Знакомые лица, незнакомые лица — это всегда волнительно. Такая вечерняя встреча требует от меня некоторых усилий: отстроиться от контекста группы, с которой я только что приехала, и переключиться на наш новый разговор. Я даже попрошу для начала поднять руки, потому что, мне кажется, бессмысленно начинать с другого конца, если в зале есть кто-то, кто не учится на программе. То есть у нас есть какое-то количество людей, которые пришли впервые.
Но тема, которую я сегодня предлагаю для наших размышлений, для нашего совместного разговора, она такая неэстетическая, потому что все равно, чем бы мы ни занимались, мы периодически попадаем в этот вопрос, обращенный к себе: а кто я, зачем я это делаю, то, что я делаю — кому я это делаю, нужно ли мне это делать, или, может быть, как раз вовремя остановиться и перестать делать, и в этом будет самая большая польза для меня и для окружающей среды.
Я назвала нашу сегодняшнюю лекцию «Идентичность как динамический процесс». Напоминаю, что я что-то расскажу в течение сорока пяти минут, потом у нас будет небольшая перебивка, а потом я надеюсь, что мы организуем скорее дискуссионное пространство, где это будет уже совместный разговор: ваши вопросы, мои идеи на этот счет, возможно, ваши идеи. Мне было бы любопытно, если бы во второй половине у нас получилось живое общение.
Почему я так назвала лекцию? По причине своих собственных размышлений, связанных с тем, что я, как и многие психологи, приходя в психологию, к понятию идентичности относилась как к очень ясному и хорошо описанному понятию. Исходя из теории развития, идентичность, процесс обретения идентичности — это как будто разовый процесс в жизни, который приходится на то светлое время, которое мы называем подростковым периодом, подростковым кризисом. Вот прошел человек этот период, если удалось — понял про себя раз и навсегда, кто он, и дальше уже только специальные задачи: дерево, дом, все эти размышления про то, посадил, не посадил, построил, не построил. И как-то мы долгое время умудрялись этим понятием пользоваться именно в таком виде. Ну что, отвечаем мы на этот вопрос один раз, а дальше всю жизнь пользуемся тем описанием, которое получили в начале своей жизни.
Но, будучи гештальтерапевтом и понимая, что все, что нас окружает, и все, что внутри нас, — процесс динамический, что ничего у нас не бывает один раз и не остается очень неизменным, что в одну реку мы не входим дважды, как бы нам этого ни хотелось, и мгновение мы тоже не можем остановить, каким бы прекрасным оно ни было, мне кажется достаточно странным относиться к себе как к чему-то, что образуется один раз и потом остается очень неизменным.
Вероятно, в разговоре я буду именно в размышлениях. Потому что идентичность состоит из очень разных частей. Мы можем отдельно говорить о том, как формируется наша профессиональная идентичность, например. Мы можем отдельно говорить о том, как формируется идентичность, связанная с какими-то новыми обязанностями и функциями, которые появляются у нас в жизни. Например, в жизни человека иногда происходит неожиданное событие: люди имеют такую странную тенденцию жениться и выходить замуж. И это достаточно сильно меняет представление о себе, очень много нового узнаешь. А потом еще имеют такую странную тенденцию продолжать род человеческий — появляются дети. И это опять очень сильно меняет представление о себе, представление о жизни. И можно говорить и об этом.
Но я предлагаю взять за основу такую вещь. Все-таки есть какая-то единица, которая более или менее у нас остается стабильной. В какой-то момент мы понимаем, что у нас есть половая принадлежность, что мы все-таки делимся на мужчин и на женщин. И худо-бедно мы с этим знанием как-то смиряемся и живем. Тоже нельзя сказать, что это совсем ясное представление, но более или менее оформленное по каким-то признакам. Поэтому я думаю, что продвигаться в этом размышлении мы будем, опираясь, наверное, на эту часть нашей жизни, на это представление о себе.
Я очень люблю эту лекцию читать в паре. Люблю читать в паре, потому что всегда испытываю некоторую неловкость, когда начинаю размышлять о мужской идентичности. У меня появляется неловкость в этом месте. Но я буду, если понадобится, опираться на мужчин в зале, надеюсь, что вы меня поддержите.
