Меня тут уже несколько человек попросили представиться, потому что они меня совсем не знают. И я понимаю, что годы идут, аудитории меняются, приезжают участники новых программ, которые действительно не знают ни меня, Аллу Поверенову, ни даже, может быть, не слышали, кто такой Саша Муховыков. Это нормально: если процесс живой, в нем все время появляются новые люди, и кто-то только со временем начинает к нам привыкать. Но здесь важно не попасть в две ошибки. Первая — это эгоцентрическая точка существования в мире, когда я читаю лекцию и мне становится страшно стыдно, потому что я думаю: сейчас я буду рассказывать вам то, что вы и так без меня знаете. Это очень высокомерная позиция. Тогда я начинаю проскакивать какие-то вещи, говорить слишком быстро, как будто все это уже давно всем известно. Вторая ошибка — вообще не представиться. Тогда получится, что вы слушали какую-то странную женщину, которая говорила вещи, которые кто-то и так давно знает, а кто-то потом будет выяснять, кто это вообще был и почему вокруг нее кто-то толпился на конференции. Чтобы не сделать ни одной из этих ошибок, я и не буду проскакивать очевидное, и просто представлюсь.
Я, как понимаю, вчера Данила этого не сделал. Данила Кулов — президент нашего сообщества, Общества практикующих психологов «Гештальт-подход». А я Елена Костюкевская. Я веду базовый курс, программу третьей ступени, специализацию по групповой терапии, специализацию по супервизии, философской практике, которая открывает очень личный пласт опыта психологического терапевта. И практически в нашем пространстве я работаю с момента его основания. Я с первой программы, о которой вчера рассказывала, когда немцы приехали из Гамбурга и привезли к нам гештальт-терапию. Это был 88–89 год, начало этих первых программ. То есть я занимаюсь этим уже безумно долго, и с Украиной меня связывают очень давние отношения.
Сама по себе история украинского сообщества начиналась довольно забавно. Мы познакомились с Сашей Муховыковым в Бельгии на одной из конференций. Я случайно забыла зажигалку в номере, потом на вечерней прогулке попросила у Саши прикурить, и так мы познакомились. Ситуация была смешная, но мы очень быстро подружились, заинтересовались какими-то взаимными профессиональными вопросами. И Саша довольно быстро смог организовать группу в Одессе из людей, которые уже давно занимались практической психологией в разных областях. В то время он уже был очень крупным суицидологом, человеком, который работал с кризисами, был специалистом в области телефонного консультирования, писал серьезные тексты. И когда мы встретились с ребятами, это была очень интересная группа.
Сейчас подобное можно наблюдать в тех городах, где программы только начинают образовываться. Когда приезжаешь в достаточно крупный город, где есть университет, медицинский институт, и там собирается первая гештальт-группа, как правило, она собирает лучших, самых заинтересованных людей, которые давно ждали возможности повернуть себя в сторону какой-то практической деятельности. А потом, когда начинаются новые, новые и новые программы, группы становятся, к сожалению, все более молодыми. Молодость — это недостаток, который проходит, просто люди начинают заниматься гештальт-терапией немного раньше, чем обретают зрелость личности. Я именно это имею в виду. И группы становятся, к сожалению, менее образованными. Психотерапия становится популярной в формате «за полгода», «разберись за двадцать минут» и так далее. Такая тенденция есть. Не знаю, стыдная она или не стыдная, но если ее легализовать, она перестает быть стыдной, и с ней уже можно как-то работать и обращаться.
Моя лекция называется немного замысловато: «Философские вопросы в развитии практики». Но это не означает, что я сейчас буду рассказывать вам про Канта, Спинозу и Гегеля. Давайте вспомним, что такое философия. Философия — это искусство задаваться вопросами. Философ — это тот, кто смотрит на мир в разных его измерениях. Он смотрит на закат солнца, на психотерапевтическую работу, на развитие сообщества, на то, как проходят наши конференции. Он видит, что кто-то из коллег начинает помогать другому коллеге и называет это супервизией. А потом, когда люди обсуждают происходящее, выясняется, что у кого-то есть индивидуальный стиль, и этот человек называет очень горячее отстаивание своей позиции, иногда с сильными эмоциями, своей личной философией, потому что говорит: «Это же моя психотерапия». Философ смотрит на все это и удивляется. А когда он удивляется, он начинает задаваться вопросами.
