Обращаясь к этой же книжке, там у Крифта Фердлса было обозначено четыре вида агрессии. Но, на самом деле, это уже некоторый избыток: если смотреть по существу, там довольно четко описаны два основных вида. Один из них — это то, что обозначено как аннигиляционная агрессия. То есть такой выплеск за пределы себя, который предназначен просто для уничтожения чего-нибудь. Собственно, и все. Больше он ни для чего не предназначен. Это наиболее архаический вид агрессии. И дальше я уже буду рассказывать не столько то, что написано у Фердлса, сколько то, что потом обнаруживается в размышлениях, обсуждениях и вообще в работе, то есть то, чего у него прямо не написано.
Аннигиляционная агрессия — это самый первый вид агрессии, на который способен развивающийся организм. Это такая агрессия, которая просто что-то разрушает. Крик ребенка по поводу того, что у него болит живот или еще что-то, — там нет никакой адресности. Это просто выплеск той энергии, которая есть внутри, но которую непонятно как направить так, чтобы мне стало лучше. Чтобы мне стало лучше, нужно просто привлечь внимание тех, кто за мной присматривает, чтобы они что-то сделали. Вот в этом тогда и состоит единственный смысл. И в этом смысле это всплеск во многом саморазрушительный. Когда ребенок орет от всей души, он может орать до тех пор, пока не умрет или не устанет. То есть какого-то продуктивного выхода в духе «поорал немножко, потом остановился, стал сам соображать, куда ему лучше двигаться» — этого еще нет. Это уже следующий возрастной период. Это значит, что человек уже как-то может регулировать выражение вовне своей аннигиляционной агрессии.
Но этой аннигиляционной агрессии у нас тоже полно. Это, понятное дело, самая первая реакция, которая возникает на любую опасность для организма. Поэтому, если, например, я как развитая, но все же обезьяна занимаюсь какой-нибудь неестественной для обезьян деятельностью — например, управляю самолетом или еду на машине, чтобы быстрее добраться сюда, — все равно эта деятельность не очень естественна для обезьяны. И внутри возникает много преодоленного, но тем не менее вполне обезьяньего ужаса, связанного с тем, что выделяется довольно большое количество аннигиляционной агрессии. А дальше ее можно ликвидировать только таким же количеством аннигиляции, но уже с другой стороны. Например, выпить. Поэтому все люди, которые занимаются разными опасными, сложными работами, сильно к этому склонны. Ну а что делать, куда ее девать? Она аннигиляционная, она для того, чтобы что-то уничтожить. Ну и дальше она будет уничтожать. Она будет уничтожать мои отношения с кем-то или со всеми, будет уничтожать какой-то порядок в моей жизни, будет уничтожать, в общем, все, что попадет под руку.
Иногда ее нужно куда-то направить, но регулировать ее довольно сложно. То есть можно вполне понимать, что если ты займешься каким-то делом, то это дело, скорее всего, будет испорчено. В этом смысле разрушить первичные продукты при подготовке к еде удастся, а вот приготовить из них что-то съедобное — скорее всего, нет. То, что человек делает на фоне достаточно сильной аннигиляционной агрессии, как правило, оказывается внутренне нарушенным, испорченным. Поэтому у человека, у которого в данный момент есть избыток тревоги, возникает вполне определенная картина. А как вообще диагностируется, что у нас слишком много аннигиляционной агрессии? По тому, что, когда мы пытаемся ее удерживать, мы переживаем тревогу. Тревога — это остановленное возбуждение. То есть у нас уже есть что-то, что нас напугало, возбудило, но мы это останавливаем. И вот тогда появляются симптомы тревоги.
И если с этими симптомами тревоги я начну что-то делать, то мне в любом случае нужно как-то обходиться с этой аннигиляционной агрессией, со страхом, который есть. Вот, например, выхожу я сейчас выступать, рассказывать лекцию. Конечно, у меня есть некоторый первичный страх, потому что страх больших скоплений людей есть у всех. И в этом смысле то, что называют абсцессофобией, конечно, в определенной степени присутствует. Потому что если собралась группа людей, то это может быть опасно, и лучше держаться подальше. Это просто нормальная инстинктивная реакция. Но ее нужно как-то преодолеть. А дальше способы преодоления могут быть более отработанные и удобные, а могут быть менее. Самый неприятный по последствиям для многих людей способ — это просто стараться не замечать. Типа: возьми себя в руки и рассказывай. И тогда я совершенно не знаю, что сделает та аннигиляционная агрессия, которая у меня вследствие этого подавления куда-то выкинулась. Формально я преодолел, да, но что будет дальше — неизвестно.