Если вообще в целом поговорить про идентичность, то, мне кажется, понятно, что задаемся мы этим вопросом в тот момент, когда знание о себе начинаем трансформировать из описания нас другими людьми в собственное описание, которое получаем опытным путем. Понимаете, о чем я говорю? Потому что первое узнавание о себе все равно нам как будто законсервировано. О том, кто мы, какие мы, даже как нас зовут, мы узнаем от кого-то — от того ближайшего окружения, которое знакомит нас с этой жизнью, занимается нашим выживанием, нашим взращиванием и, собственно говоря, формирует наше первичное представление о себе.
Если говорить языком гештальта, то на первых порах наше представление о себе скорее интроектного свойства. Мы знаем о себе исключительно из той информации, которую, не пережевывая, поверили и присвоили. Например, я всегда говорю, что один из таких прекрасных интроектов — это имя. Каждый из вас же понимает, что когда-то какие-то добрые люди сказали, что на эту кличку вы должны откликаться. И мы же, слушайте, всю жизнь это делаем. Некоторые, конечно, вырываются, пытаются модернизировать, видоизменять, но, по сути дела, все равно внутри остается это знание, почти универсальное: вот как я должна откликаться на это словосочетание. Но это такое описание себя, которое бесспорное, оно не хуже и не лучше других.
А вот когда к этому самому имени нам добавляют еще некоторые характеристики, и мы узнаем о себе, что я девочка, например, ленивая, или какая-нибудь неловкая, или очень непохожая на других девочек, и этим доставляю массу хлопот своим родителям, — вот это знание уже формирует не только нашу реакцию откликаться, но и тот способ, которым мы дальше свою жизнь начинаем организовывать. Вы прекрасно знаете эту формулу: если десять раз человеку сказать, что он дурак, то на одиннадцатый раз он уже прекрасно соглашается с этим описанием. И жизнь он свою будет организовывать, исходя из того, что его интеллектуальные способности очень невелики.
Конечно же, это требует большого риска — в какой-то момент жизни начать вот эти знания о себе проверять. Потому что какими бы гаденькими они ни были, они уже знакомые, а по знакомой тропинке нам, понятное дело, ходить спокойнее. Ведь проверять-то это надо, а вдруг сделать что-то такое, про что я еще ничего не знаю. И тогда мне надо преодолеть тревогу, тогда мне надо преодолеть стыд, потому что для того, чтобы проэкспериментировать, мне надо рискнуть появиться и стать видимым для окружающей среды, для других людей. И все это, как вы понимаете, переживания крайне неприятные, и избежать их очень хочется.
Поэтому есть прекрасные люди, которые обходятся без проверки и достаточно долгую часть своей жизни живут, опираясь на это первичное описание. И способ, в общем, спокойный. И все было бы в нем хорошо, кроме одного маленького неприятного нюанса. Если пользоваться этим первым способом, то есть риск так никогда внутри своей жизни и не оказаться, а всегда быть исполнителем чьей-то воли: выполнять чьи-то ожидания, реализовывать чьи-то проекты, оправдывать чьи-то несбывшиеся мечты собой. Это вполне способ жить. Я думаю, вы знаете много таких людей, которые так и живут. И даже иногда, я думаю, счастливые из них доживают до конца, так и не поняв, что что-то было не так. Но чаще все-таки в какой-то момент жизни нападает это смутное переживание, связанное с тем, что как будто живешь не совсем свою жизнь.
Я могу привести очень много примеров того, как у нас постепенно набирается масса всяких конструкций про себя, а вы, я думаю, тоже могли бы достроить множество таких примеров. И поэтому, когда мы начинаем переписывать эту библиотеку, писать какие-то книжки о себе, там очень много подводных камней. Например, какие-то переживания, которые сопровождают опыт, настолько интенсивные, что я не умею, не научился их проживать. Мне очень страшно. Мне кажется, что это переживание меня поглотит, снесет, охватит, и я не выживу.
Вот вспомните, например, в своем опыте, когда вам первый раз приходилось проживать сильную боль. Самое парадоксальное еще и в том, что это наше переживание не столько мы не переносим, сколько, как правило, окружающая среда тоже не выдерживает. И тогда что делают с человеком, которому больно? Обезболивают. А как это выглядит в человеческом контакте? Утешают. Говорят, например: да ладно, что там. Я очень люблю этот пример, когда у девочки первая неудачная любовь, или у мальчика первая неудачная любовь. Это трагедия, это очень больно, кажется, что мир заканчивается в этом месте, что все самое лучшее уже было и закончилось, и жить дальше совершенно бессмысленно. И вот в этих своих переживаниях человек находится, а в это время добрые люди ему говорят: да что ты расстраиваешься, таких еще дофига будет. Совершенно бессмысленная фраза внутри этого переживания. Но что она делает? Она делает одну-единственную вещь: она останавливает этот процесс.