Какими вопросами задается философ, который смотрит на все это и страшно удивляется? Он не понимает, кто такой психотерапевт, что он делает в мире людей, почему он так важно приходит, иногда очень важно, садится напротив другого человека и думает, что может как-то ему помочь. И тут философ задумывается: а правильно ли вообще слово «помочь»? Может быть, он хочет выслушать? Может быть, понять? И тут начинаются сложности с глаголами. Потому что какими глаголами пользуется человек, так он и живет. Это очень интересное открытие. Если вы посмотрите в свои тексты, в собственные записи, в какие-то случайно записанные фрагменты речи, вы можете выписать только глаголы. Своим студентам я иногда предлагаю такую практику: попробуйте слушать речь другого человека, терапевта, и просто выписывать глаголы. Мы, собственно, с этого и начинаем обучение супервизии, чтобы и терапевт, и участник могли услышать, какими глаголами пользуется человек.
И это очень любопытно. Кто-то является, кто-то пытается, кто-то настойчиво добивается, кто-то еще что-то делает. А потом, когда эти глаголы возвращают человеку, появляется некоторый образ. Потому что что такое гештальт-терапия? Это диалоговый процесс. Это то, что относится к тому, как мы выстраиваем процесс собственного существования. А процессы описываются глаголами. Они не описываются существительными и прилагательными. Мы можем что-то к ним прилагать, но вообще процессы описываются именно глаголами. Глаголы описывают поступки. Я — это то, что я делаю. И те, кто еще помнит что-то про теорию деятельности, найдут много перекличек между концепцией Алексея Николаевича Леонтьева и теорией гештальт-терапии. Мы находимся на пути реализации своих ценностей. Нигде больше мы находиться не можем, потому что человек есть поступок. А поступок описывается конкретным глаголом, который обозначает конкретное действие.
Давайте вспомним, что такое поступок. Поступок очень похож на то, что мы имеем в виду под эго-функцией. Поступок — это активное действие, совершенное в ситуации конфликта мотивов. И поэтому, когда мы говорим о том, что эго-функция формирует границу контакта, мы, по сути, имеем дело со структурой, которая была описана уже много лет назад самыми разными философами, в частности Бахтиным, у которого есть довольно короткая и сложная статья, которая называется «Философия поступка».
И, конечно же, психотерапевт — это человек. Ты работаешь с людьми, но при этом остаешься человеком. И тогда возникает вопрос: а что происходит с твоей жизнью, когда ты занимаешься психотерапией? Ты просто прилетел на эту ветку и немножко завис на ней, потому что это любопытно, интересно, прикольно, модно? Или ты сделал это делом своей жизни? Люди задумываются и говорят: я пока не понимаю. Потому что я еще немного шью, где-то что-то строю, но уже принимаю клиента. И, наверное, стыдно спрашивать такого человека: а не надо ли перестать шить и строить, заняться психотерапией всерьез и остаться с двумя клиентами? Понимаете, это ведь и есть те вопросы, которыми мы задаемся и которые задает нам внутренний философ.
Это очень важная фигура внутри нас, которая говорит: вы ведь состоите из человеческого материала, а что вы делаете со своей жизнью, когда выбираете заниматься психотерапией? Что конкретно происходит с вашими отношениями с близкими людьми? Как вы выстраиваете семейный бюджет, когда форсируете практику? Поддерживает ли вас кто-то? Или у вас есть страх голодной смерти, и тогда психотерапия для вас — это стыдная потеря предыдущего уровня существования? Или наоборот. Когда я приезжала в какие-то промышленные города, мне говорили, что психотерапия — это работа, тяжелый труд, и если будешь тяжело и много работать, то удастся выбраться из нищеты. Это очень любопытная мысль. А где-то психотерапия — это занятие. А где-то, например, я с большим удивлением узнала, что это сфера обслуживания.