Таким образом, в этой картинке получается обратный переход: от биологической энергии, от того, что мне чего-то хотелось, к аннигиляционной агрессии. Это все присутствует. Но что касается биологической энергии, очень важно, что она на кого-то нацелена. Изначально, по моим наблюдениям, она обязательно нацелена на кого-то, а уже потом становится нацеленной на что-то. В этом смысле переход от аннигиляционной младенческой агрессии к биологической агрессии, то есть к более высокому уровню организации агрессии и активности, происходит с того момента, когда ребенок обнаруживает опосредование, промежуточное звено.
То есть не просто так: мне стало дискомфортно от того, что, грубо говоря, моча в подгузнике остыла, я в ответ ору, чтобы привлечь внимание, хотя пока еще не знаю, что целью является именно привлечение внимания, а потом мне становится хорошо. Но хорошо становится не всегда. Иногда орешь — а хорошо не становится. А хорошо становится тогда, когда орешь, потом появляется мама, и в результате становится хорошо. Вот тогда и возникает некая цель. И этой целью становится средство. Этот ранний сдвиг с конечной цели на промежуточную, на средство, — очень важный элемент. То есть я обнаруживаю, что важнее отслеживать средство.
Как раньше можно было довольно просто распознать опытного мастера или механика? По тому, что он был с инструментами. То есть он что-то делал, но при этом инструменты, посредством которых он это делал, были самым важным в деятельности. Потому что мой инструмент — это то, посредством чего я что-то делаю. И таким образом получается, что целенаправленное поведение, с одной стороны, возникает очень рано, а с другой стороны, оно обязательно связано с агрессией. И в этом смысле агрессия — не в штангистском понимании, не как что-то плохое и не как обязательное разрушение. Для того чтобы что-то построить, точно так же нужна энергия, и точно так же ее нужно организовать.
Если я, например, делаю бассейн, то это одновременно и созидание бассейна, и разрушение земли, которая была перед этим. В этом смысле созидание и разрушение неотделимы друг от друга. Это два процесса, которые происходят одновременно. И в своей деятельности очень важно отделять интегративную часть от разрушительной. Дальше, в рассуждениях Фрица Перлса, это было обозначено как два резервуара, которые есть у человека. Это, конечно, метафора. Мы все равно всегда говорим метафорами, потому что то, о чем я говорю, не относится напрямую к предмету. Поэтому не так важно, научная это метафора или эзотерическая, кто какими владеет. Я сейчас пытаюсь выстроить скорее художественные, образные метафоры.
Если развить эту художественную метафору, то у нас есть как бы два резервуара. В одном находится жидкость, которая все разлагает, — такая аналитическая, диссоциирующая, разделяющая все на части. А другая — интегративная, которая из этих частей может сделать что-то новое. И важно, чтобы у человека был определенный запас и того, и другого. В нашей жизни эти энергии созидательного и разрушительного мы как-то расходуем. Понятное дело, что если мы расходуем одну из них, то другой становится все больше и больше, и в следующий момент у нас будет некоторый реванш с другой стороны.
Если человек был очень-очень позитивным — скажем, растет ребенок, послушный, ничего не нарушает, большая радость для мамы: учится, старается, никаких «левых» историй, особенно с детьми не бегает, пишет аккуратно, читает, — потом наступает, скажем, лет двенадцать, и он постепенно перестает это делать. Сначала одно, потом другое, потом перестает общаться. Что это такое? Очень простая форма: все, что не было тогда употреблено, оказалось употреблено дальше. И таким путем смыло все то, что было накоплено. То есть не стоит пережимать эти резервуары, ни один, ни другой. Нужно как-то пользоваться и одним, и другим. Что-то я могу сделать, но при этом что-то всегда разрушится. Что-то я могу поддержать, но при этом есть и другая, оборотная сторона процесса. Ничего страшного.
Есть еще один путь рассуждения, в который я сейчас не пойду подробно, — про то, что люди могут, если мы говорим о некотором межличностном пространстве, как бы передавать эту энергию друг другу или забирать друг у друга. Иногда человек, которому не хватает интегративной энергии, буквально присасывается к тому, кто дает ему идеи о том, что нужно делать. И возникает такая симбиотическая пара. Потому что у одного диссоциирующей энергии полно: разобрать — пожалуйста, а как из этого всего собрать — непонятно без другого. Или наоборот. В этом смысле образуются определенные социальные системы, в которых все это включено. Но это уже дальнейшее рассуждение.
