Задачи и основания психотерапии

Доброе утро всем. Приятно видеть выживших. Похоже, вечеринка удалась: все сонные, довольные, наверное, получили огромное удовольствие — в том числе от творчества, от того, что делали.

Эту лекцию мы будем читать вдвоем с Аллой. Чем дальше в лес, тем больше дров: у тренеров накапливается много размышлений, любопытства, возбуждения, и хочется говорить о многом. Нам стало нравиться читать лекции вместе, появилось много общих пониманий и видений. Поэтому было непросто сфокусированно определить тему. Мы выбрали, наверное, самый сложный вопрос: хотим поделиться своими размышлениями о назначении психотерапии, о терапевтическом процессе целиком. Что это такое, для чего этот процесс вообще возник, на чем он больше всего сфокусирован, какие в нем есть ловушки и за счет чего работает терапия.

В конечном счете важно понимать, для чего человек идет в терапию. Конечно, в двух словах это не опишешь: это непростой и порой трудно определяемый словами процесс. В гештальт-терапии и в терапии в целом есть много красивых конструкций. Например, встреча. Но человек идет в терапию не ради встречи как таковой: встреча может быть прекрасным способом чего-то достичь, но не является тем, чего человек в итоге ищет. Мы много говорим о чувствах, но человек приходит не для того, чтобы погрузиться в мир чувств. Это тоже лишь вход, инструмент.

Человек идет в терапию, когда у него возникают устойчивые затруднения, когда он недоволен своей ситуацией, своей жизнью. В конечном счете он приходит за облегчением или за изменением. Редко бывает, что в терапевтическое пространство приходят просто из любопытства. Если бы это было так, терапия скорее напоминала бы шоу.

Долгое время существовала идея возбуждения и энергии в терапевтическом процессе: казалось, что, если между клиентом и терапевтом сразу не возникают энергетические всплески, что-то идет не так. Неважно, слезы это, сексуальное возбуждение или безудержная радость, — должны быть мощные эмоциональные переживания. А если их нет, значит, терапия будто бы не происходит. Получается погоня за оргазмом.

То же самое бывает в группах, на уровне отношений человека, собирающегося работать, и группы, в которой он находится. Иногда кто-то говорит: «Я хочу поработать», затем то же говорит второй, третий человек. И возникает печальный принцип: пусть каждый обозначит свой запрос, а остальные прислушаются; тот, чья история вызовет больше возбуждения, и получит место. Тогда, чтобы поработать, нужно показаться группе, понравиться ей и как будто авансировать, что процессом все останутся довольны. Это превращает терапию в шоу и совершенно противоречит ее идее.

Идея терапии рождается из другого. Человек живет своей жизнью, которая уже как-то организована; он прошел определенный путь, пережил удачи и неудачи. В какой-то момент напряжения и тревоги становится достаточно много, и ему нужна помощь. Если я перегружена, встревожена, если мне некомфортно в какой-то период жизни, я не способна из этого состояния создавать эмоциональный фейерверк. Мне в этот момент не нужно дополнительное возбуждение. Первое, в чем нуждается человек в такой точке, — это облегчение и возможность немного успокоиться.

А дальше ему важно исследовать себя. Основная задача терапии не в диалоге и не в сумасшедшей энергии, а в поддержании интереса клиента к себе, к устройству своего внутреннего мира и собственной жизни.

В самой глубине того, что поддерживает терапию, лежит понимание. Многие теоретики, занимавшиеся развитием, говорили об одной из первичных базовых потребностей младенца: быть обнаруженным. Маленькому человеку важно, чтобы его физически обнаружили, чтобы он почувствовал: я существую, я есть, я живу. Это приносит много радости.

Для взрослого человека, за которым уже стоит жизненный опыт, семья, культура, множество полей его жизни, быть обнаруженным означает быть в достаточной мере понятым. Наверное, каждый переживал, как удивительно вдруг заметить, что человек напротив действительно понимает, как у тебя все устроено. А поскольку все мы очень разные, понять другого человека очень сложно. Но именно понимание, мне кажется, должно стоять во главе угла.

Понимание может формироваться только тогда, когда у меня появляется интерес узнать, как устроен мир другого человека. Мы в прошлый раз обсуждали понятие принятия. От слова «принять» иногда устаешь: «Я хочу быть принятым», «Меня могут не принять», «Я боюсь, что не буду принят». Само это слово достаточно абстрактно. Что значит принимать?

В обычном человеческом сознании под принятием часто понимают смирение или эмоциональную нейтральность: если я тебя принимаю, то мне рядом с тобой благостно. Но это совсем не так. По-настоящему принятие связано с готовностью увидеть человека таким, каков он есть, и заинтересованно исследовать его опыт.

Можно обратиться к знаменитым пяти принципам Вальтера Барлета. Первый принцип — организация. Поле, вопреки бытовому представлению, не является хаосом: оно всегда организуется в фигуру и фон. И важно понимать, что будет фигурой, а что — фоном.

