Лучше одно-другое слово, чем никак. Я бы стыд даже не относил впрямую к чувствам в обычном смысле. У меня структурный взгляд на него скорее как на некий универсальный регулятив всякого действия и всякого переживания, который накладывается на нас с особой силой в том случае, если мы попадаем в это переживание. Со взрослым человеком, с любой более осознанной ситуацией, гораздо проще: мы в большей степени присутствуем и осознаем себя. А стыд переживается очень болезненно, возможно, по той простой причине, что это такой механизм, который не просто сопровождает нас. Другие чувства часто являются маркерами степени значимости того или иного события: мы движемся по жизни, появляется какое-то событие, оно вызывает эмоциональную реакцию, мы ее понимаем и распознаем степень значимости происходящего. Например, нас что-то злит, мы понимаем, что злимся, и понимаем, что это значит в нашей жизни. Или испытываем к чему-нибудь положительные переживания и тоже понимаем, что это для нас значит. У стыда несколько другая функция.
Его задача — регулировать поведение человека. И если вдруг, не дай бог, он станет легко преодолеваемым, поведение станет неприемлемым. Именно для этого мы так устроены, чтобы стыд как переживание был очень интенсивным и очень неприятным. В противном случае что это будет за стимул, что это будет за наказатель, которого мы не очень боимся и легко преодолеваем? Тогда человек станет совсем безбашенным и нерегулируемым. Поскольку стыд относится скорее к регулятору поведения, это в каком-то смысле похоже на команду «фу» у хорошо дрессированных собак. У собаки вырабатывается связь на следующем образце: можно причинить ей какой-то дискомфорт, сказать слово «фу» и тут же добавить физическое воздействие — дернуть поводок, ударить, шарахнуть током, как угодно. Необходимо, чтобы сразу вслед за командой следовало неприятное воздействие, чтобы векторно сочетались слово и дискомфорт. Точно так же и со стыдом: что бы ты ни сделал, в этот момент раз — и как-то отвратительно. И таким образом мы становимся более-менее людьми социально приемлемого поведения.
Даже у животных, которые живут в племени, у социальных животных, обнаруживаются физиологические корреляты стыда. Они прячут морду, лапы, как-то конфузятся, хвост поджимают. Там есть и реакция страха, и реакция стыда. Здесь, по сути, тот же самый механизм регуляции. Получается, что стыд — это достаточно важное переживание в жизни человека, которое наряду с другими событиями нас социализирует. При этом он не распространяется на биологическую или физическую среду. По отношению к какому-нибудь биологическому объекту или физическому объекту, к автомобилю, например, человек стыда испытывать не будет. Стыд является феноменом отношений. И из-за этого он является регулятором отношений и поведения в человеческом сообществе. Причем регулятором сложно преодолимым и достаточно жестким.
Эта жесткость связана, на мой взгляд, с тем, что когда мы жили в племенном общении, в процессе еще слабой индивидуации, в период примитивного субъекта, племенное общение представляло собой коллективного субъекта, где каждый участник коллектива — не отдельная фигура, не отдельный человек, а как орган в организме, который взаимодействует вместе с этим организмом. А поскольку орган без организма не живет, то отторжение этого органа ведет к его смерти. В этом архаическом сообществе человеческое существо способно адаптироваться к природе, если оно не отвергнуто. Оно может выживать в подобной форме жизни достаточно долго. Но если племенная община его отвергает, то, конечно же, оно тоже умрет, потому что больше не принадлежит к большой части организма. Поэтому то, что стоит за стыдом как еще более надежный и жесткий механизм, — это отвержение и, соответственно, реакция на отвержение, которая у нас до сих пор во многом архаическая. То есть если меня отвергнет сообщество, то я умру.
Дальше уже разные сообщества окрашиваются по-разному. Отвергнет сообщество, например, гештальтистов — и что тогда? Отвергнут идущего в аналитики — и все аналитики уйдут в город. Отвергнут все люди — и я как будто умру как человек. И вот эта реакция по степени интенсивности, наша реакция на ситуацию стыда, равна страху смерти. Поэтому мы и переживаем это чувство так нехорошо. Но это закономерно, потому что нечего стыд легко преодолевать и легко с ним обращаться: иначе станешь совсем нерегулируемым, даже не животным — животные тоже регулируются, а чем-то совсем ужасным и неизвестным. Но в то же время, если как-то устроить жизнь, целостную систему, мировоззрение так, чтобы избавиться целиком и полностью от этого негативного переживания, подавить его, не распознавать, то я никогда не смогу понять, каким образом мне в этом сообществе строить свою линию поведения, строить свои отношения так, чтобы я хорошо интегрировался в это сообщество, чтобы стал органом в организме, хорошо смазанным и действующим. Потому что у меня будет утрачен маркер, который помогает мне эту линию поведения и позицию в отношениях выстраивать.
