Страдание динамика проживания боли. Часть 2

Здравствуйте! Я хочу сегодня поговорить о культуре и природе страданий. Тема удивительная, потому что мы скорее привыкли к тому, что, если наша душа страдает, нужно как можно быстрее успокоить эту боль, просыпающуюся внутри, и вернуться в бодрое, веселое расположение духа.

Но если наша психика устроена так, что нам свойственно иногда веселиться, а иногда переживать болезненные, печальные, непростые чувства, то, наверное, в этом есть какой-то смысл и задача для нашей психики, для внутренней жизни, для нашей жизни вообще. Мне кажется, сегодня для человека особенно непросто являться другому человеку в состоянии, когда он может сказать: «Мне не очень хорошо, я сейчас нахожусь в невеселом состоянии, со мной непросто». Может быть, то, что обычно получалось хорошо, в этот период получается не очень. Мы можем быть рассеянными, замкнутыми или, наоборот, легко вспыхивать и становиться неудобными в своей агрессивности.

Появляться на глазах другого человека в таком состоянии нам непросто и неловко. И если в нашей жизни происходит что-то подобное, нам очень помогают разнообразные инструкции, которые попадают в наш мозг повсюду: с экранов телевизоров, компьютеров, из журналов. Нас учат скрывать это состояние, учат даже в тот момент, когда на душе очень тяжело, выглядеть для окружающих бодрыми, спокойными, уравновешенными, контролирующими свое поведение.

Эта культура привела к тому, что мы, похоже, утратили очень важную способность человеческого общения — находиться рядом с другим человеком, который переживает интенсивные внутренние процессы. Нам хочется спрятаться, не очень глубоко погружаться, не проникаться переживаниями, не выдерживать того, что неудобно. Мы живем во время, когда практически отовсюду транслируется идея комфорта. Хорошо — это комфортно. И чем комфортнее мы устраиваем свое пространство, выбираем партнеров, становимся для других, тем успешнее, как нам кажется, будет наша жизнь.

Только в таком комфортном мире не живут. В этот момент мы теряем, возможно, самую главную вещь: зачем нам вообще нужны отношения, нужен другой человек, если мы не способны разделить с ним реальные процессы, реальные чувства, реальные события, происходящие в жизни? Через некоторое время мы можем очень успешно выглядеть, но чувствовать себя глубоко одинокими, живущими как будто наполовину.

Давайте поговорим о том, чем может быть полезно оказываться на другом полюсе — в горе. Когда мы горюем? Мы горюем, когда теряем что-то очень важное, ценное в нашей жизни. Мы всегда горюем об утрате кого-то или чего-то, что нас собирало, делало немножко собой, помогало в построении нашей идентичности.

Мы не просто теряем человека и говорим: «Я грущу о нем, мне плохо без него». Если рискнуть задаться вопросом, что с нами происходит в этот момент, можно понять, что мы потеряли уникальную возможность — ту, которая реализовывалась только рядом с этим человеком, только в отношениях с ним. Это может быть что-то небольшое, на что мы раньше не обращали внимания. Например, только к этому человеку я могла прийти и совсем-совсем расслабиться.

Мы часто грустим о бабушках, дедушках, о людях нашей жизни, с которыми, возможно, не совершали великих проектов, но к которым можно было прийти домой в любом состоянии. Можно было забиться в уголок, тебе выдавали плед, наливали вкусный чай и не трогали. Такой человек уходит из жизни. Казалось бы, и плед можно найти, и чаем могут напоить другие люди. Но именно то, как все это складывалось в одну картинку в этом доме, с этим человеком, как именно он умел молчать рядом с нами, исчезает вместе с ним.

