Сейчас еще только начало всего этого безобразия, говорят, сегодня в тени сорок градусов. Так что будет довольно жарко. Это, в общем, некоторая подготовка: там хотя бы ветер будет. Может быть, действительно стоит читать лекции на открытом воздухе, посмотрим. Но уже сейчас мы не переместимся, полчаса помучаемся, а в следующий раз тогда разместимся там. И поэтому лекция тоже будет довольно мрачная. Причем вроде бы про гештальтерапию, но в разрезе довольно идиотских философских категорий единичного и всеобщего.
Я еще в институте помню думал про эти категории: ну такие примитивные, все понятно. Понятно-то понятно, но когда к этому обращаешься эмоционально, обнаруживаются довольно интересные вещи. Особенно это заметно в стране победившего равенства, действительно в Америке, о чем уже шла речь. Когда человек живет как счастливая семья, стрижет газончик в каком-нибудь доме под номером 3875, и то же самое делают в предыдущем домике, и то же самое — во всех остальных. Количество этих домиков и счастливых семей совершенно нечетное, и все они абсолютно одинаковые. Единственное, чем отличаются, — полом детей, но и их можно обменять: одного ребенка в одну семью, другого в другую, и ничего не изменится. И при этом каждый считает себя счастливым, единственным и так далее. Очень интересная иллюзия. Потому что какой, к черту, единственный? Такой же, как все: те же самые проблемы, вопросы. Их же можно свести к определенному стандарту. И всех, кто отклонился от стандарта, нужно отправить к психотерапевту, чтобы он выяснил, что это за идиотское отклонение, и вернул человека обратно в состояние «как все».
У нас это выражается в гештальт-подходе через такую категорию, как «я» и «мы». Когда люди говорят «мы», подразумевается, что это вот мы: я — единичка из очень большого числа. Например, каждый здесь сидящий — один человек на этой версте. Какая разница, этот человек слушает или тот? Вроде бы никакой существенной разницы нет. И особенно если все нормально, если действительно нет никаких существенных отклонений, то вообще мы все должны быть одинаковы. Пришел определенный возраст — надо замуж. Еще какой-то возраст — ребенка. Еще какой-то возраст — семейный кризис, пора конфликтовать, разводиться. Кто-то развелся, кто-то нет — маленькая разница. В общем, все об этом в какой-то момент думали, потом перестали думать, плюнули: все равно. А потом в конце концов можно получить такое же нормальное стандартное место на кладбище под каким-нибудь номером. Вот, собственно, и все.
Да, у вас есть еще такая индивидуальная вещь, как имена. Но не такая уж она индивидуальная. Я думаю, что здесь имена довольно сильно повторяются. А иной раз и фамилии тоже. Помню, как с одним человеком мы говорили о том, что вот это твоя Лена Петрова, а это моя Лена Петрова. Вроде одинаковые — Лена Петрова по имени и фамилии, а при этом совершенно разные люди. Но все равно все повторяется.
Дальше в этой же области есть вполне циничное определение мужественности и женственности. Самое циничное определение такое: мужественный человек — это человек, который может вступить в сексуальный контакт с любой женщиной, а некоторым просто не хватает мужественности. А женственность, соответственно, — это способность предоставить сексуальный контакт любому мужчине. Вот такое циничное определение. Ужасно, конечно, все, что касается этой категории всеобщности.
Как из этой категории всеобщности вырваться? Например, как-то улучшить свое материальное состояние. Отлично. Это действительно та самая нормальная американская идея пятидесятых годов, а вообще и тридцатых тоже: в свое время она вытащила людей из кризиса. А именно — иметь две машины в гараже и две курицы в холодильнике. Но это же у каждого. В этом смысле можно, конечно, развивать свое финансовое благополучие, только миллионеров уже считают миллионами. Небольшая проблема: можно и улучшить, но индивидуального-то от этого не прибавляется.