Если говорить о терапии, то что изначально является фигурой: диалог между клиентом и терапевтом или феноменологическая ситуация самого клиента? В нашем представлении прежде всего фигурой является феноменологическая история клиента. Что бы он ни запрашивал на словах, он нуждается в том, чтобы была исследована его внутренняя феноменология. А когда уровень понимания уже достаточен, клиент и терапевт прекрасно оказываются в диалоге. Но диалог — не окончательная задача терапии. Это великолепное, порой уникальное и единственное средство осуществлять терапию.

Отсюда становятся понятны типичные ловушки терапевтического процесса. Для меня терапия с клиентом начинается не с его первых слов, а с того, как он входит в кабинет: как зашел, как выглядит, где выбирает сесть, на каком расстоянии располагается, молчит ли какое-то время или начинает говорить прямо с порога, опаздывает или приходит чуть раньше. Все это уже складывается в некую картинку.

Еще важна способность терапевта впечатлиться тем, что он видит. Из тревоги мы иногда не позволяем себе дождаться этого переживания. Сейчас вообще трудно успеть впечатлиться: пространство бесконечно предлагает нам готовые идеи и объяснения. Назвав что-то или выбрав то, что уже предложил другой, мы снижаем тревогу. И начинаем опираться на это и в терапевтическом процессе.

Встречаются клиент и терапевт, обмениваются несколькими вопросами, узнают первую информацию друг о друге. И у обоих возникает тревога: появление рядом незнакомого человека всегда требует большей мобилизации. Я не знаю, что это за человек, как он будет реагировать, как сложатся наши отношения. Чтобы снизить тревогу, очень хочется быстро дать название тому, что происходит с клиентом.

У клиента может быть такая же потребность — быстро наделить терапевта качествами знакомого персонажа, с которым уже есть опыт отношений. «Я выхожу к тебе как к маме», «Я выхожу к тебе как к папе», «Мне нужен терапевт-мужчина» — все это попытки заранее создать картинку. Клиент уже представляет, каким хочет видеть терапевта, а терапевт преждевременно диагностирует происходящее с клиентом и начинает предлагать движение к реализации какой-то задачи.

Такие преждевременные гипотезы случаются часто. Фритцу Перлзу приписывают одну прекрасную фразу. Когда гештальт-терапия начала набирать обороты и становиться популярной, его якобы спросили: «Почему у тебя получается терапия? Мы делаем что-то похожее, но у нас не получается». И он очень емко ответил: «У меня есть глаза и уши, и я не боюсь».

Иметь глаза и уши — значит поддерживать в себе непредвзятое возбуждение, которое еще не складывается в гипотезы, а остается реальным детским любопытством. Терапевт смотрит во все глаза, слушает во все уши, видит и слышит. Клиент только вошел в кабинет — а терапия уже началась.

Вторая часть этой фразы долго была для меня загадкой: чего именно я не боюсь как терапевт? В последние годы я понимаю это так: я не боюсь не знать, не боюсь не понимать. Для начинающих терапевтов не понимать клиента, не понимать, что происходит, — почти стыдная история. Для опытного терапевта умение не понимать и не спешить — терапевтическая ценность.

Тогда можно задавать вопросы комиссара Коломбо, моего любимого персонажа: «А почему так? А как это устроено? А как это сложилось?» Именно тогда клиент получает настоящую поддержку. Не в виде доброжелательного кивания и печальных фраз вроде «Я тебя понимаю, все будет хорошо». Иногда терапевтическая поддержка превращается в заклинание: «Я в тебя верю, у тебя все получится». Но это не всегда поддержка.

Поддержка — это когда мне любопытна твоя история, когда я слушаю, как ты устроен, и не спешу с оценками, версиями и диагнозами. Тогда все складывается.

Более того, клиент может попадать в скуку, если терапевт на любое высказывание кивает и говорит: «Понятно». Человеку, у которого с головой все в порядке и который достаточно ясен, неловко говорить, что он сам себя не понимает. Тогда клиент почти бессознательно стремится выносить на границу контакта уже готовые конструкции о себе. Он говорит: «У меня такие-то проблемы, они оттуда-то и оттуда-то. Я, конечно, понимаю, что все из детства». И получается печальная ситуация, забирающая энергию: клиент приходит со своими версиями, а терапевт либо соглашается с ними, либо говорит: «Нет, послушай, что я тебе скажу». На этом терапия заканчивается.

И здесь снова хочется вернуться к соблазну интроицировать идеи друг друга. Если пропустить первый этап — любопытство к устройству жизни человека, — этот соблазн становится особенно сильным. Например, приходит клиентка и говорит, что пятнадцать лет в браке, все испортилось: интереса друг к другу нет, ругаются больше, чем получают удовольствия, жить стало сложно, развиваться отношения не дают, сексуальное возбуждение умерло еще пять лет назад. Первый соблазн, которому мы часто поддаемся, — сразу спросить: «Ну так что ты с ним живешь?»