Это не событие, связанное с достижениями, реализацией, страстью, сексом или каким-то сумасшедшим возбуждением. Это, я бы сказала, состояние душевного уюта. И вот такой человек уходит. На первый взгляд кажется: ничего особенно не меняется. «Я уже большая, я умею обустраивать свою жизнь по-другому, могу создать себе такой уголок сама». Но через некоторое время внутри начинает что-то происходить. Поднимается тоска, волна переживаний, злость оттого, что этого человека нет. Хочется вернуть ситуацию, не хочется верить, что это случилось. Хочется по-детски капризничать и говорить: «Почему у меня это забрали?»

Как будто не хватает какой-то важной детали в организации внутреннего мира. И мы начинаем разваливаться в реакциях, которые раньше удавалось держать под контролем. В этот момент мы себе не очень нравимся, кажется, что надо бы все прекратить. И особенно неловко замечать, что это связано именно с потерей.

Окружающие часто говорят знакомые слова: люди смертны, отношения не вечны, все когда-то заканчивается. Мы можем привести множество заезженных фраз, которые, помимо привычного смысла, несут еще и послание: прекрати это, не надо тратить много времени. Мы живем во время быстрых изменений: пространство вокруг меняется с невероятной скоростью. С одной стороны, мы адаптировались и научились очень быстро приспосабливаться к новому. Есть даже разные теории о том, что стагнация приводит к деградации, что человек должен создавать себе изменения, выводить себя из зоны комфорта.

По этому поводу мне нравится одна шутка: сначала нужно в эту зону комфорта попасть. И сама идея зоны комфорта — миф, если понимать ее как нечто долговременное и постоянное. Примерно так же, как счастье. Мы много говорим себе и другим: «Я хочу быть счастливым, хочу испытывать счастье», или жалуемся: «Я несчастен». Но счастье — это, в лучшем случае, минуты, периоды, которые мы можем заметить только тогда, когда нам есть с чем их сравнить.

Я часто размышляю с клиентами об устройстве человеческой жизни и о теории полярности. Не буду оперировать сложными словами, но смысл в том, что мир, в котором мы живем, и наши психические процессы объемны, они не терпят плоского восприятия. Если у нас есть радость, мы можем узнать о ней только тогда, когда нам знакомы печаль или горевание. Если нам хорошо с каким-то человеком, мы можем оценить это и позволить себе быть в этих отношениях только тогда, когда нам знакомо одиночество.

Одиночество — не как приятное уединение, которое тоже очень важно для человека. Даже в прекрасных отношениях нам периодически хочется уйти и остаться наедине с собой. Иначе все теряет объем, и мы не понимаем, что именно может быть для нас большой ценностью.

Есть интересная культурная вещь, с которой часто приходится сталкиваться: как будто нельзя ни во что влюбляться, нельзя сильно увлекаться каким-то занятием, своим домом, другим человеком. Сильная привязанность как будто сразу подвергается ироничному охлаждению. Если мы видим человека, который немного фанатично чем-то увлечен, он часто становится объектом насмешек или раздражения. Возникает какая-то социальная ревность к его внутреннему миру, к его внутренним процессам. Людям вокруг во что бы то ни стало нужно достать его оттуда и привести к среднему стандарту.

Мне кажется, когда мы оказываемся рядом с кем-то, с кем происходит то, что мы сейчас не можем объяснить, нам становится тревожно. Чтобы успокоить себя, мы начинаем активно успокаивать другого. Как только он перестает демонстрировать свою инаковость, наша тревога удивительным образом тоже уменьшается. Так же мы поступаем и с горем.

Лучше всего это видно, когда кто-то важный и близкий уходит из жизни навсегда, когда человек умирает. Если вспоминать традиции разных народов и культур, в том числе нашу, славянскую, уже в соединении с христианством, можно увидеть сложное отношение к смерти. С одной стороны, христианская религия приносит успокоение идеей неконечности, вечности существования души. С другой стороны, она как будто становится и ограничителем переживания.

Если посмотреть немного раньше, на время смешения языческих традиций и только приходящего христианства, смерть важного, нужного человека признавалась значительным событием. Завершение жизни было событием, на которое другим позволялось тратить душевные силы, которое можно было переживать.