В результате всех этих вещей индивидуального у вас очень-очень мало, а всеобщего получается просто вагон. И в частности всеобщим оказывается такая категория, как любая психиатрическая, медицинская: понятие здоровья и понятие нормы. Потому что здоровье — это абсолютный стандарт, одно и то же. Болезнь, собственно, тоже стандарт, только более локальный. Вот этот болен так же, как три миллиона людей такой-то болезнью, а этот — другой. Но все равно это всеобщее. Даже в болезни уникальности никак не найдешь. Особенно если дома-то не уникальны. Уникальная, я не знаю, кишечная инфекция, например. Привезли в больницу — а таких там несколько палат, и у всех одно и то же. Что еще может быть совсем уникальным? Внешность? Да ну, можно довольно сильно загримировать одного человека под другого, как-то поменять. Тоже и тут можно всех привести к какому-то более или менее среднему.
Некоторое время назад на одном из интенсивов был выработан абсолютно правильный, очень добрый и совершенно никого не устраивающий комплимент в отношении женщин. Мне он очень понравился. А именно: «Ты красивая и умная, как все молодые женщины». Абсолютно никого не устраивает. И тем не менее это, в общем-то, правда про большинство молодых женщин. Как раз это и производит неприятное действие в душе — осознание таких вещей.
Что же тогда делать, чтобы оставаться как-то уникальным и не растворяться среди всех? Раствориться-то можно. Мы знаем такие примеры, особенно это бывает при всяких инвалидизирующих старческих нарушениях, когда человек забыл историю, свое имя. Как вести себя, он знает: здоровается, разговаривает. Но это уже просто один из таких-то стариков. Такая история произошла с одним соседом, академиком по биологии. В какой-то момент он забыл, кто он такой, где-то бомжевал, его ловили. Потом он простудился. А потом уже по каким-то данным все-таки выяснили, что вообще-то он должен был бы быть в академической больнице, что это известный человек, автор многих трудов и так далее. Только было уже поздно: умер от воспаления легких, да и все.
В этом смысле единичность помогает как-то выжить. Она позволяет заботиться о себе, позволяет определить себя как совокупность всех этих вещей вместе взятых: и чего-то стандартного, и каких-то неудач, и еще чего-то. Но в любом случае только тогда имеет смысл слово «границы». Потому что если мы не рассматриваем себя как такую единичность, уникальность, тогда и границы особого смысла не имеют. Ну какая разница? У меня взяли какой-то мой объект, я взял у кого-то другого этот объект и так далее. То есть вполне возможно достижение какого-то действительно коммунистического рая: какая разница, что за человек. И в этом смысле то, что касается потребности, связанной с соблюдением границ, с поддержанием себя и так далее, — это потребность, которую условно можно обозначить как потребность в единственности. То есть как способ оставаться единственным.
А как быть единственным? Быть единственным — это как-то помнить свою историю, которая точно отличается от других. А для того чтобы ее помнить, полезно ее как-то рассказывать. В результате этого она отчасти будет единичным, характеризующим вас, а отчасти точно отзовется в группе. Потому что в группе какие-то похожие истории есть, были или будут у других людей. И в этом смысле то, с чем мы работаем, с одной стороны совершенно не уникально. Приходит человек, например, с семейным кризисом. Столько-то лет — все мы знаем. Да и сам человек все про этот кризис может спокойно прочитать. Только толку-то что от того, что прочитаешь, что узнаешь, что отнесешься к этому как к всеобщему? А как именно мне, вот этому конкретному человеку в данной ситуации, дальше пробираться? Где мой путь среди всего этого?
А путь может быть разный. Как говорили в каком-то пессимистическом, циничном фильме, кто-то может быть создан для счастья, а может быть кто-то создан для несчастья и бесконечных темных ночей. Это и есть, возможно, ваш путь. И приведет он вас в могилу печальную, одинокую и так далее. То есть все может быть по-разному. Но важно, что это тогда ваш путь. А если вы пойдете не своим путем — опять-таки, цитируя уже других, даже пару писателей Стругацких: «Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. И с той поры тянутся передо мной кривые, глухие, пустые окольные тропы». Так что кто знает. Может быть, свой путь оказывается лучше, чем даже хороший чей-то, но чужой.