Наверное, я тут могу добавить, продолжая эту осторожную линию, что когда у нас есть какой-то внутренний, подавленный, закрытый стыд, тогда, чтобы его компенсировать, нужно чем-то гордиться. Возникает потребность в противоположности стыда — в гордости. Требуется совершить какой-нибудь подвиг, требуется еще что-то такое учредить. В общем, возникает некоторое противоречие стыда и гордости, которое начинает подавляюще влиять на поведение. Вообще психическое поведение человека построено именно на противоречиях, на противоположностях, которые действуют одновременно, и благодаря им что-то удается построить. Если есть желание, то есть и сопротивление. Если есть чувство, которое меня напрягает, то я стараюсь перекрыть его другим, противоположным. Поэтому, думаю, в работе со стыдом важно немного сказать и про гордость.
Кто-то говорил, что гордость подобна религии: она ослепляет. Пожалуй, переживание гордости так же, как и переживание стыда, может охватывать очень сильно. Я сейчас говорю о предельных вариантах. Если это сильный токсический стыд, то в этот момент ничего не замечаешь вокруг себя, кроме желания спрятаться, исчезнуть, удалиться, спрятать лицо, забиться куда-нибудь. А переживание гордости в той же предельной степени — совершенно противоположное по знаку, но точно так же делает нас слепыми. В этот момент мы тоже оказываемся в некоторой слепоте. Если брать такие интенсивные регистры, то они заслоняют все остальное. Регистры поменьше позволяют распознавать, что еще вокруг происходит. В этом смысле, когда стыд не токсический, не очень сильный, с ним еще как-то можно обходиться. Точно так же и с гордостью как с полярностью: можно еще осматриваться. И тогда появляется ценность проживания в среднем регистре переживаний — они не всегда ужасные и жестокие, с ними можно быть.
Максим уже сказал, что это социальное чувство. А социальное чувство предполагает наличие другого. То есть если двое людей чем-то занимаются, то стыда как бы может и не присутствовать. Стыд возникает, когда кто-то из них имеет в виду некоторого наблюдателя, некоторого свидетеля, кого-то, кто про это узнает. В этом смысле стыд — действительно социальное чувство. Если мы говорим про социальные переживания, то сначала у нас есть какие-то аутистические эмоциональные процессы — настроение, аффекты, желания, которые даже не подразумевают наличия другого. Потом есть эмоциональные процессы, которые происходят между двумя людьми, и они очень сильно крутятся вокруг принятия и отвержения, вокруг того, больше дистанция или меньше.
В свое время меня очень удивило одно исследование, совершенно социально-психологическое, у людей, никак не связанных с психотерапией, но оказавшееся для меня очень важным. Это исследование о том, что два человека стараются установить между собой такую дистанцию, при которой меньше всего страх приближения и страх отдаления, потому что они всегда есть одновременно. Один страх — это страх приближения, другой — страх отдаления. Как мне удается занять удобную для себя позицию, так мне и хорошо. Но проблема в том, что для другого человека эта дистанция может оказаться неподходящей. И он может начать ее нарушать, например, в сторону сближения. Тогда у меня возрастает страх приближения, и я начинаю отдаляться. Или наоборот. То есть эта дистанция все время динамически устанавливается. Такое счастье, чтобы у нас было полное совпадение, бывает очень редко. Чаще всего люди между собой не совпадают.
Что касается стыда, то это, во-первых, то самое ожидаемое, вытесняемое, избегаемое чувство нарцисса. С одной стороны, это движущая сила, которая двигает нарциссизм. Когда человек пытается быть не собой, пытается стать кем-то другим, пытается стать лучше, чем он сам, за этим очень часто стоит переживание «я недостаточно хорош». Например, я недостаточно хорош как терапевт — мне надо доучиться. Или недостаточно хорош как супервизор — мне надо доучиться. Поэтому здоровая часть нарциссизма является очень продуктивной, очень хорошей. Но в некоторых случаях, если она опирается на очень сильный слой стыда, слой своей истории, каких-то обстоятельств, биографии, физических или психологических особенностей, чего угодно, тогда именно эти переживания становятся источником энергии для движения вперед.