Данила очень любит говорить: клиент нанимает меня для того, чтобы я произвел частное психологическое детективное расследование. То есть Данила мыслит себя как частного детектива. Я тоже очень люблю детективы, но мне плохо подходит слово «меня нанимают». Скорее, ко мне обращаются, а я соглашаюсь. Для меня очень важно найти правильные слова, которые в точности описывали бы аутентичность, качество моего присутствия в процессе терапии. Потому что если я назову это неправильно, то потом буду годами жить в чужой личной философии, транслировать ценности другого человека. Поэтому мне кажется, что любому практикующему терапевту очень важно отдавать себе отчет, в чем, собственно, заключается его психотерапия.
Я даже в свое время много думала о том, что такое аутентичность. Аутентичность — это качество присутствия и качество поступка. Это когда мы в хороших отношениях с самими собой пребываем среди других людей и занимаемся какой-то профессиональной деятельностью. Если это нарушается, возникает дисгармония в душе. И когда я говорю о словах, о точности слов, которые описывают наш поступок и качество нашего присутствия, я думаю, что каждый из вас может подобрать для себя какие-то правильные определения — не вообще правильные, а правильные лично для себя. Это не экзамен на тему «что такое правильная психотерапия».
Я, например, выяснила, что у нас никуда не делись классы и сословия. Эти вещи могут сосуществовать, например, в разных программах. Для кого-то психотерапия — работа. Для кого-то, для класса разночинцев, это занятие. А для тех людей, которые исторически служили царю и отечеству, это дело жизни. И очень интересная штука происходит, когда человек, для которого психотерапия — сфера обслуживания, встречается, например, в супервизорском пространстве с человеком, для которого это дело всей его жизни. Возникает так называемое экзистенциальное измерение нашей практики. Никто не говорит, что вы должны описывать это словами, которые не соответствуют тому, что вы на самом деле делаете. Описывайте точно. Потому что у каждого человека есть в мире место, которое не занято, — это его место. Если занимаешь свое место, то на этом месте можно делать все очень качественно и профессионально. Потому что образа счастья не существует. Счастье всегда связано с конкретным человеком.
Если я буду прикидываться кем-то другим, например говорить, что для меня психотерапия — это милое занятие, комфортный способ жить, самооплачиваемый отдых, которым я время от времени занимаюсь от скуки, потому что ничего более интересного в жизни не нашла, то, может быть, в какой-то компании я буду принята на ура. Но внутри себя мне будет страшно стыдно, потому что это не так. И я с большой болью смотрю на процессы, которые происходят в нашем сообществе и в нашем обществе. Я много работаю с группами, потому что понимаю: группа среднего размера отражает все процессы, происходящие в сообществе и в обществе. Там нет президентов и губернаторов, но много раз я видела, как это работает.
Я думаю, многие читали практику Даниленко под названием «Королевство» или хотя бы слышали о ней. Надеюсь, многие еще смогут попробовать ее в своих программах. Когда мы за полтора-два часа своими собственными усилиями, без всяких президентов, губернаторов, управленцев и чиновников, мы — прекрасные люди, психологи, гуманитарии, можно сказать, элита человеческого сообщества — своими собственными руками строим мир, в котором живем. А потом удивляемся: боже мой, ведь тут же никого не было, нас никто не заставлял, а мы с вами построили ровно ту же самую реальность, на которую потом жалуемся и говорим, что в ней невыносимо жить. Это поразительная вещь. Но она связана с тем, что мы часть того поля, на которое можем ругаться и сердиться. Надо понимать, что сейчас в этом поле разлито огромное количество агрессии. И нельзя сказать: это ваша агрессия разлита, а не наша. Это неправда. Мы тоже часть этого поля.
Поэтому нужно, с одной стороны, смотреть, чтобы не попасть под раздачу, а с другой — уберечь то ценное, что еще можно уберечь, понимая, что за какими-то неосторожными словами и действиями мы сами можем внести очень много разрушительных тенденций. И поэтому, когда мы описываем свою деятельность, хорошо бы понимать, что в этом пространстве встречаются очень, очень разные люди.
Давайте вернемся к тем вопросам. Сегодня я буду говорить от лица такого внутреннего философа, который есть в каждом из вас и который задается вопросами, которыми стоит задаваться, когда начинаешь заниматься этой деятельностью всерьез. Некоторые из них я уже назвала. Что такое психотерапевт? Что такое психотерапия? Что именно я называю психотерапией? Что это за деятельность такая, когда я этим занимаюсь с другим человеком? Что я делаю со своей жизнью, когда занимаюсь психотерапией? Что происходит с моими отношениями с близкими людьми, когда я выбираю этот путь?
