору, которая у нас есть в терапевтических отношениях.
То есть то, что когда-то осталось незавершенной задачкой развития у человека в детстве, он будет тащить за собой и пытаться завершить эту незавершенную ситуацию в разных других аспектах своей жизни. И в частности принесет это и терапевту. И точно так же, как он не получает, например, любви в своей жизни, тем же самым способом он будет организовывать свой опыт, чтобы не получить любви от терапевта, страстно нуждаясь в том, чтобы получить именно это. И наша задача не в том, чтобы его отругать или проинтерпретировать, а скорее показать ему, как именно он создает себе такую форму жизни, что он делает для того, чтобы оказаться в том мире, в котором есть то количество невозможностей, которые для него оказываются непереносимы.
Иными словами, наша задача не делать человека кем-то другим, а помочь ему как-то прийти в согласие с самим собой. Но для того, чтобы прийти в согласие с самим собой, надо себя обнаружить, потому что здесь есть масса ловушек. Многие из нас живут знаниями о себе. Я знаю, что я это люблю. Я знаю, что я это не люблю. Я знаю, что я этого хочу. Я знаю, что я это люблю и хочу. Знаю. Но мне приносят это, и я вдруг на уровне своего телесного осознавания понимаю, что на данный момент я этого не хочу. И что мне с этим делать? Что мне делать с тем, что я на данный момент этого не хочу?
Это очень большой риск — от этого отказаться, потому что это очень сильно меняет картинку восприятия себя, образа себя. Что же, я ничего не знаю о себе? Это вообще такая ловушка чуть ли не для разрушения ценностей. Если я люблю этого человека, значит, я должна все время хотеть с ним быть. Если я с ним оказываюсь вместе и по какой-то причине не хочу с ним быть на данный момент, то это означает, что я его не люблю, я от него ухожу, это разрушает наши отношения и так далее. Нет, я лучше останусь, я лучше потерплю, чтобы сохранить некоторую картинку своего восприятия.
И есть очень много этих ловушек, связанных с тем, что, во-первых, мы очень многое знаем о себе потому, что нам о нас рассказывают. Я не буду рассказывать про нарративный подход, это слишком сложно и долго, у меня для этого мало времени. Но вообще-то человек — это еще и сумма рассказов о себе. То, что в гештальтерапии определенным образом фиксируется функцией Personality. То есть это некоторая функция человеческого существования, функция Self, живущего «я», в которой записано знание о том, кто я такая, чего у меня в жизни было, чего я хочу, чего я не хочу, что мне вообще предстоит, что мне врачи сказали, какие прогнозы, что значит мой опыт прошлого дня. И вот я сижу с этой картинкой.
Но надо понимать, что это процесс. Процесс, который меняется, и процесс не такой, на который мы никак не можем повлиять. Это одновременно и контекст нашего существования, и одновременно тот процесс, в котором мы постоянно должны ориентироваться. Вот что такое гештальтерапия. Гештальтерапия — это тот метод, который предполагает, что если у вас есть какие-то отношения, какие-то восприятия, какие-то чувства, какие-то желания, то вы не имеете их раз и навсегда. А каждый день вы проделываете некоторую работу творчества по обнаружению себя в своей собственной жизни.
В свое время я очень долго пыталась перевести на русский язык слово «awareness». Я читала разные переводы, примечания: чувственное восприятие, какие-то еще такие вещи. Это то, что происходит, когда что-то случается и возникает некоторое имплицитное знание, когда мы говорим: «Ага, так вот оно как». И вот это, пожалуй, на данный момент в моей жизни мой лучший перевод слова «awareness» — это «обнаружение себя». Именно такое чувственное обнаружение себя. Не интерпретационное обнаружение себя, не понимание себя, а обнаружение себя всем своим телом, всем существом. Тогда, когда я вдруг понимаю на уровне каждой клеточки своего тела, что это так, и мне не надо спрашивать, так это или иначе, потому что я знаю, что это так всем моим телом.
И поддержание этого awareness, этого чувственного обнаружения себя в своей собственной жизни, и есть задача терапевта. Для чего нужен терапевт? Терапевт нужен для того, чтобы клиент мог это выдерживать. Потому что терапевт оказывается тем, кто остается, когда все остальные уходят. Из жизни этого клиента уже ушли какие-то люди в тот момент, когда он пытался что-то отреагировать, что-то сбрасывать. А терапевт — это тот, кто выдерживает процесс этого чувственного, имплицитного знания клиента о себе. И понимает: да, ты такой, какой ты есть. Ты имеешь право быть в контакте со мной, я с тобой остаюсь.