Получается, что стыд, с одной стороны, действительно неприятное переживание, а с другой стороны, совершенно необходимый регулятор. И что же он тогда регулирует? Во-первых, это такое сберегающее переживание: оно не дает слишком легко выходить за пределы себя. Когда я делаю что-то новое — например, приезжаю в страну, в которой не был, и хочу что-нибудь купить, — у меня может возникать довольно жесткое чувство стыда от того, что я делаю это в первый раз, не знаю, будет ли понятно, получится или не получится. Если человек очень сильно подвержен стыду, он может вообще стараться избегать делать что-то новое, избегать входить в какие-то контакты, налаживать отношения с разными людьми, потому что ему стыдно. Стыдно предъявляться, трудно сделать что-то новое в первый раз. И здесь очень важно, что такое преодоление может быть вполне нормальным, то есть оно может быть осуществлено.
Дальше вопрос в том, как мы обращаемся со стыдом. Например, со стыдом можно обращаться посредством наглости, то есть оголтелого, прыжкового преодоления. Это такой подростковый способ преодоления стыда. И достаточно часто он диктует за собой уже и следующие шаги. Как подросток, который начинает вести себя слишком резко, слишком нагло и как будто застревает в этом образе, точно так же бывает и со взрослыми людьми. Человек попал в этот образ из стыда и дальше уже не удерживается, потому что сзади ему мерещится вал стыда, который может накрыть, и очень важно от этого вала убежать, чтобы он не настиг. Другой вариант — никогда не сталкиваться со своим стыдом, стараться никогда с ним не встречаться. Тогда человек живет по правилам, внутри какой-то своей коробочки: как правильно, как можно, как хорошо себя вести, и по возможности не делает ничего нового.
Мир вокруг изменяется, но я все равно стараюсь вести себя так, как всегда правильно. Я сам изменяюсь, но все равно стараюсь вести себя так, как всегда правильно, не делаю действий, которые могли бы меня вывести за пределы привычного. Но мое приспособление ухудшается, потому что если мир меняется, а я пытаюсь приспособиться прежними способами, то испытываю разного рода дискомфорт. Этот дискомфорт действует дальше: я испытываю раздражение, потом это раздражение размещаю на остальных людях, говорю, что мир гадкий и люди вокруг неприятные. Либо могу направить его против себя и постоянно переживать себя как неудачника, у которого ничего не получается. То есть то, что делается со стыдом, который оказывается непереносимым, — это сложный вопрос.
Кроме этого, самое важное в работе со стыдом — различать нормальный стыд и токсический. Нормальный стыд обозначает, что я выхожу за пределы приличной формы поведения. В этом смысле он сигнализирует, что мне нужно быть повнимательнее. А токсический, конечно, разрушает поведение и физиологически переживается как крайне неприятный. Есть еще, на мой взгляд, две стороны. Если говорить о стыде токсическом и нормальном, в разных регистрах, и о таком феномене, с помощью которого я регулирую свое поведение, то все это время мы говорим о стыде, который принадлежит человеку и появляется в присутствии другого, в присутствии третьего.
Например, работает терапевт с клиентом. Их двое, интимно, все хорошо. Появляется фигура супервизора, которая неизбежно вносит этот фактор. Клиенту нужно что-то рассказывать перед третьим человеком, терапевту — как-то работать и показывать свою работу. И тут возникает интимное содержание, которое может представляться стыдным изнутри: если кто-то это узнает, то будет очень стыдно. Здесь возникает своеобразный у терапевта и клиента пласт стыда. А супервизор может либо как-то что-то сделать так, чтобы это усилилось, либо, наоборот, изо всех сил стараться ничего в этом месте не нагружать, а они все равно туда попадут. Очень многое зависит от того, в какой среде это происходит.
Если возвращаться к примеру про лекции, то есть такие среды, в которых мне что-то делается очень легко. Прямо в руках все складывается: я делаю это радостно, довольно динамично, что-то придумываю. А есть среды, в которых мне страшновато. Какие-то вещи я делаю в первый раз, и вообще на это не хочется идти, потому что лектории там в основном большие по сравнению со мной маленьким. Самая первая лекция у меня была здесь семь лет назад — про романтизм и реализм в человеческих отношениях, прямо в день рождения. И тогда в этом антураже я подростковым способом стоял рядом с микрофоном и говорил, почти не глядя в зал, глядя куда-то в сторону. Постепенно этого становилось все меньше и меньше. Но я понимаю, что связано это в основном с тем, что я эту среду не распознаю как устроенную посредством жесткой иерархии.
То есть действительно многое передается через иерархию, через необходимость делать именно такие вещи. И это, соответственно, накрывает человека кучей разных переживаний, в частности переживанием стыда. Причем переживание стыда, конечно, больше связано с сексуальной, стыдовой тематикой, гораздо больше, чем с тематикой убийства. Потому что с тематикой убийства связано что-то другое, что-то более сложное.
