Я думаю, что у меня как-то неловко это все звучало. Видимо, присутствует некоторое напряжение, которое требует констатации. У нас прошла одна трехдневка, был наш большой заход, и мы сидели тренерским составом и гадали: что же распустится нашим интенсивом, какой это будет цветок, какая традиция начнет складываться? Может быть, это будет что-то хрупкое, быстро отцветающее, какой-нибудь тюльпанчик, который мгновенно облетит. А может быть, наоборот, что-то крепкое, народное, прижавшееся к земле так, что ничем не вытряхнешь. Может быть, что-то грустное, с оленьими глазами. А может быть, вообще что-то удивительное, странное, непонятное, как бывает в дождливую погоду, когда неясно, что именно перед тобой. И мне правда это не очень понятно, потому что для меня в этом интенсиве есть некоторые особенности.
По крайней мере, группа, в которой я работала, наложила на меня сильный отпечаток, потому что я смотрю на весь интенсив через ту группу, которую вела три дня. И в этой группе почти для всех, кроме одного участника, это был новый опыт, первый азовский интенсив. Это было первое место, куда люди приехали впервые. Участники совершенно не знали друг друга, были незнакомы ни между собой, ни с тренером. И я подумала о том, что вообще на первой трехдневке очень много времени и сил уходит на адаптацию. А мы обычно не очень выделяем на это время, потому что то, что относится к контакту, в нашей культуре устроено довольно странно. Как будто контакт — это то, что надо делать быстро: приехали, значит, надо быстро включаться, немедленно знакомиться, быстро выстраивать отношения, быстро реагировать. И чем больше эмоций, тем лучше, как будто мы обязаны немедленно что-то с ними делать.
А потом происходит пауза ориентировки: боже, где я оказался, с кем я, зачем я здесь, почему я с этими людьми в этом месте. Какие-то лишние слова уже сказаны, какие-то лишние действия уже сделаны, какие-то нелепости уже произошли. И вот смотришь на небо, идет дождик, и понимаешь, что, может быть, хотя бы на второй трехдневке можно немного приостановиться и задуматься о том, чтобы обнаружить себя. И вот эта неясная тема лета — про неясность, про неопределенность, про творческое приспособление, которое связано с тем, что приспосабливаться все-таки придется, потому что реальность будет. И реальность — она феноменологическая. То есть она состоит из набора явлений. А феноменология — это наука о явлениях. Явления не объясняют, явления описывают. И феноменология — одно из философских оснований работы гештальтерапевта.
Слово сложное, но объясняется очень просто. Просто есть то, что есть. Вот идет дождь — значит, идет дождь. Дождь прекратился — значит, прекратился. Если дождь идет, я надеваю что-то подходящее, потому что новые босоножки я точно испорчу. Я, конечно, могу, невзирая ни на что, надеть новые босоножки, но я их испорчу, и я это знаю. То есть я вхожу в контакт с реальностью. Если дождь идет, мы открываем зонтик. Если становится холодно, мы набрасываем что-нибудь сверху. Если становится очень жарко, можно искупаться, принять холодный душ или раздеться. Но нечего летом надевать шубу.
Хотя бывают некоторые города, где люди покупают себе шубы и ходят в них летом, как будто говорят: смотрите, у меня есть шуба. Плюс тридцать на улице, а человек в шубе. Или, например, женщина купила красивое платье, а в помещении душно. И тогда как будто возникает идея: ну и что, что душно, зато платье красивое. Буду терпеть жару, зато красиво. В общем, мы боремся с реальностью изо всех сил, пытаемся приспособить ее под себя. Как будто холод не имеет значения по сравнению с платьем, а жара — по сравнению с шубой. Вот моя амбиция — это да, а настроение другого человека, состояние природы, погоды, атмосфера в группе — какое это имеет значение? Главное, что есть моя амбиция. И не только моя амбиция сейчас, а вообще нечто, что я собираюсь пронести с собой всегда. Это моя шуба, мое вечернее платье, мой способ быть.