Что у нас получается дальше? Когда энергия возрастает, мы можем либо куда-то ее сбросить, если ее слишком много и я не могу ею управлять, — тогда мне лучше ее сбросить, как-то беспорядочно отреагировать: напиться, что-то учудить, куда-нибудь выбросить. Либо остановить это, и тогда оно превратится в переживания. Потому что та энергия, которая накоплена, но не переведена в действие, становится чувством. Чувство — это некое невыполненное действие. Как минимум это действие куда-то двинуться, к кому-то приблизиться или отодвинуться, оказаться с кем-то ближе или дальше, сказать что-то, что может нарушить отношения, — и тогда терпишь злобу, раздражаешься от того, что терпишь злобу. Или, наоборот, выразить что-то хорошее — это точно такая же энергия. Потому что у энергии нет полюса.
Как говорил один из моих учителей в той программе, в которой я занимался, — а я занимался не только гештальт-терапией вначале, а разными системами, — был такой психотерапевт из Новой Зеландии, ГАИ-5. И то, что он говорил, было для меня очень важно: на адреналине не написано, плохой он или хороший. Поэтому все ваши идеи о том, что кто-то плохой, а кто-то хороший, выбросите. Просто у человека высокий уровень энергии, и он каким-то способом пытается с ней справиться. Причем этот уровень энергии может быть устойчиво высоким, и тогда проще выработать какую-то свою стратегию, проще построить все эти системы плотинок. А может быть таким, который довольно резко нарастает, и тогда человеку трудно с этим справиться, если у него такой возбудимый характер.
В этом смысле у нас разные физиологические основы. У одного это строится одним образом, у другого — другим. Поэтому очень важно каждый раз обращать внимание на физическую основу того человека, с которым ты имеешь дело. При этом можно привлекать любые метафоры, которые вы знаете. Да пожалуйста, хоть старый добрый язык про строение и характер: какой тип телесного устройства скорее склонен к таким реакциям, таким способом выделения возбуждения. Это то, что человек носит с собой. Я вижу человека и могу себе это как-то представить. И каждый из вас может представить, потому что, слава богу, у каждого довольно большой жизненный опыт. Просто обращайте внимание на всякие показатели, которые я даже не буду перечислять, потому что и так понятно.
Про то, насколько люди бывают внимательны к лицам других людей, даже говорить не приходится. Это вообще с детства тренируется. Правда, многие люди стараются эту тренировку у себя убрать, например за счет плохого зрения, чтобы чего-то не видеть. Это поведенческая реакция, и иной раз она бывает очень полезна, когда не видишь того, чего видеть не хочешь. Например, ребенок не хочет видеть, что папе, маме или бабушке он уже настолько надоел, что его готовы убить издержанностью. Ничего страшного. И в этом смысле то, что я сейчас сказал, как раз важно: подробно жить невозможно в режиме постоянного отслеживания «что ты сейчас чувствуешь, на что отреагировала, что произошло». Так жить слишком трудно.
Поэтому существуют и более древние системы управления тревогой. Например, еще животные открыли, что мастурбация очень помогает снизить тревогу. Когда у кота или кошки есть какое-то сильное возбуждение, которое хорошо бы сбросить, они начинают лапками перебирать. Потому что надо как-то сбрасывать — и все. В конце концов, любые систематические действия, если брать психоаналитический взгляд, рассматриваются как разновидность мастурбации. Неважно: если я делаю какое-то действие, которое уже много лет делаю, например четки перебираю, как это принято в большинстве древних культур, то с религиозной точки зрения это молитва, а с психоаналитической — именно поэтому религиозная система так неприятна некоторым аналитикам — это все мастурбация. То есть ходит монах и мастурбирует четками. Нормально, да? Но если посмотреть и на другие действия, которые вы делаете, то разновидностей этого очень много.
В конце концов, удовольствие от повторяющихся действий — например, когда чешешь там, где чешется, — тоже хороший вариант. Я, собственно, к тому и веду, что, наверное, уже пора заканчивать, но попробуем еще немного удержать эту линию. Когда говоришь такие вещи, начинаешь замечать и собственные движения: вот я тоже микрофон удерживаю. А еще кто-то когда-то объяснял, как правильно пользоваться микрофоном: его надо как бы целовать. Больше эротизма. Да вообще жизнь очень эротична, ничего страшного.
Меня как раз всегда удивляет, что люди пытаются какие-то частности отдельно обозначать, навешивать ярлыки вроде зоофилии или еще чего-нибудь. Да нет, человека вообще может приколоть что угодно, кто его знает. Например, в Скандинавии, где-то в Стокгольме, по-моему, искали насильника велосипеда, потому что его деятельность попала на камеру: оказалось, что он, соответственно, насилует велосипеды. Но тут есть одна проблема: слово «насилие» предполагает, что у велосипеда есть какая-то свободная воля. В общем, с этим связано много сложностей. Хотя, может, и правда есть.