Я понимаю, что моя боль очень расстраивает мой мир, и тогда мне лучше ее или перестать чувствовать, или перестать показывать, что я сейчас это проживаю. Я как-то справляюсь с этим потихонечку. И так хорошо успеваю натренироваться, что мне больно, но об этом никто не знает. А потом я так хорошо успеваю натренироваться, что мне больно, но я уже и сам этого не замечаю. Потому что бессмысленно замечать это чувство: все равно я с ним ничего сделать не смогу. И тогда, остановив, например, боль, мы останавливаем весь опыт. Потому что боль потом трансформируется в какую-то злость, например, или в какое-то возмущение, мы что-то ищем, запускаем творческий процесс, начинаем приспосабливаться, узнаем себя вот таких после этого опыта, и тогда это превращается в ту книжечку, о которой мы говорили.
А если я остановила все, то невозможно заморозить одно чувство, но продолжать переживать все остальное. Мы морозим все. И вот так у нас в этой библиотеке образуется очень много книжек только с обложками, такие книжки-обманки. Красивая обложка, на ней написан красивый текст, мы ее открываем — а там пусто. Или она даже может быть с текстом, но, например, очень рваным. И опираться на эту книгу невозможно. Если мы уйдем в эту метафору, то понятно, что представление о себе получается очень ненадежное. Вроде опыт был, а знания такого, на которое я могу облокотиться и почувствовать: да, я это про себя точно знаю, я в этом уверен, — не появляется.
Я все время нахожусь на какой-то неустойчивой поверхности. Как будто под ногами у меня не твердая почва, а что-то очень зыбкое, и я не знаю, к чему приведет мой следующий шаг. И тогда что лучше всего делать, если ходить страшно? Не двигаться. Потому что если я уже сижу где-нибудь уверенно, и со мной пять минут ничего не происходит, то это самое безопасное место. Во-первых, если я сижу, то вряд ли я поврежу собой пространство так, что оно расстроится. А самое главное — вряд ли пространство повредит меня. Я вот тут как-то окопался, и, в общем, так неплохо устроился. Можно там себе обживаться, доводить это состояние до уровня беззвездочного отеля, что-то украшать, например, убеждать себя, что это и есть рай, это и есть вся жизнь. И что дальше хотеть? Собственно говоря, у нас тут неплохо кормят.
Понятное дело, что чем больше мы таких ограничений себе создаем, тем меньше опыта получаем. И знание о себе тоже оказывается очень ригидным и застрявшим. Если мы с вами вернемся к позиции, что все-таки мы делимся на мужчин и женщин, то понятное дело, что узнавание себя в этом месте тоже оказывается очень непростым. Когда говоришь про мужскую идентичность и женскую идентичность, у всех сразу радостно блестят глаза, и все думают, что сейчас будет про секс. Про секс тоже поговорим, но, понимаете, не только об этом. Потому что для меня это прежде всего вопрос того, к какому племени, к какой стае я принадлежу. То есть на какое поле мне ходить гулять. И вот тут, как вы понимаете, нас поджидает масса самых невероятных трудностей и разочарований.
Если говорить про какую-то идеальную картинку, то традиционно, если мы вспомним, как во многих племенах проходит инициация, в мужскую стаю подрастающего самца проводит мужская часть племени, а в женскую стаю подрастающую самку ведут женщины. Прекрасно. У древних это все было гораздо экологичнее, мне кажется, и гораздо менее заморочено. Потому что был какой-то ритуал, отработанный, проверенный, и все естественным образом происходило. А мы существуем с воображением и интеллектом, между прочим, поэтому у нас, конечно, добавляется масса сложностей.
Если начать с женского процесса, просто потому что он нам ближе, то, на мой взгляд, мы можем говорить о том, что женщина достигла состояния зрелости в том случае, если она уважает себя, признает себя. У нее есть некоторая гордость от того, что она принадлежит женскому роду. Зрелая женщина, мне кажется, способна не просто автоматически заниматься сексом, потому что нужно радовать мужчину, и не просто заниматься сексом, потому что это приводит к продолжению рода человеческого и подарит ей счастливые моменты материнства, а потому что, как это ни ужасно, это доставляет удовольствие, и она сама может получать от этого удовольствие, и она имеет право выбирать, какое удовольствие ей получать, и она себя узнает в этом процессе.