Когда мы горюем, теряя важного близкого человека, это состояние проходит свои этапы. Начинается все с того, что психика замирает, замораживается. Психологи называют это состоянием шока, и это важный этап: в этот момент весь организм готовится к встрече с огромным количеством непростых переживаний, как будто набирается сил.

Если вспомнить старую традицию, сохранившуюся в культуре уже в значительно меньшей степени, — вычитку, — то можно увидеть, как она сопровождала смерть. Когда кто-то умирал, звали батюшку. Он сидел рядом с покойником, рядом сидели близкие и всю ночь читал молитвы. Хорошо это отражено у Гоголя в «Вие»: главный герой как раз занимался вычиткой, хотя там она использовалась, скорее, для очищения от ведьмы.

Но если посмотреть на сам процесс, это был текст, смысловое содержание которого разобрать почти невозможно: ритм голоса, определенный тембр, быстрое и монотонное чтение. Для живого человека, присутствующего рядом, такое состояние похоже на транс, на медитацию. Близкие находились в подобном состоянии, и этим как будто даже усиливался шок — появлялась возможность накопить жизненную энергию.

Посмотрим, что происходит сейчас. Даже некоторые мои коллеги развивают идею, что человека нужно как можно быстрее выводить из этого состояния. Если кто-то получил трагическое известие и замер — а это очень характерная реакция, — окружающие часто начинают суетиться вокруг него: тормошить, обнимать, пытаться напоить, дать какие-то препараты, сделать все, чтобы вывести его из этого состояния. Им кажется, что так проявляется забота.

Я пугаюсь, когда вижу такие вещи, потому что впереди у человека, который только что получил известие, будут месяцы тяжелых переживаний. И это замирание, эта эмоциональная спячка, которая ему дается, не должна быть слишком быстро прервана. Обычно мы сами выходим из этого состояния, если, конечно, что-то не помешало или человек не застыл в нем окончательно. Вот тогда это становится проблемой и действительно стоит помогать ему выходить.

Процесс горевания идет естественно, так, как ему положено. Наша психика обладает необходимой для этого схемой, и, если ей не мешать, организм прекрасно справляется с задачей. Человек обычно не замирает надолго, но в какой-то момент оказывается между активностью и сном: он не спит, но и не бодрствует, потому что бодрствование уже предполагает мыслительную, психическую, эмоциональную активность.

Дальше возвращается прежде всего когнитивная сфера, а не эмоциональная: мысли приходят раньше чувств. И здесь возникает большой соблазн убрать эту картинку. Когда мы снимаем кино или передачу, мы можем потом что-то вырезать, смонтировать, отретушировать, чтобы получилось лучше. Нам иногда хочется так же обращаться со своей жизнью: что-то из нее вырезать, подправить, сделать более выразительным кино.

Но с жизнью это не получается, и слава богу. Мне кажется, все этапы, о которых мы потом вспоминаем с вопросом: «Как мне хватило сил это прожить и выдержать?» — формируют нас. Есть мнение, что объем нашей личности во многом связан с количеством задач, которые человеку приходилось решать в жизни. Поэтому мечта о беспроблемной, безоблачной жизни не так хороша. Если представить, что она могла бы осуществиться, то нам даже нечем было бы порадоваться: когнитивная функция быстро стала бы скудной, эмоциональная сфера могла бы вообще перестать существовать.

Возвращаясь к мыслям: они начинают двигаться в двух направлениях. В одну сторону — почему это случилось, если мы уже понимаем, что это случилось. В другую — может быть, показалось? Может быть, я сейчас выпью таблетку, проснусь, и всего этого не будет? Наверное, каждый человек хотя бы раз переживал состояние, когда хочется закрыть глаза, открыть их — и чтобы оказалось, что это не со мной, чтобы все вернулось назад. Как будто хочется сказать: «Отмотайте, пожалуйста, это кино назад». Когда становится понятно, что ничего не отматывается, начинают пробуждаться переживания.