Может быть, в конце дня близкие получают истощенного коммуникационной перегрузкой человека, который уже не способен вступать в близкие отношения. Может быть, в эти отношения ушли долгие годы, а я уже не способна порадоваться рождению ребенка, которого долго ждала, потому что много и тяжело работаю. Когда много и тяжело работаешь, не успеваешь замечать, как растут дети. Я, например, на следующий год сильно почистила график. Потому что понимаю: с одной стороны, когда ты составляешь эти графики, ты как будто выбрасываешь просьбу к Богу — пожалуйста, помоги мне прожить следующий год, а я буду работать, работать и работать. Но, к сожалению, Саше это не помогло. Он выбрасывал графики на несколько лет вперед, а судьба распорядилась иначе. Поэтому никакой тяжелой работой мы тут себе ничего не купим лишнего.
Я вам пока просто перечислю некоторые вещи, а потом вы сможете как-то с этим обойтись, если кого-то это заденет. Я уже не буду тратить время и рисовать тот треугольник, который опубликован в нашей с Данилой книге «Философия гештальт-подхода», где я описываю личную философию. Там есть статья «Личная философия практикующего терапевта», и там написано очень много вопросов. Основные вопросы, которые задает себе практикующий терапевт, — это вопросы о том, что и как происходит, откуда этот человек пришел и куда он идет. Вопрос «почему?» — это вопрос к прошлому. Вопрос «куда он идет?» — это уже к чему, зачем, какова его перспектива, каковы его возможности.
Если очень условно распределить разные области психологии, то мы получим довольно урезанный, концентрированный гештальт-подход с вопросом «что и как», довольно урезанный психоанализ с вопросом «почему?» и довольно урезанный экзистенциальный подход с вопросом «зачем?». Но нормальный практикующий терапевт задается всеми этими вопросами сразу: кто я такой, как я сейчас осуществляю свою жизнь, откуда я пришел, куда я иду, есть ли у меня потребность придать смысл своему опыту, где мне найти силы продолжить этот путь, что и как я делаю, если я постоянно с этого пути сбиваюсь. Мой ли это путь? Нет ли у меня ощущения, что мой поезд идет под откос? Своим ли делом я занимаюсь? Все эти вопросы образуют некоторое пространство, в результате которого мы можем получить опыт присутствия, целостного присутствия человека с самим собой и со своими учителями.
А когда человек приходит к нам, у него есть, по сути, одна задача. Политики уходят, приходят, идеологии меняются, а люди, которые хотят быть распознанными в своей уникальности, все равно остаются. Человеку очень важно встретить глаза другого человека. Вот почему работа по скайпу многими воспринимается как вспомогательная, но все-таки не полностью заменяющая живое присутствие, живой взгляд, встречу. Это то, что определяет нашу работу. Наша работа не сможет быть бизнесом в полном смысле слова, потому что она определяется качеством присутствия, присутствия живого человека.
Я просто перечислю вопросы, из которых, например, родилась наша специализация с Сашей Маталиковой в свое время, в 2004 году. Это были вопросы, которые задавали сами люди. Как формируется и как развивается практика? Когда стоит начинать? Что такое история судьбы и личная философия психотерапевта? Какой экзистенциальный выбор мы делаем, с какими вызовами лично сталкиваемся, когда выбираем работать с людьми, сами обладая конечностью собственного существования, когда выбираем работать с человеческим материалом? И в этом плане что мы действительно можем предложить, кроме слов? Зачем мы приходим в профессию и как с людьми в ней остаемся? Что мы делаем, когда называем это психотерапией? Какова цена профессии? Какова ее изнанка?