И зрелая женщина еще способна к таким переживаниям, как забота о другом, нежность, обращенная к другому, жалость. Я всегда делаю здесь запинку на слове «жалость», потому что у нас это слово очень замороченное. Но я сейчас имею в виду не унижение другого, не взгляд сверху, а способность быть тронутой чужой уязвимостью, чужой болью, способность откликнуться на нее. Это тоже часть зрелости.
Но, с другой стороны, все, что связано с новым опытом, всегда становится источником амбивалентности. С одной стороны, кажется, что лучше бы ничего нового туда не добавлять. А с другой стороны, это уже источник какого-то волнения, таких переживаний, которых раньше в моем опыте не было. И вот в этой амбивалентности — что с одной стороны это что-то «ух», а с другой стороны это что-то «фу» — так мы и мечемся.
И понятно, что в этот момент очень важно, чтобы рядом с девочкой оказалась мама. Мы говорили о том, что в женский мир девочку сопровождает мама. Но очень хорошо, если это мама, которая сама этот женский путь прошла, и на глазах девочки развивалась и превращалась в женщину, а не испытывала ужас или какое-то малоприятное чувство от того, что вот это милое пищащее существо вдруг превращается в молодую цветущую женщину. Сам по себе этот факт может переживаться матерью как что-то очень неприятное.
Это возможно в том случае, если мама реализовала себя как женщина, если свою женственность, свою сексуальность смогла развить и не успела убить. Как вы понимаете, везет немногим. Но иногда появляются прогрессивные папы, которые понимают, что мама в этом месте не справляется. А папа всегда готов рассказать дочери, что она у него самая красивая, самая прекрасная, самая удивительная. И чем это чревато? Ревностью со стороны матери, это понятно. Но для девочки здесь происходит еще вот что: она все-таки остается папиной дочкой. Самая главная встреча не случилась. Самый главный мужчина уже встретился, и никто никогда не выиграет эту конкуренцию. Потому что все эти жалкие подобия, которые будут встречаться такой женщине потом, все равно не дотянут хоть по какому-то показателю: не такие сильные, не такие умные, не такие состоявшиеся, не так смотрят, не так гладят и так далее.
У пап тут тоже своя засада, потому что папа тоже встречается с разными своими чувствами к взрослеющей девочке. Например, с таким неприемлемым у нас в обществе чувством, как сексуальное возбуждение по отношению к взрослеющей дочери. Это совершенно естественный процесс, но очень неприемлемый. И тогда что делает папа? Он устраняется. Это второй вариант. Он устраняется, а девочка считывает это как отвержение. И снова возникает претензия к телу. До этого любили, брали на колени, все было хорошо, а потом появились губы, грудь, все эти признаки взросления — и детский рай закончился. Папа сторонится, мама агрессирует.
И тут два пути. Первый путь — ломануться во все тяжкие, закрыть глаза и с криком «эхо» броситься в эти эксперименты, не очень понимая, что со мной происходит и зачем я вообще все это делаю. Но делать, чтобы всем уже доказать: пошли все, делала и буду делать. И, кстати, так ничего и не узнать про себя в этом процессе. Второй путь — отказаться от этого. Например, у девочек есть прекрасный способ проскочить фазу женской сексуальности и зрелости — быстренько уйти в материнство. И слава богу, там есть чем заняться, и обществу это обычно нравится. Это не так тревожно, как сексуальность. Материнство — понятная штука, всякая интрига исчезает, всякая прелесть становится социально одобряемой: ты красивая, как Мадонна с младенцем, вечный кайф. Какое-то удовлетворение там, правда, есть, и все это смотрится с умилением. Там тоже много разных засад, но это просто другой способ застрять.
Соответственно, способность дарить кому-то нежность, жалость, заботу, вот эта третья составляющая, о которой я говорила, может сформироваться только тогда, когда женщина устойчива, удовлетворена, вполне находится в своем теле, в своей жизни. Тогда она готова замечать еще кого-то рядом с собой. И я очень хочу, чтобы вы не путали заботу с такой заботой как способом снять собственную тревогу. Иногда человек заботится не потому, что ему нужен этот другой, а потому что ему нужно чем-то занять руки. Это из серии: свитер — это то, что на меня мама надевает, когда ей холодно. Конечно, эти качества для женщины очень востребованы, когда она становится мамой, это правда. Но очень важно, чтобы не только в этом было им место, чтобы и в отношениях с мужчиной, и с партнером этим качествам тоже находилось место. А вот с этим как раз часто бывают сложности.