Вот одна из таких историй, которая, с одной стороны, единичная, а с другой — всеобщая. Это история одной клиентки, которая со мной работает. Она замужем шестнадцать лет. Подруги ей завидуют, потому что муж очень хороший, ее любит. Если что-то нужно, он всегда подъедет, поможет, выручит. Совершенно стабильный, не гуляет, не пьет, ребенка очень любит. У них дочка четырнадцати лет. Все отлично. И у нее к нему хорошее отношение. Только вот приближаться отвратительно. Отвратительно приближаться, отвратительно заниматься сексом. Ну уж если надо, то ладно, как-нибудь перетерпеть можно лет шестнадцать, пустяки какие-нибудь. А так все славно. Только вот эта маленькая неприятность.
Откуда эта неприятность образовалась? У нее была большая любовь. Потом этот мужчина ее бросил, как она говорит. Это, кстати, всегда большой вопрос: кто кого бросил и что там было, но неважно. Во всяком случае, этот мужчина ее бросил. Она тогда, поскольку ей страшно было оставаться одной, довольно быстро и вполне хорошо, поскольку она умная женщина, вышла замуж. Ну вот и вышла. Все прекрасно. Только, похоже, не ее дорога. А уже куда деваться? Значит, такая дорога.
И в этом смысле есть еще одна интересная загадка, не связанная с любовью. Потому что про любовь иногда говорят: это просто химия случилась между людьми, они друг друга обнаружили, как-то зафиксировались. А очень интересна обратная картинка: такая же химия, но неприязнь. Вот не нравится этот человек, хоть ты тресни. Очень странная, тоже индивидуальная вещь. И как раз в разрезе единичного и всеобщего единичное, то есть определяющее человека, очень проявляется в этих неприязненных отношениях, которые ни с того ни с сего возникают. Это прямо как любовь. Очень определяет данного человека то, что вот этот ему не нравится. Ничего не сделаешь. Ну вот не нравится — и все тут. Никакими последующими средствами, никакой душевной добротой, разговорами тут особенно ничего не исправишь. Только дистанция. На некоторой дистанции все в порядке. Как говорится, человек не нравится, но жить пускай живет. Приближаться не надо.
Вообще это «пускай живет» — очень интересное явление. Потому что многие люди остаются в таком детском убеждении, что стоит прийти к тому, чтобы в жизни все люди друг друга любили, чтобы у всех были хорошие отношения и так далее. Да ничего подобного. Очень важны плохие отношения. Важно, чтобы они были стабильны. Чтобы люди с плохими отношениями не предпринимали друг против друга каких-то военных действий. Ну просто живут и неприязненно друг к другу относятся. Это нормально.
В свое время мне очень понравилась оппозиция американской идеи, которая существует в Англии. Когда я первый раз приехал в Англию, я жил у знакомых, которые жили в польском районе. И там про окрестных людей говорили: вот это поляки. Кто-то к ним относится с неприязнью, кто-то по-разному. И я выясняю: а когда же этот район образовался, когда эти люди сюда приехали? Шестьсот лет назад. Все дело в том, что за шестьсот лет поляком быть не перестанешь. За шестьсот, за тысячу, за десять тысяч. Это полностью противоречит американской идее плавильного котла, куда всех слили, и потом ты уже американец. Не важно, черненький ты, или у тебя глазки раскосые, или еще что — американец, да и все.
Поэтому идея всеобщности действительно как-то связана, отчасти, с глобализмом. А антиглобализм — это противоречащая ей идея индивидуальности, идея, связанная с тем, чтобы каждый мог быть отдельным. И пусть люди относятся друг к другу не самым лучшим образом — ничего страшного. Когда есть достаточная дистанция, это меня абсолютно никак не трогает. Потому что все, о чем беспокоятся люди, очень часто совершая какие-то резко агрессивные действия, например убийство, — по сути дела, человек говорит только одно: «Убирайся из моей жизни, чтобы я тебя больше никогда не видел». Вообще, если бы это можно было выполнить как реальное требование, то, может быть, удалось бы избежать каких-то подобных вещей.