В любом случае, то, что касается секса, — это один из действительно продуктивных, вполне биологических способов разрядки напряжения. И в этом смысле, если вспомнить психоаналитическую часть моей жизни, которая была давно, потому что начинали мы еще в 80-е в Москве, то здесь важно сказать о сублимации. Сублимация — это превращение сексуальной энергии в энергию творчества. Если кто-то из вас был, например, в музее Сальвадора Дали в Фигерасе в Испании, то вы там много найдете на эту тему, потому что в принципе творчество Сальвадора Дали построено на определенной идее управления сексуальной энергией, которая, в общем, взята из его переписки с Фрейдом, из контакта с психоаналитиками.
Идея там следующая: важно, чтобы было достаточно высокое сексуальное возбуждение, но при этом не было прямого пути его удовлетворения. Потому что сублимация — это дорога с двусторонним движением. Если же говорить совсем буквально, то необразованные люди формулируют это проще: проебать можно все. Это, в сущности, приблизительно та же самая мысль. Дело в том, что фактически многие матерные формулировки дублируют определенные психоаналитические интервенции. То есть в этом смысле всякая хорошо сформулированная матерная фраза — это в определенной степени интерпретация. Другое дело, что это интерпретация не индивидуальная, а направленная на описание деятельности широких масс людей. Тем не менее почему-то интерпретации такого рода считаются не очень культурными. В общем, можно понять.
Поэтому сексуальное употребление энергии — это одно из вообще очень хороших направлений. Но действительно можно этот же эротизм направить и в сторону каких-то агрессивных, военных действий, в сторону уничтожения других людей. Почему нет, тоже граница. Возможно и какое-то интересное сочетание этого, поиск разных форм зрелищности. Опять-таки те, кто продвигает и продает кино, конечно, пытаются между собой связать и то и другое. Например, Квентин Тарантино — хороший в этом деле эксперт. И есть много других авторов, которые тем или иным образом перемешивают разные импульсы.
Но тем не менее надо завершать. Поэтому, по просьбе руководителей Интенсива, я хочу вам еще раз напомнить об аккуратном обращении с избытком энергии. Мы находимся в группе, мы контактируем, возбуждения у нас может оказаться довольно много. Просто следите за тем, чтобы не расходовать его каким-то способом, причиняющим вред вам самим. Это, собственно, основная проблема избытка активности.
Например, кто-то, может быть, слышал старую историю о сложности воспитания в неволе рыси. Почему рыси никак не получается сделать домашними животными? Потому что у этого животного, при его относительно больших размерах, очень высокий уровень энергетических всплесков. И эти всплески реализуются, например, через агрессию. Если это рысенок, который с самого начала воспитывался человеком, взят совсем маленьким, то, когда у него наступают такие крайние степени возбуждения, у него естественным образом возникает желание порвать свою «маму», уничтожить ее. Но ее уничтожить нельзя. И тогда что он уничтожает? Рыси сгрызают себе передние лапы, чтобы не разрушать кого-то другого. То же самое бывает и с человеком, когда у него оказывается избыток энергии. Можно очень сильно причинить себе вред всякими такими вещами. Поэтому, пожалуйста, будьте аккуратны. И если как-то отреагируете, то старайтесь делать это безопасным способом.
Потому что Азовское море очень обманчивое. Это одно из самых опасных морей. Идешь — вроде с точки зрения все в порядке, мелко, спокойно, а в какой момент течение снесет тебя в яму, заранее не скажешь. А когда снесет, то уже часто бывает поздно что-то говорить. Поэтому, пожалуйста, в пьяном виде в море не лазьте. Это действительно важно.
Точно так же, если вы собираетесь прийти в какое-то невменяемое состояние, постарайтесь оказаться в безопасном месте, с людьми, которые находятся во вменяемом состоянии. Если же вы находитесь с людьми в невменяемом состоянии, то, может быть, лучше как-то тихо уйти. Знаете, английская королева, например, перед тем как за ней придут и куда-то ее уведут, выкладывает сумочку на стол определенным образом — и через пять минут подходят люди, у вас как бы прерывается все заседание. То есть какие-то пути отхода надо придумывать.
В общем, жить надо аккуратно. Потому что очень многое выглядит безопасным, а опасности всегда возникают именно в самом безопасном. Например, самое большое количество травм у детей происходит в присутствии родителей. Понятное дело. И самая большая гибель детей — тоже в присутствии родителей. Потому что, когда ребенок сам по себе, он все-таки старается быть внимательным. Так что, пожалуйста, несмотря на такую температуру, на комфорт, на, надеюсь, еще сохраняющееся ощущение безопасности, на море и так далее, все равно соблюдайте осторожность.