И часто они пробуждаются не самым хорошим для нас образом: мы судорожно думаем о том, чего не сделали в прошлом, что могли сделать, чтобы сегодня это событие не произошло. Если умер близкий человек, мы начинаем вспоминать, где вовремя не спросили его о здоровье, не сводили к врачу, где с ним поругались, он расстроился и, возможно, это приблизило инфаркт или изменило его эмоциональное состояние. Попасть в этот капкан вины очень легко.

Следующий этап переживания тоже очень сложный. Когда мы всё-таки понимаем, что это случилось и что человек действительно умер, мы начинаем гневаться. Нам хочется ругаться на него, говорить: «Почему ты меня бросил? Почему ты не подумал о своём здоровье? Как ты посмел?» И в этот момент появляется внутренний конфликт. Культурные требования говорят, что нужно быть неизменно грустным, печальным. Обязательно находится какой-нибудь добрый человек, который сообщает, что такой способ расставания и проживания расставания очень эгоистичен, и начинает давать ценные советы о том, как правильно всё должно происходить. Кто-нибудь говорит: «Что ты сейчас о себе думаешь? Ты-то живой, а его уже нет».

Тогда злость, которая поднимается в связи с этим, мы начинаем блокировать. Иногда осознаваемо: усилием воли говорим себе, что не будем показывать эти переживания. Иногда неосознаваемо: вместо нас что-то делает тело. Например, поднимается температура, пропадает голос — такая симптоматика внезапно возникает в этот момент.

В старое время, которое мы сейчас вспоминаем, это тоже было частью обряда: покойного можно было ругать, совсем официально. Эта традиция поддерживалась не везде, но сама по себе она очень хороша. Появлялось легальное право злиться. И правда, это переживание по сути своей эгоистично. Только важно понимать, что эгоистическое отношение к себе — не что-то плохое. Лишь через заботу о себе, через внимание к себе мы можем вообще что-то переживать, связанное с другим.

Когда нам хочется быть прекрасными автоматами, которые существуют только для того, чтобы бесконечно переживать события, происходящие вокруг, важно помнить: если человек не обнаруживает себя, не заботится о себе, не понимает, что ему сейчас нужно, не способен слышать свои потребности, он становится чудовищем для другого. Потому что точно так же механистично он будет что-то делать и для вас.

Итак, в этот момент мы злимся и потихонечку начинаем горевать. Это непросто, потому что человек обнаруживает себя лишившимся чего-то очень важного — того, что рождалось для него именно рядом с умершим. Поэтому жалость к себе становится началом горевания о другом, таким мостиком к прощанию и обнаружению ценности.

К сожалению, мы так устроены, что оценить, насколько что-то было для нас важно, можем только когда это исчезает из жизни. Мы до конца понимаем, чем был для нас человек во всём своём объёме, только в ситуации смерти. С одной стороны, это грустно, а с другой — очень важно. Потому что происходит обнаружение приобретённой ценности, опыта, полученного рядом с этим человеком. В следующий кадр жизни этот опыт входит в ткань нашей психической жизни, становится частью меня, остаётся частью моей идентичности.

Если вспомнить, что в нашей культуре злой человек часто автоматически считается плохим, становится понятнее, почему нам так трудно обходиться с агрессией. Детская агрессивность, например, очень помогает осваивать собственную территорию и границы, защищать то, что моё, проводить различие между моим и не моим, получать что-то из окружающей среды. Для всего этого нужна агрессивность.

Не только тело ребёнка растёт неравномерно: то нога быстрее вырастет, то руки, потом всё как-то складывается в образ. То же происходит с психическими и эмоциональными процессами. Когда ребёнок учится строить контакт с окружающей средой, он использует всё, что умеет: зубы, кулаки, голос. Взрослый от этого устаёт. И если ребёнка сразу наказывать за то, что он укусил, ударил или закричал, взрослые изобретают множество эффективных способов остановить детскую агрессивность: укусил — значит, зубы вырвут; ударил — получит сильнее; закричал на маму — мама расскажет, что от этого случится что-нибудь ужасное.