Поэтому, когда много неопределенности и много нового, это воспринимается как навязывание чего-то чужого. Кажется, что это какой-то другой мир, который на меня нападает. И когда мы культурно выделяем время на адаптацию, ориентировку, на естественную впечатленность феноменами окружающей среды и внутреннего мира, тогда на место автоматических реакций могут прийти творческие акты приспособления. А если этого времени нет, то начинают приходить клише из прошлого опыта. То есть я не вижу человека, который передо мной, а вижу кого-то, с кем у меня давно связано напряжение: маму, папу, еще кого-то. И неважно, что этот человек отчаянно мне сигналит, что он другой. Это как будто лишняя информация. Мне надо увидеть то, что я уже заранее хочу видеть. А еще лучше — вообще никогда не видеть, но уже прийти с готовым пониманием и в нем утвердиться.
Я думаю, что очень многие ехали на Азовский интенсив и как-то представляли себе, что это такое. Есть же миф Азовского интенсива. Здесь есть какая-то постоянная составляющая людей, и есть постоянно новая часть. Кто не первый раз на Азовском интенсиве? Вот, смотрите, как здорово: примерно поровну, а может быть, даже тех, кто уже был, чуть больше. Есть постоянная часть, а есть новые люди. И, конечно, им рассказывают, что такое Азовский интенсив, как он проходит, что здесь вообще происходит. Вряд ли кто-то оказался здесь совсем случайно, ничего ни от кого не слышал, никогда не видел людей, которые были на Азовском интенсиве, и вообще ничего не знает. Все равно кто-то что-то рассказал: жена, муж, дети, знакомые, сотрудники, кто угодно. И человеку начинает казаться, что он уже понимает, что такое Азовский интенсив.
А потом приезжаешь — и бац, а это совсем не он. Это что-то другое. Здесь все иначе: не так живут, не так едят, погода не та, море другое. Сказали, что поселят, а поселили не туда, и вообще «я не за это деньги платил». И дальше одно, другое, третье, пятое, десятое — куча нового. И куда это все девать? Возникает расщепление между тем, что я вижу, и тем, что я ожидал. И, конечно, появляется раздражение, злость, потому что вместо того, чтобы наслаждаться непосредственными впечатлениями от происходящего вокруг, мне приходится постоянно преодолевать это расхождение между ожиданиями и реальностью.
И в этом контексте я пытаюсь сохранять какую-то целостность. А что такое целостность? Тут я тоже не смогу никого особенно обрадовать. Целостность человека, его интегративность, ощущение полноты присутствия в собственной жизни — это, по сути, способность выдерживать собственную противоречивость. Противоречивость огромного количества разнонаправленных импульсов, разнонаправленных ценностей. Мы меняем свое мнение: вчера думали так, сегодня думаем иначе. И возможность пережить это без утраты идентичности, без утраты ощущения, что это именно я, что это моя жизнь, — вот это и есть важная вещь. Не жизнь меня живет, а я проживаю свою жизнь. Я присутствую в этом мире. Я совершаю поступки, и это я принимаю решения. Или, по крайней мере, я понимаю, что мои действия имеют последствия, и поэтому мне приходится принимать ответственность за то, что я делаю.
Это оказывается вызовом, брошенным практически каждому человеку. Потому что мы не можем просто пристегнуть к поясу гранату и бороться за судьбу науки, народа или чего угодно, полностью потеряв собственную идентичность. Люди, которые приходят в психотерапию, обретают очень важное качество: ощущение того, что их жизнь имеет смысл, что их индивидуальность, их уникальность имеет ценность. И поэтому взять и выбросить все это уже не хочется. А жить с этой прекрасной ценностью в мире, где все время земля едет под ногами, очень трудно. Мы пытаемся к чему-то привязаться — и тут же становимся зависимыми. Не успев толком найти точку опоры, мы передаем слишком много власти каким-то идеям.