Потому что человеком мы можем стать и оставаться только в контакте с другим человеком. Для этого, собственно, и нужна терапия. Потому что только в контакте с другим человеком мы понимаем, что благодаря тому, что есть некое «ты», отличное от меня, выдерживающее меня, только благодаря этому есть «я», и я могу выдержать себя. Но этот ошеломляющий процесс должен пройти некоторые стадии развития. Потому что вначале действительно клиент приходит к терапевту, и он очень монологичен, он не видит терапевта, ему не нужно это «ты» терапевта. Это скорее набор проекций в сторону терапевта. Сначала очарование, потом разочарование.
И те вопросы, которые были, насколько я понимаю, в группах про негативные и позитивные переносы, на мой взгляд, не так важны. Потому что любой перенос, позитивный или негативный, является отторжением терапевта, то есть непринятием со стороны клиента факта существования терапевта как человека со своей формой бытия, отличной от него. Но именно благодаря тому, что терапевт является другим человеком, он может выполнить так называемую роль родителя иного типа. Это нужно для того, чтобы те программы, которые были записаны в нашем опыте, пока мы были совсем беспомощны, когда нам рассказывали, кто мы, чего мы хотим, как мы должны жить, давали определенную систему поощрений и наказаний в ответ на это и говорили, что другого мира не существует, могли быть пересмотрены. Где-то до трех, четырех, семи лет, а у многих и дольше, жизнь происходит именно в такой системе. И только ближе к подростковому возрасту человек начинает обретать некоторый риск с этим обращаться: рисковать отношениями, потерять те ценности, которые он обрел в этом единственном известном мире, противопоставить что-то альтернативное.
В этом плане мне нравится определение терапевта как родителя иного типа. То есть это тот другой, то самое «ты», которое остается вместе со мной в контакте и говорит: да, ты делаешь так, ты чувствуешь так, ничего страшного, я остаюсь с тобой. И если это так для тебя, то это может быть выдержано в отношениях.
Приходить или не приходить, вот эта сессия интересна, а вот эта неинтересна, а можно я за это не приду, а можно я здесь уйду раньше, а можно я здесь не буду участвовать, — точно так же, как вы присутствуете в качестве участников образовательных программ, так же вы будете присутствовать и на стуле терапевта. Абсолютно точно так же. Потому что если чуть что — я ушел, я пошел, мне там не нравится, я хочу закончить раньше, мне это неудобно, мне это неинтересно, — так же будет и с клиентами. То есть это действительно очень большой опыт — оставаться, присутствовать. Потому что присутствие терапевта — это очень большая категория.
Присутствие терапевта — это то, на что мы опираемся. Во-первых, мы остаемся на том месте, где находимся, но не как Леонид Ильич Брежнев, который как будто всегда в бессознательном состоянии в Кремле. Не надо в таком состоянии оставаться на стуле терапевта. Нужно все-таки сохранять какой-то контакт с собой. То есть задача терапевта — видеть себя, чувствовать себя, видеть клиента и замечать, что вообще-то это мое бытие, и это для него. То, что я живу, какую-то часть того, что я живу, я предъявляю для него, чтобы он лучше понял, что происходит с ним.
Нужно выдерживать с определенным количеством симпатии то напряжение, которое возникает при несогласии, непонимании, растерянности, раздражении, разочаровании. Без этого минимального кусочка любви невозможно проводить терапию. То есть быть внимательным к себе, быть внимательным к другому, сохранять собственную аутентичность, то есть равенство себе, и сохранять профессиональную позицию, не забывая, что вы на этом стуле сидите для того, чтобы другой человек что-то понял про свою жизнь с вашей помощью, благодаря вашему контакту.
Еще я хотела бы сказать про преконтакт. Вчера немного Марина начала об этом говорить, я чуть-чуть продолжу. Насколько я понимаю, у вас есть информация о том, что опыт построения некоторого своего бытия складывается из нескольких стадий. Сначала нужно сориентироваться в себе — это опыт преконтакта. Дальше надо сориентироваться в возможностях окружающей среды, то есть сначала обнаружить себя как некое «я», а дальше — возможности окружающей среды и обнаружить некое «оно» или «ты». Потом выбрать из этих бесконечных «ты» и «оно» то, что выбираю именно я, чтобы вступить с этим во взаимодействие, пережить этот опыт, вовремя его прекратить, отпустить и остаться одному. Это уже зона постконтакта.
Так вот, если стадия преконтакта оказывается проскоченной, если не обнаружено это «я», тогда некому ориентироваться в окружающей среде, некому переживать никакой опыт и некому потом оставаться одному. Тогда возникает либо очень большая конфлюенция, либо очень большая зависимость, то есть тенденция передавать власть, вступать в отношения через принятые интроекции и так далее.