Так к взрослому возрасту мы часто оказываемся плохо знакомы с собственной агрессивностью. Это чревато двумя вариантами. Либо человек вытесняет её и становится таким приятным во всех отношениях: всегда прекрасно контролирует любые эмоции и никогда, по сути, их не проживает. Либо человек, плохо знакомый со своей агрессией, становится разрушительным для окружающих, потому что злость начинает носить очень грубый, почти патологический характер.

Через злость, когда мы прощаемся с умершим человеком, мы восстанавливаем эмоциональность. Нам нужно разозлиться, чтобы начать чувствовать. Но эмоциональная сфера оттаивает не так просто. Если возвращаться к традициям, существовали плакальщицы — женщины, которые приходили и очень правильно, естественно, хорошо раскачанно начинали причитать, рыдать, петь грустные песни, иногда даже несколько избыточно. На этом фоне человек получал право начать плакать, горевать, как будто расплавлять свои эмоции, которые на некоторое время оказались закрыты.

Сейчас с этим обрядом мы обходимся любопытным образом. На похоронах можно увидеть, как близких умершего приводят в чувство: «Ну не расстраивайся так», «Не надо так сильно», «У тебя же волосы с головы выпадут». А если кто-то ведёт себя слишком экспрессивно, ему говорят: «Держи себя в руках» — и произносят множество других фраз, направленных на то, чтобы остановить этот процесс.

Если это удаётся, история получается грустная. Человек обрывает переживание и капсулирует его: внутри появляется отдельная капсула с болью, не пережитой нормальным, естественным образом. Кажется, что так даже лучше: душа не рвётся на кусочки, можно быстрее справиться, переключиться на обычную жизнь. Но эта капсула крадёт часть нашей эмоциональности. Прерывая переживание боли, она как будто забирает её себе.

Через некоторое время человек замечает, что радуется вполсилы, не может впечатлиться чем-то так, как впечатлялся раньше. С другой стороны, достаточно небольшого триггера — чего-то, что напоминает о тех тяжёлых переживаниях, — чтобы вдруг появились очень интенсивные чувства, несоразмерные тому, что происходит сейчас. Человек может долго держаться, а потом услышать грустную песню — и всё накроет.

Мы становимся другими, потому что в нашей жизни был человек, который давал нам что-то такое, чего теперь уже нет. Наступает лето, на деревьях появляются листья, светит солнце — и вдруг приходит воспоминание о том, каким был этот человек, какие у него были привычки. Как будто начинается откатная волна: снова приходит новая порция переживания, связанная с тем, что этого больше нет. И это было уникально, ценно. Если бы не было ценно, оно бы не возвращалось.

Если дать себе всё это прожить и не обрывать себя ни на каком этапе, через какое-то время мы обнаруживаем себя уже другими, но способными жить дальше. Мы, например, обнаруживаем, что ценность, которую разделяли с этим человеком, остаётся с нами. И когда потом выбираем человека, с которым хотим строить отношения, можем замечать: возможно, в нём есть способность разделить ту ценность, которая была разрушена смертью близкого, но которая может по-другому продолжаться в нашей жизни.

Мы узнаём себя, заново себя устраиваем, становимся чуть-чуть другими, и жизнь становится чуть-чуть другой. Это и есть развитие, о котором мы говорили раньше. Я становлюсь объёмнее на тот опыт, который был получен в результате этих переживаний, хотя даётся он нам нелегко.

В нашей культуре очень распространён такой интеллектуальный, практически технический способ обращения с собой: хочется быстро перенести себя в какое-то новое состояние, например в принятие. Но хотелось бы, чтобы у нас оставалось право добираться до него естественным образом, чтобы хватало сил и времени. Чтобы мы могли взлететь тогда, когда успели вырастить крылышки, и этот полёт оказался устойчивым, а не таким, при котором мы, словно птицы с недоразвитыми крыльями, рискуем разбиться.