И поэтому, когда очень много нового, начинают всплывать какие-то неразрешенные задачи развития. Как маленький ребенок: младенец рождается и кричит от ужаса. И если он не попадает в человеческое общество, где его научат, зачем надо кричать и по какому поводу, то он человеком в полном смысле так и не станет. Мать наклоняется над ним и говорит: «А, понятно, ты хочешь кушать». Хотя он, может быть, вовсе не хочет есть, а хочет, чтобы ему поменяли пеленку. Но он понимает, что на такой крик его кормят. Потом мама говорит: «Понятно, обиделся». А он, может быть, вовсе не обиделся, ему уже даже хорошо, потому что стало тепло и сухо. Но мама говорит: «Все, хорошо, меняю пеленку». И так ребенок обучается своим непонятным, невнятным импульсам придавать человеческий смысл, смысл потребностей и желаний.
Люди, которые нас воспитали, преподали нам некоторое количество уроков о том, что такое окружающий мир, как с ним обходиться, что такое отношения в человеческом мире, как ведут себя женщины, как ведут себя мужчины, как ведут себя дети, как стоит болеть, стоит жаловаться или не стоит, надо что-то выдерживать или сразу отключаться, можно капризничать или нельзя. Есть ли надежда на то, что тебя увидят, услышат и будут принимать, или есть просто слово «надо», и все. И люди, которые сидят в этом помещении, как и во всех других помещениях земного шара, — все такие. У всех есть какие-то программы ориентировки, полученные когда-то очень давно.
И есть такая особенность: когда мы попадаем в ситуацию неопределенности, мы оказываемся в ловушке между страхом и любопытством. И если любопытство гораздо меньше, чем страх, мы перестаем искать, перестаем непосредственно впечатляться, перестаем доверять своим непосредственным, спонтанным реакциям. На это место приходят старые клише, стереотипы, привычные способы чувствовать и определять себя как людей в этом мире. Поэтому, конечно, в первую трехдневку интенсива люди друг друга очень мало замечают. У вас есть шанс сейчас, на второй трехдневке, друг друга заметить.
Мы очень часто придаем смысл происходящему раньше, чем успеваем это пережить. Происходит преждевременная дифференциация поля. То есть я еще не успела чем-то непосредственно впечатлиться, но уже знаю, где я, кто я, что мне надо делать. И если кто-то делает что-то не так, я уже раздражаюсь. Я еще не зашла в магазин, но уже знаю, что свежей рыбы там нет. Подхожу и говорю: «Ну что, опять нет свежей рыбы?» А она, может быть, есть. Но я уже пришла в определенном состоянии. Или, например, я страшно хочу свежей рыбы, прихожу в магазин и говорю: «Ну где тут моя свежая рыба?» А ее нет — и все, катастрофа. То есть наши желания, которые опережают ориентировку, все время оказывают нам дурную услугу, подбрасывая страх и неприятные переживания.
Или вот хотела купаться, подготовила красивый купальник. А тут, граждане, никто не увидит этот прекрасный купальник, потому что погода не та. И сразу возникает чувство: безобразие полное, как будто кто-то испортил мне жизнь. Поэтому, когда я говорю про все эти конечные катаклизмы двадцатого века, то основная идея гештальтерапии — это как-то приспособиться к себе и быть чувствительным к меняющемуся контексту. То есть быть чувствительным к себе самому в этом бесконечно меняющемся мире. Как ощущать свою целостность и присутствие в этом мире? Как замечать другого человека? Как привязываться и отвязываться, не объявляя это преступлением и не обнаруживая себя в зависимых отношениях раньше, чем ты вообще выбрал, от кого хочешь зависеть? Потому что в зависимости самой по себе нет ничего плохого. Я просто хочу сама выбирать, от кого я буду зависеть. В этом смысле зависимость — нормальная вещь. Я понимаю, что от чего-то и от кого-то завишу, и это не ужасно.
Скорости, которые сейчас есть в мире, — это очень большие скорости, совершенно несоизмеримые с человеческой возможностью переживать. И поэтому не так уж важно, какая именно психотерапия — гештальтерапия или какая-то другая. Для меня сейчас это не настолько принципиально. Просто гештальтерапия в большей степени побуждает людей замечать реальность. А это, собственно, и есть задача психотерапии сейчас: создать специальное пространство, в котором человек может перестать метаться, перестать куда-то бежать и на какое-то время замедлиться, чтобы успеть что-то почувствовать. Успеть попасть в собственную жизнь. Не летать над ней, не догонять ее, не бегать за ней по кустам, а просто как-то в нее попасть.