За этим стоит очень хорошо усвоенный интроект некой псевдосвободы. Вчера прозвучала прекрасная фраза: «Ну и ты терпишь». Но что в этот момент выпадает? Выпадает все гигантское пятнадцатилетнее основание, на котором эти отношения вообще держатся. Если не исследовать, почему эта пара продолжает существовать, все становится слишком простым: плохо — уходи, не нравится — не ешь, захотел — бери, возбудился — реализуй. Получается логика «стимул — реакция».

Важно не перепутать это с призывом угнетать себя, не давать развернуться своим потребностям. Мы точно не борцы с возбуждением и изменениями. Но есть и другой полюс: можно настолько увлечься идеей нового, что нечаянно разрушить нечто очень важное для человека. Есть старый закон нормального переживания нового: пятьдесят один на сорок девять. Если мы делаем что-то новое, хорошо бы, чтобы не меньше пятидесяти одного процента оставалось знакомым, а нового входило максимум сорок девять процентов. Человеку жить в его реальном мире, а не в совершенном мире, в который мы подспудно заманиваем его вопросами: «Что ты терпишь? Что ты сидишь? Почему остаешься?»

Идея построения совершенных миров — большой соблазн. Клиент может соблазниться тем, что терапевт нарисует ему, как надо бы жить. Но жить ему придется в реальном мире и в нем как-то продвигаться. Поэтому в уважении очень важно уважать реальную жизнь клиента, его реальные ограничения и возможности. Сам терапевт тоже может проникнуться идеей совершенства и стремиться быть совершенным терапевтом. Но тогда клиент начинает переживать себя недостаточным: он чего-то не делает как надо, недостаточно осознан, недостаточно смел.

Если я как терапевт по какой-то причине не могу уважительно отнестись к тому, что клиент живет такой жизнью, даже если мне она не очень нравится, то и клиент начинает без уважения относиться к своей жизни. Получаются жизненные нарезки: хочется сделать из жизни универсальный красивый рекламный ролик, убрать все, что не нравится, а то, что получилось хорошо и можно предъявить людям, соединить в яркую, счастливую капсулу. Но с жизнью так не получается. Иначе мы кардинально обедняем терапию.

В жизни у каждого из нас есть две категории проблем. Первая — то, что мы можем изменить: какими-то способами и техниками нормализовать сон, выровнять отношения. Вторая связана с так называемыми данностями, или экзистенциальными данностями: это то, что в принципе невозможно изменить или отменить, но можно как-то прожить — с болью, ограничениями, тоской. Если терапевт все время заманивает клиента в идею, что все можно решить, а клиент соблазняется: «Давайте я себя проработаю», — дело доходит до смешного. Новый клиент говорит: «Я два месяца работал с мамой, маму проработал, теперь хочу проработать папу».

Вместо этого важно постепенно формировать понимание, что все наши настоящие ситуации — навсегда, нам в этом жить. Задача не в том, чтобы от чего-то избавиться и ходить с розовыми пузырями, а в том, как жить в этом меняющемся, непростом, разобщенном мире, в мире пограничных реакций. Мы сегодня утром обсуждали, почему в мире растет количество пограничных реакций на любых уровнях. Возможно, потому что современный человек сначала оказывается вместилищем того, что в него вкладывают: рекламы, интроекты, политики, представления о правильности, религии. Он давится этим, а потом выплескивает все радикально и кардинально, без всякого диалога: через терроризм, через эскапизм. Это отдельная тема, но важно не сводить терапию к упрощенному представлению, будто всегда есть некий способ или уникальный терапевт: с одним не получилось — пойду, поищу другого.

Есть вещи, которые важно прожить вместе. Поддержка заключается не в том, что я сейчас решу твою проблему, а в том, что я помогу тебе, буду рядом в то время, когда ты сталкиваешься с ограничениями и невозможностями.

Сюда же относится привычка к преждевременному и избыточному ярлыкованию. Мы слишком быстро закрепляем профессиональные ярлыки: шизоид, невротик, нарцисс, пограничник, психопат. Это микс слов и понятий, которые частично пришли из медицины, частично — из других направлений психотерапии, частично сформировались уже в гештальт-терапии. Но реальный человек все-таки объемнее, чем ярлык, который мы на него вешаем. Если я вижу проявления, подходящие под какой-то термин, это означает лишь, что пока я вижу именно это проявление. Если я внимательно поговорю, расспрошу, посмотрю, то, скорее всего, обнаружу что-то другое: с другой стороны личности у этого человека могут быть совсем иные реакции, до которых я еще не добралась.

Это место и сообщество неразрывно связаны с именем Александра Кривцова. Он много писал и говорил о том, что человека можно пытаться понимать через симптом, диагноз, определение, называние. А можно встречаться с ним через феномен — через то, что я вижу, не стремясь и не торопясь придавать этому диагностическое значение: шизоидное, нарциссное, интроекты и все такое. Возможно, это прозвучит парадоксально, но чем внимательнее и включеннее мы в человека, тем меньше у нас задора обозначать его ярлыками. Мы скорее заинтересованы в том, что происходит и как ты это проживаешь, чем в том, как это называется. И мы не спешим.