У этой профессии есть и цена, и изнанка. Долгие годы наша специализация с Сашей называлась «Оборотная сторона Луны» — то есть то, что в этой профессии существует, но о чем не очень любят разговаривать. Как будто бы критические страхи и ловушки находятся где-то вне поля зрения, а на самом деле это очень больно и страшно. В чем заключается экзистенциальная боль давно и много практикующего терапевта? А ведь существуют еще более сложные вопросы — например, сопротивление профессии. Я проводила семинары под названием «Почему бы стоило уйти из терапии? И почему бы стоило никогда этим больше не заниматься?» Потому что если мы занимаемся психотерапией и ничего не знаем про собственное сопротивление, а все время давим только на поле желания, то в какой-то момент нам просто не захочется в это входить. Это невозможно выдерживать бесконечно. Поэтому очень важно как психопрофилактическое действие осознавать изнанку профессии, ее цену и сопротивление этой профессии.
Дальше мы приходим в другую область: что такое психотерапевтическое мышление? Это очень интересная штука. Это мышление «и-и», а не «или-или». Когда я понимаю, что к одному и тому же человеку в один и тот же момент можно испытывать и любовь, и отвращение одновременно. Когда я понимаю, что нет больших хамов, чем затравленные люди. Что если человек кричит о свободе, скорее всего, он зависим. Что больше всего крови на земле пролили те, кто больше всех кричал про свободу, равенство и братство. Что о близости и любви начинают много говорить тогда, когда вывешивают правила на плакатах, и тогда с этими чувствами в отношениях уже совсем плохо, а внутри пустыня. Поэтому об этом приходится очень много разговаривать.
Как говорил Дружбаневский, о сексе мы говорим столько, как будто из постели не вылезаем. Это как раз относится к теории полярности, к терапевтическому мышлению. В точке преодоления, хорошо описанной Перлзом, это способность видеть разные стороны одного и того же процесса. Когда смотришь на что-то и понимаешь: да, он мне это говорит, но говорит с трудом, он не хочет мне этого говорить, и я это вижу. Но если я ему скажу, что я это вижу, наши отношения будут испорчены. Тогда мне придется соврать и сказать с благодарностью, что я очень благодарна за то, что слышу. Но он поймет, что я сказала это только для того, чтобы сохранить отношения. И вот так мы сохраняем эту иллюзию, а беда нарастает. Честности никакой нет, а мы играем в дипломатическую игру все меньшего и меньшего присутствия. Терапевтическое мышление позволяет видеть больше, чем удобно.
К сожалению, это ставит еще один вопрос для внутреннего философа. Я вижу, что мы собрались, а говорить нам не о чем. Например, это круг родственников, друзей, одноклассников, с которыми я очень давно не виделась, и это тоже страшно. Мы все начинаем психотерапию, всем, конечно, хочется чего-то достичь, везде есть реальный поиск. Хорошо бы уметь образовывать команду. Но если у меня нет ни терапевта, ни супервизии, если я ни в каких командах интенсивно не состою, я могу стать гуру. За мной начнут куда-то следовать люди. Это очень страшно, потому что мы люди и можем ошибаться.
Супервизия нужна для того, чтобы в тот момент, когда у меня, условно говоря, сопли из ушей высыпают, хорошие люди подошли ко мне и сказали: слушай, отойди в сторонку, возьми платочек, вытри, пожалуйста, а то как-то неудобно. Иначе из уважения будут терпеть. А потом это начинают называть личной философией практикующего терапевта. Вот этого не надо. Иногда мы переживаем свои кризисы очень достойно, иногда не очень. Иногда нуждаемся в обратной связи. Это правда очень важно, потому что в основе личной философии все-таки лежит этика.
Я перечислю еще несколько очень скользких тем. Например, психотерапевтическая влюбленность и психотерапевтическая дружба. Когда мы дружим, а потом перестаем работать с теми, с кем сдружились. И это очень грустно, потому что боль в человеческом измерении одна, а дружба профессиональная — это очень страшная вещь. Есть еще трансферентные процессы в сообществе, конфликты поколений, вопрос о том, легко ли работать с тем, у кого учился, легко ли работать с теми, кого учил, возможно ли это вообще, какие ловушки на этом пути нас подстерегают.
И, собственно говоря, остается вещь, которую никто не отменял: как вырасти? Как вырасти в этом сообществе, не потеряв уважения к себе, уважения и интереса к другим людям? Я половину вам не сказала из того, что хотела сказать, но заканчивать надо. Большое спасибо вам всем за внимание.