И сам по себе тот факт, что я, например, работаю с клиентом в течение часа или какого-то другого времени — часа пятнадцати, полутора часов, больше, — уже важен. Это время клиент может считать своим временем. Он может рассчитывать на возможность заметить себя. За это время, скорее всего, ничего ужасного не произойдет. Он может заметить себя в присутствии другого человека, который специально здесь сидит и обеспечивает некоторый отклик окружающего мира на то, как человек в его присутствии обнаруживает себя. И постепенно между ними может завязаться диалог. Постепенно они могут начать разговаривать.
Потому что очень многие терапевтические сессии на первой трехдневке, как я слышала и сама, и от тренерской команды, напоминали монологи. Садится человек и тридцать минут говорит без перерыва. А потом спрашивает терапевта: «А что ты мне ничего не говоришь? Ты мне ничего не спрашиваешь? Где твои терапевтические интервенции?» Но если мы просто заполняем собой пространство, а потом время кончается, то остаешься одиноким. Как будто все сказал, а ответ слышать уже некуда.
При этом мы забываем о том, что вообще-то строение контакта феноменологично, и оно связано с тем, что мы вместе создаем то, что является совместным феноменом контакта, феноменом взаимодействия. Поэтому если наш клиент что-то делает и что-то говорит, это не значит, что он действительно говорит и делает это совершенно независимо от того, что говорит и делает терапевт. Терапевт тоже приглашает как-то к себе относиться, и клиент тоже приглашает к себе относиться. Во взаимодействии есть нечто, что они могут обсуждать как то, что они делают вместе.
Поэтому, мне кажется, можно было бы немного сменить паузу ожиданий и просто рассмотреть свою реальность, заметить другого человека, попытаться как-то сориентироваться. Потому что психотерапия — это такое специальное пространство, где время как будто возвращено человеческому существованию, и на этом времени мы можем успеть что-то заметить и почувствовать. Ничего этого в окружающем мире нет: там надо все скорее, скорее, быстрее, быстрее двигаться, делать, делать, делать.
И, наверное, еще одна проблема, о которой я хотела сказать, — это исторический контекст. Я уже начала говорить про XX век. Понятное дело, что сначала Первая мировая война выбила в России очень много интеллигенции. Дальше эта интеллигенция была перебита во времена сталинского режима. После этого на руководящих постах оказались люди, часто не очень хорошо подготовленные. Во времена Второй мировой войны ситуация тоже была очень сложная: там были и очень хорошо подготовленные люди, и не очень хорошо подготовленные, но в целом это была тяжелая, сложная ситуация. А потом и тех хорошо подготовленных людей тоже пытались уничтожить, потому что они знали больше, чем надо.
В итоге Вторая мировая война унесла огромное количество жизней, в основном мужских. И после нее образовалась очень сложная ситуация: несколько поколений детей были воспитаны исключительно женщинами, женщинами, оставшимися в одиночестве. То есть все время происходили какие-то разрывы. А дальше, понятное дело, в XX веке была еще эта непонятная полоса брежневского времени, бесконечно сменяющиеся на постах умирающие представители нашей руководящей и управляющей партии. Потом — ба-бах, крах, тарарах — рухнул Советский Союз.
И что происходило с теми мужскими программами передачи ценностей, которые должны были передаваться от отцов к детям, от дедов к внукам, от прадедов дальше? Куда делись все эти возможности? Потому что постоянно эта мужская программа подвергалась испытанию. Женщины должны были становиться все сильнее и сильнее, и от этого совершенно зверели, становились жесткими от ужаса. Мужчины, которых в какой-то момент осталось очень мало, с трудом подбирая остатки каких-то сохранившихся ценностей, испытывали постоянное давление со стороны все время меняющихся социально-культурных мужских программ. Стало непонятно, во что верить. Мужчины как будто никому не нужны, женщины немыслимо сильны и одиноки.