Теперь мальчики. У мальчиков ситуация тоже такая: очень хорошо бы, чтобы, приходя в мужской мир, они могли опереться на папу, который когда-то сам в этот мир попал. Но если мы вспомним, что ребенок, особенно первый или ранний, часто является причиной развода, то для нас не секрет, что в сегодняшнем мире мы очень часто получаем такие варианты семей, где папа или исчез физически, или физически присутствует, но сам исчез для всех остальных. То есть тело папы видно, а контакта с этим существом не установишь.
Иногда, если папа реализовался как мужчина и вполне выразился в своей мужской состоятельности, ему тогда прикольно приглашать мальчика в мужской мир. Но если этого не случилось, у папы возникают чувства, похожие на те, что у мамы, о которой мы уже говорили. Тогда он начинает отрабатывать две программы. Либо мочить этого мальчика и отыгрывать на нем всю свою несостоятельность через власть, силу, высокомерие и агрессивность. Либо выращивать из этого мальчика себя, который не получился. То есть все, чего мне не удалось, — ой, счастье, жизнь мне подарила сына, вот он все сделает. И в этой ситуации папе не хочется замечать, что у мальчика могут быть свои желания, свои выборы, свой путь, который он выбирает. Папа знает, куда надо.
Это система, которая порождает достаточно много насилия. А любая система, порождающая много насилия, рано или поздно либо подавляет волю, и тогда я так и не понимаю вообще, кто я, либо вызывает протест. А первая составляющая, которая характеризует зрелость мужчины, — это то, что мужчина присваивает себе свой род. В том смысле, что он понимает: он продолжает мужской род. Но если происходило все то, что я перечисляю, то такое присваивать не хочется. И тогда мужчина либо обрывает эту цепочку, и возникает переживание сиротства: я сам могу ого-го, но за моей спиной нет никого. Я как будто стою в начале, и тогда у меня очень много сомнений и мало доверия к себе.
Очень интересное новое явление — это «материнский род». Наверняка вам не приходилось сталкиваться, а мне приходилось, с мужчинами, которые говорили: папа у меня — это нечто к черту, а вот мама — ого-го. Поэтому я взял мамину фамилию, мне очень нравится мамин папа, я хочу быть похож на своего дедушку. Вот эта мужская связка — это не про меня, я буду продолжать вот эту линию. Но это невозможно. Без принятия мужского рода не бывает мужской устойчивости. И каким бы ни был отец, пока подрастающему мужчине не удастся все-таки принять его и понять: нравится мне это или не нравится, но я продолжение этого мужчины, — вот этой устойчивости, опоры под ногами не появится.
И часто задают вопрос: ну хорошо, а если моя жизнь сложилась так, что мама не справилась, папы не оказалось, неужели я обречен тогда на всю жизнь оставаться инвалидом? Неужели со мной уже никогда ничего не произойдет? Мне кажется, хорошо бы, чтобы мы доверяли своей энергии, тому, что мы как представители рода называем жизненным процессом. Потому что если не мешать этому процессу, мы достаточно живучие существа. Мы найдем, где подпитаться. Главное — не останавливать этот свой порыв.
Вы прекрасно понимаете, что если в жизни мальчика, как мы с одной знакомой вспоминали на примере ее сына, была сложная семейная ситуация, отец ушел из семьи как раз в период подросткового возраста мальчика, то очень любопытно было наблюдать, как он искал эту мужскую стаю. И эта мужская стая находилась: то туристический клуб, в который он вдруг начал ходить и очень прижился, а руководитель этого клуба оказался тем самым мужчиной, рядом с которым ему захотелось остаться; то еще какое-то мужское сообщество. Точно так же и девочка, если мама не справилась, если ей не мешать, обязательно найдет, где про себя узнать.
Другой вопрос, что мы часто не пускаем эти встречи. И более того, семья, которая свою задачу выполнить не может, еще и очень ревностно относится к таким поискам. И тогда нужно, если нашлись силы, противостоять этому сопротивлению — это прекрасно. А если нет, то как будто мы тогда от своего поиска отказались. Вот это уже печальная ситуация. Тогда мы так и живем такими неведомыми зверушками, которые так и не поняли: зачем я здесь, кто я, зачем я.
Я посмотрела на время, и у нас как раз заканчивается первая часть. Давайте на этом остановимся, а через пятнадцать минут продолжим. Мы не прощаемся.