К чему это может привести? Все мы живые существа, и из каждого из нас идет какая-то энергия, потому что пока мы живы, пока не лежим в гробу и не заколочены крышкой, у нас эта функция Id существует. Что-то происходит с нами, мы живем и чего-то хотим. Но если мы не понимаем, чего мы хотим, не успеваем в этом сориентироваться, а сразу ввязываемся в какие-то действия, проскакивая зону преконтакта, тогда эта энергия примитивным образом может вести нас к двум формам переживания и реализации функции Id — к сексуальности или агрессивности. И тогда люди будут беспорядочно вступать в сексуальные контакты, просто пытаясь уйти от некоторого дискомфорта, или на кого-то нападать, драться, ругаться, разрушать какие-то отношения. Все это — вследствие того, что не обнаружено «я».
А что является самым главным следствием того, что «я» не обнаружено? Это стыд. Потому что стыд — это та самая функция, тот самый сигнал человеческого существования, который очень важен. Он переживается как неприятное чувство, которого хочется избежать, но тем не менее является важнейшим регулятором в том, что связано с обнаружением «я» и с понятием аутентичности. Что есть я, равный себе в данный момент своей жизни. Если я эту работу не делаю, я все время буду в стыде. Я делаю то, что от меня хотят, — это будет не мое, и мне будет стыдно. Или я в чем-то растворюсь, не обнаружу себя, получу какое-то неудовлетворение — и мне опять будет стыдно.
Есть много форм стыда. Обычно о стыде говорят как о каком-то едином чувстве. Я думала об этом, и это, конечно, пока находится в стадии размышлений, но у меня есть такая идея: попробовать привязать разные факторы, связанные со стыдом, к циклу контакта, к тому, что происходит там, где человек не обнаруживает себя, то есть проскальзывает мимо себя. Мимо себя такого, какой он есть, с риском быть недовольным тем, что обнаружилось.
Первый стыд — это токсический стыд. Это когда я проскакиваю зону преконтакта, и в результате этого проскока не обнаруживается то «я», которое дальше что-то начинает делать. Это тот стыд, который можно назвать бесправием на жизнь. Когда я не понимаю, кто я, где я, зачем я и вообще есть ли я. Мне нужно бесконечное количество подтверждений того, что вообще-то я есть. Я буду обращаться к другим людям и спрашивать: а кто я? И каждый раз умирать от стыда, потому что у меня нет внутренней опоры на то, что я есть. Нет этого чувственного, клеточного, физиологического обнаружения себя. Если этого не происходит в зоне преконтакта, то это и есть токсический стыд. Человек живет и думает: боже мой, вообще хочется исчезнуть, как-то все не так, не понимаю, неуютно, очень некомфортно. Это очень неприятное переживание бесправия на жизнь.
Это не значит, что все фиксировано и если у человека есть токсический стыд, то это навсегда. Каждый из нас, обретая некоторую здоровую линию развития, проходил все эти нездоровья в микродозах, касался этого опыта, и благодаря этому мы потом можем работать с клиентами и понимать, о чем они говорят. Что такое — терять это «я», что такое — плохо делать работу быть собой. Вот это и есть токсический стыд: когда мы не обнаружили себя в зоне преконтакта, а дальше во что-то ввязались, и дальше там сексуальность, агрессивность, зависимость, растерянность — все что угодно.
Вторая форма стыда связана уже с другими вещами. Если стадия преконтакта пройдена правильно, адекватно для человека, если он обнаружил себя, понимает, кто он, тогда ему нужно найти некое «ты», то есть тот человеческий или предметный объект в мире, благодаря контакту с которым и осуществляется то, что есть «я», то есть опыт моей жизни. «Я» — это реорганизация опыта моей жизни. «Я» — это неустойчивая система образов. «Я» — это ежесекундная, ежедневная организация опыта моей собственной жизни. И если я плохо делаю эту работу, то, соответственно, испытываю чувство стыда.
Если удается обнаружить себя, то дальше надо обнаружить кого-то или что-то в этом мире, что для меня является ценностью именно в этот момент, чтобы реализовать свою жизнь, свой интерес, свою потребность, свое напряжение, понять, как мои needs, вот эти бури, которые во мне происходят, организовать в свои wishes, то есть человеческие желания, которые именно мои, принадлежащие мне, а не неизвестно кому. И если в этот момент объект выбора действительно является для меня ценным и с ним реально происходит некоторое взаимодействие, то стыд, возникающий в верхней точке цикла контакта, можно назвать стыдом собственного выбора. То есть когда я выбираю что-то ценное для себя — например, занимаюсь психотерапией, — но всем рассказываю, что это какое-то говно, а не профессия. Но продолжаю этим заниматься, потому что мне это нравится, и мне как-то стыдно за собственный выбор.
Я больше ни о чем не говорила, я просто думаю, что стыд — это действительно глобальное чувство, имеющее повторяющуюся феноменологическую основу, но с точки зрения цикла контакта появляющееся в разных местах в результате разных прерываний опыта, организации опыта. Я прошу прощения, мне надо заканчивать. Спасибо за внимание.