И в этой ситуации разрушение Советского Союза и то, что Виктор Франкл называл экзистенциальным вакуумом, который постиг человечество в конце XX века, привело к чему? К защитному нарциссизму. Мы ничего не знаем, мы ничего не умеем, нам очень страшно, но мы все сделаем, мы всего добьемся, мы займем все эти руководящие посты, и мы будем великими, прекрасными. Но на самом деле мы как космонавты: большая птица улетела с земли, а места посадки нет, некуда сесть. И мы в этом состоянии как космонавты, которые болтаются вокруг земли и просят посадку на очень большой высоте.
Огромное количество высокообразованных людей не получили поддержки со стороны своих семей и поколений. И в этой ситуации вырастают наши дети. Поэтому психотерапия просто обречена на то, чтобы утверждать ценность и уникальность человеческой личности, поддерживать доверие к себе, поддерживать ощущение права человека на жизнь на этой земле, права иметь свою собственную точку зрения, права относиться к тому, что происходит в этом мире, так, как я к этому отношусь. Неважно, как меня учили. Люди все время будут что-нибудь говорить: что это так, а это так, а это так. И все будут говорить разное.
Собственно, одна из задач гештальтерапии — помочь человеку поверить в то, что его мнение имеет смысл, имеет какую-то ценность. Потому что это его мнение, это его жизнь. И если этот выбор бытия в этом мире человек не примет, его просто сметет из истории. Если вы доверяете себе, если вы будете выделять себе достаточно времени для того, чтобы себя обнаружить, вам будет о чем поговорить со своими детьми. И вы тоже будете учиться доверять себе и полагаться на себя.
Поэтому мне кажется, что мы живем в очень непростые и очень интересные времена, в которых принцип неопределенности, конечно, вызывает раздражение. Раньше говорили, что неопределенность коррелирует с творчеством: чем больше неопределенности, тем больше творческих людей, потому что способность к творчеству связана с толерантностью к неопределенности. Но мы уже настолько толерантны, что нам уже надоела и эта потребность в творчестве, и необходимость быть творческими. Поэтому хочется какой-то стабильности, какой-то опоры, и люди пытаются найти ее где угодно. Хоть в какой угодно конфессии, хоть в чем угодно, лишь бы придать смысл чему-нибудь, только бы ощутить землю под ногами.
Поэтому у меня большая просьба: пожалуйста, верьте себе, доверяйте, обнаруживайте себя. И еще одна вещь, о которой мне хотелось бы сказать, очень важная. Когда говорят про гештальтерапию, очень часто говорят: ну это такое направление, где собрали всяких психопатов для того, чтобы отреагировать на присутствующие эмоции. Как будто у нас есть такое социальное поле, где все давит, ничего нельзя, а вот в гештальтерапию приходишь, в гештальт-сообщество попадаешь — и там все можно. На всякий случай: это полная ерунда. Это какие-то дикие легенды, бульварные легенды про дикий гештальт.
На самом деле все немного по-другому. Гештальт — это просто форма развития, и мы пытаемся быть чувствительными к тому, как меняется форма. Самое главное слово здесь — чувствительность. Чувствительность, которую мы обретаем, когда возвращаем ее себе, дает ощущение некоторой ясности. Я обнаруживаю что-то для себя. И это не знание из головы, которое ко мне приходит, а знание, которое наполняет вегетативной, эмоциональной поддержкой все мое существо. Это близкое знание. Мне не надо проверять, что это так: я всем своим существом знаю и чувствую, что это так. Это страх, это стыд, это момент, когда я вдруг услышала другого человека, вдруг что-то поняла. Вот, собственно, это мы и поддерживаем, а не набор бурных реакций и переменчивых отреагирований.
Потому что мне кажется, что очень большой ценностью является способность человека к деятельному переживанию. Тогда, когда мы можем обнаружить свои непосредственные впечатления, меняющиеся в контексте жизни. Понимать, что то, что работало вчера, не работает сегодня. Быть внимательными, чувствительными, ценными для каждого момента нашего бытия, а не работать с готовыми, уже отреагированными следствиями. Вот это важно.
А эмоции, просто аффекты, — это как пробки на дорогах. Они...
