Свою личную долю в детстве мы не всегда можем припомнить: нас объединяют родители, общий детский опыт. Но сегодня, когда мы исследуем себя, не так важно окончательно выяснить, кто именно мы. Гораздо важнее понять, как вы актуальны в моей жизни, как я строю отношения. Какие-то элементы детских воспоминаний помогают лучше увидеть себя — того, каким я был в детстве.
Терапевтические отношения конечны: у них есть начало и завершение. Терапевт присутствует в них своими лучшими качествами, высокой чувствительностью, которая стала результатом жизненного обучения. Это человек, дающий клиенту возможность узнать себя в зеркале, способном его выдержать.
Но иногда клиент слишком увлекается хорошим, прекрасным терапевтом, не понимая, что терапевт тоже человек: у него есть свои особенности, слабости, возможно, недостатки, просто они не сразу заметны. Из такого увлечения иногда рождаются очень сильные решения и фантазии: «Как было бы хорошо, если бы мы с тобой жили вместе, строили отношения». Мне всегда важно помнить, что у терапии есть свои границы. Есть вещи, которые терапевт не может и не должен предоставлять клиенту.
И всё же сами отношения становятся неявным, скрытым источником изменений. В них человек узнаёт стороны себя, которые прежде были неведомы, недоступны или оставались без внимания. В какой-то момент они оказываются очень важными, и человек может ими пользоваться. Это то, что уже есть во мне и что может быть мне дано.
В институте могут происходить терапевтические эффекты, но институт не является местом специально организованной индивидуальной терапии. Это скорее побочный эффект, хотя иногда очень заметный. Основная задача института — погрузить человека в глубокий, интенсивный процесс взаимодействия, исследования себя и того, как я действую в отношениях с другими.
Поэтому здесь возникают близкие контакты, иногда тесные отношения. На время института вы как будто переходите в другой мир: семья, дети, работа, друзья и остальные сферы жизни остаются фоном, а внимание направляется на происходящий процесс. Так проходят эти двенадцать дней работы.
Важно сразу сказать: если, приехав в институт, мы пытаемся построить в обычной жизни такую же картину, это невозможно и не нужно. Если близкие говорят вам, что вы стали «совсем больным» или «больной», в чём-то они могут быть правы: жить ежедневно так, как мы живём в институте, невозможно. Здесь мы можем убрать часть привычного профессионального стиля, оставить больше пространства для исследования и постоянно спрашивать себя: зачем я здесь, почему я здесь, что со мной происходит? В повседневной жизни это не всегда нужно делать столь интенсивно.
Институт — это лаборатория, почти звукоизолированная комната, где убираются посторонние шумы и появляется возможность сфокусироваться на том, что важно для меня именно сейчас. Здесь я могу осознавать себя, свою личность, возникающие слова, состояния и профессиональные переживания. Это тоже важная часть обучения.
Наша профессия осваивается не только через учёбу, диссертации или студенческий опыт. Прежде всего она проходит через путь клиента. Клиентом тоже нужно учиться быть. Не бывает так, что человек приходит уже полностью готовым и всё сразу становится ясно. Главный вопрос — почему он пришёл, что с ним происходит и чему он может научиться в этом интересе к себе.
В нашей цивилизованной культуре много внимания уделяется развитию ума, активности, способности действовать. Но значительно меньше — развороту к себе, вопросу: «Я — человек, но кто я?» Этому редко учат и в семье, и в школе, и в институте. Начало этого пути связано с тем, чтобы отрываться от стереотипных форм мышления, реакций и построения отношений, останавливаться. Такая остановка бывает тяжёлой: в паузе приходит многое из того, с чем человек обычно не встречается, живя в привычном темпе.
Опытные клиенты иногда хорошо знают привычный маршрут: тяжёлое детство, холодные родители, страдания, травматические переживания. Это может быть важным, но после очередного тяжёлого рассказа у человека порой остаётся вопрос: что делать дальше, как жить, как строить отношения с детьми и близкими? Иногда необходимо обращать внимание не только на травму, но и на силы человека, на то хорошее, доброе, красивое, что в нём есть и на что он может опираться.
Терапевт может оказаться для клиента важной, почти родной фигурой. Но он также может сказать: «Нет, это ваша фантазия. Давайте всё-таки посмотрим, что происходит с вами». Важно не обесценивать переживание клиента и не захватываться им, а оставаться в контакте с тем, что действительно возникает между вами.
Если я пытаюсь немедленно помочь клиенту, мои собственные ожидания и переживания могут сделать помощь неудачной. Мы устроены так, что легче общаться там, где мы во всём согласны: тогда можно произносить привычные слова и чувствовать себя уверенно. Но важно замечать, что именно я делаю, чтобы строить отношения с конкретным человеком. Тогда мне становятся яснее мои ожидания и чувства, и я могу быть свободнее от них, видеть человека здесь и сейчас таким, какой он есть.
Усталость в терапии тоже может быть психологической. Силы могут уходить на сильное удерживание чего-то или, наоборот, на сильное раздувание. Поэтому полезно задаваться вопросом: на что уходят мои живые силы? В терапии важно замечать всё, что я вижу в себе, и одновременно не подменять клиента собой.
Иногда терапевт, услышав историю клиента, начинает рассказывать: «У меня тоже так было», затем объясняет, как он с этим справился. В результате клиент оказывается прерванным, а пространство заполняется терапевтом. Другой способ — совсем выключиться, делать умный вид и ничего не отдавать в контакт. И то и другое требует внимательного отношения: что именно я сейчас выбираю и зачем?
Терапевтическое пространство принадлежит отношениям. От того, как терапевт в нём размещается, насколько уважает его и как обращается с происходящим, зависит результат процесса между клиентом и терапевтом, атмосфера их встречи. Клиенты прежде всего приходят к живому человеку. Самое ценное, что может дать терапевт, — живое человеческое чувство, интерес к человеческим вопросам, аккуратность и способность признавать, что у другого может быть другое.
Не нужно навязывать клиенту собственный текст и показывать ему, «как правильно». Важно замечать, когда клиент говорит правду. Особенно это отмечают наиболее опытные люди, которые уже посетили несколько таких институтов.
Это относится и к супервизии. Супервизор не должен стремиться выглядеть самым мудрым и опытным терапевтом, которого нужно только слушать. Он каждый раз тоже чем-то делится и приносит что-то новое. Супервизор нужен терапевту так же, как терапевт нужен клиенту.
Как терапевт создаёт пространство для клиента и внимательно следит за ним, так и супервизор, чувствительный благодаря своему обучению, создаёт супервизорское пространство вместе со своим супервизором. На интенсиве супервизоры будут очень часто.
То, что мы сейчас говорили о терапии, — не бояться, экспериментировать, признавать, что мы чего-то не знаем, — в первую очередь относится и к нам.
Это очень эпичная история о возрождении. Важно, как сказал Сергей, учиться быть добрым и личным. Это становится особенно важным, когда желание быть добрым и личным показывает, какие вещи выпадают из контакта с другими людьми. Их там нет по той простой причине, что мы что-то делаем из собственной задавленности.
Мы хорошо понимаем, какую важность приобретают простые проповеди и как всё меняется, когда проповедей нет. То же самое происходит и в контакте: он может быть не так эмоционально включённым. И эта невключённость — очень важная вещь, к которой мы призываем.