Точно так же можно было бы избежать, например, какого-то бескорыстного насилия. Бескорыстного — это невыгодного, то есть каких-то убийств, причинения телесных повреждений, которые часто бывают, хулиганства и прочего. С корыстными, конечно, сложнее, потому что это когда хочется у человека что-то отобрать, что у него есть. И вот тут как раз возникает стремление нарушить границу, пробраться и что-то утащить.
А есть очень распространенная и очень хорошая идея. Во всяком случае, я у себя ее в свое время точно обнаружил, когда работал с хорошими терапевтами, ездил и приглашал в основном разных старых терапевтов. Потому что посидишь, посмотришь — может быть, удастся что-то такое спереть у человека, что он, собственно, делает. Это хорошая работа. Потому что при этом у того, у кого я таким образом что-то утащил, не убудет. Он уже и так работает. Только он понемножку становится не единичным, а каким-то всеобщим. Например, Харм Сименс, который к нам приезжал, постепенно как бы растаскивается по разным людям: некоторые его подходы, выражения. Жан-Мари Робин так растаскивается, уже немножко растащили. Но он как-то собирается, развивается дальше. Но растаскивают понемногу.
А помните, как растащили такого психотерапевта, как Карл Роджерс? Его же легко взяли и растащили на части. А он, к сожалению, уже был пожилой, поэтому больше ничего единичного, особенного выработать не смог. Но хороший человек был, потому что то, что он сделал и что другие люди растащили, оказалось очень полезным. И здесь тоже тренерская команда вполне ожидает, что их понемножку растащат на кусочки. Ничего страшного, потеряют они свою единичность, будут уже чем-то вроде общей базы, теории объектов и так далее. Но все равно это каждый раз что-то единичное.
И поэтому важно учесть, что есть какие-то ваши границы, которые абсолютно непереходимы. Нет никаких инструментов, чтобы одному человеку включиться в психический мир другого, проникнуть ему в душу. Потому что на самом деле эта граница постоянная, стабильная. Мы можем создать иллюзию, можем создать эту иллюзию у другого человека, но в действительности вот эта уникальность и единственность, а вместе с тем замкнутость, — это можно по-другому назвать целостностью, и тогда все будет хорошо. В определенной степени это просто наши характеристики.
И тогда, соответственно, важнейшее условие ориентировки в своих границах и в границах другого человека — это подвергать те суждения, которые я выношу, постоянному сомнению. Насколько правда это так? Насколько это твой путь? Насколько то, что ты делаешь, ужасно или, наоборот, прекрасно? Может быть, ты просто это делаешь — и все. И в этом смысле здесь возникает очень сложная вещь. С одной стороны, гештальт-терапевтов часто упрекают в цинизме, и именно поэтому я начал с некоторых циничных замечаний по поводу мужественности и женственности. А с другой стороны, эта самая циничность — такая оборотная сторона романтизма.
То есть за этим стоит некоторое убеждение в том, что, как это ни удивительно, человек все-таки может находить свою жизнь, находить ту тропинку, по которой он пробирается между тем, чтобы завалиться в невроз и психоз. Об этом дальше можно было бы рассказать подробнее. И вот по этой тропинке он и идет, периодически сваливаясь то туда, то сюда: то какие-то психотические реакции дает, то невротические. И это и есть здоровье. Но он все-таки как-то находит путь, что удивительно, и в большинстве случаев сохраняет вот эту самую свою идентичность. Как-то опирается то на себя, то на чьи-то отношения, выбирает то, что ему нужно. И вот это как раз удивительно, и именно это скорее связано с некоторым романтизмом во всей этой истории.
Вот, пожалуй, надо заканчивать. Спасибо.