И в этом смысле, когда мы собираемся вместе и пытаемся существовать вместе, когда мы друг в друге что-то вычитываем, как я и Максим, Максим и Медвежончик, возникает именно такая ситуация: что же делать? Может быть, мне надо бояться Максима и стараться его уничтожить? Но с другой стороны, у нас тут все гораздо сложнее и разнее. И здесь вспоминается история про пророчество царю, что ребенок убьет своего отца, и поэтому мать решила его убить: отдала пастухам, чтобы те забросили его куда-нибудь подальше, и он там умрет. А пастух его пожалел и передал в соседнее государство, какому-то правителю. То есть страх здесь никуда не девается.
Это вообще такая сильная метафора, с помощью которой можно многое объяснять, если ее хорошо встроить. Например, можно сказать: я у тебя учился, но ты меня не изнасиловал. Звучит грубо, но смысл в том, что мне не стыдно признавать, что я у тебя учился. Для меня это не такая штука, которую обязательно нужно эротизировать или, наоборот, нечестно отрицать, будто я не учился. Иногда это делается именно для того, чтобы прийти к какой-то искусственной независимости. Но я сам так не очень умею. Я, скорее, включаюсь где-то в буфете, в обход прямого признания. А на самом деле, наверное, это и есть способ не признавать.
Может быть, здесь основанием является не гордость, а благодарность. Не компенсационная гордость, а именно переживание благодарности становится основанием для того, чтобы не совершать запретные действия, а сказать: я у тебя учился, я помню, что тебе обязан. А может быть, это вообще лучший выход. Но это, конечно, очень большая проблема в нашем сообществе.
Понятно, что когда ты устраиваешься в какое-то сообщество с жесткой иерархией, тогда там есть один главный, один лидер, который борется со всеми, кто пытается занять его место, нормально командует, и все движется вперед. Такие сообщества, как правило, достаточно понятны с регуляторной и этической точки зрения. А такие сообщества гештальтистов, которые у нас развиваются, устроены не так. Они не слишком монархические. То есть нет какого-то жесткого единства, жесткого управления, а есть скорее пространство, в котором можно находиться.
Но именно здесь возникает очень много сложностей, особенно у тех людей, у которых это переживание, то, что можно обозначить как эдипальный конфликт, достаточно сильное. И вообще непонятно, что с этим делать. Потому что в основе этого переживания, на мой взгляд, лежит не сексуальное возбуждение, а, в общем-то, расстройство убийства, импульс убийства. И этот импульс предъявляется в очень многих вещах: я кому-то завидую, я хочу убить этого брата. То есть все время встает этот вопрос. И с этой идеей убийства, конечно, приходится что-то специально делать в жизни.
Поэтому для меня, в предельном варианте, этот самый эдипальный конфликт очень тесно связан именно с этой идеей. А дальше она может осуществляться всячески символически. Например, человек может со своей стороны что-то в другом убивать. Это может осуществляться посредством игнорирования. Если я достаточно серьезный человек и начинаю работать в каком-то месте, где есть достаточно серьезные люди, то мне положено как-то сказать «привет», как-то поздороваться и так далее. В этом смысле там довольно много вещей, связанных с замечанием друг друга и с тем, что я подаю человеку, который старше или младше, более опытный или менее опытный, знаки уважения.
То есть я, с одной стороны, замечаю у себя эти детальные вещи, а с другой стороны, каждый раз каким-то образом обращаюсь к другому, проясняю отношения. Это и есть то, что происходит между людьми. Иногда это бывает непонятно, и к этим вопросам периодически приходится возвращаться. И люди с неразрешенным эдипальным конфликтом сталкиваются с очень большой трудностью в отношениях друг с другом. Потому что есть внутренний страх, что придется от всех отбиваться, что можно оказаться в очень постыдной ситуации и так далее.
И то, что касается выстраивания каких-то нормальных отношений вообще в сообществе, особенно в таком интенсивном пространстве между старшими и младшими, — это очень важная задача. Получается, что у нас вроде есть клиенты, которые младше, дальше терапевты, а супервизоры вроде старше, чем терапевты и клиенты. И если каждый раз в этих отношениях предъявляется эдипальный конфликт, то это начинает раздражать. Когда я клиент, например, я в принципе нахожусь в точке раздражения по отношению к терапевту. Потому что он в чем-то лучше: был ориентир, был образец, была площадка, был пример, еще что-то. И то же самое происходит в отношениях с супервизором. И что со всем этим делать — вот вопрос.
С этим всем действительно приходится что-то делать. Это такая очень вязкая, тяжелая материя, которая чаще всего требует долгой работы и редко разрешается сама собой. Но именно с ней и приходится иметь дело, когда мы пытаемся строить отношения, учиться, признавать влияние, выдерживать стыд, благодарность, зависть и агрессию, не разрушая друг друга.
