Уважаемые коллеги, дорогие друзья, замечательные хайковчане, а также гости, если такие есть, я всех приветствую сегодня. Благодарю тех, кто собрался в этот будний день на нашу встречу, посвященную теории поля. Нам очень повезло, потому что сегодня мы можем послушать Аллу Павленину, она приехала из Одессы. Алла впервые за долгое время в Харькове, и это будет такое знакомство с харьковским профессиональным сообществом. Я надеюсь, что мы проведем это время и с интересом, и с удовольствием.
Алла Павленина — клинический психолог, речевой терапевт, ведущий тренер и президент Украинского общества практикующих психологов, гештальт-подход, а также ведущий тренер обучающих программ Московского гештальт-института. Сегодня у нас будет две части. Первая часть — лекция, около пятидесяти минут. Алла обещает долго не утомлять наш интеллект. Потом у нас будет возможность что-то попить, пообщаться. А дальше начнется интерактивная, живая часть, и Алла расскажет о возможных вариантах того, как она может разворачиваться, в зависимости от того, как нам этого захочется.
Ну что ж, еще раз здравствуйте. Я уже здесь четвертый день, поэтому в зале у меня уже много знакомых лиц, и это очень приятно. Вообще мне приятно познакомиться ближе с харьковским сообществом. Когда мы с Ольгой затевали этот семинар, она спросила, про что мне хотелось бы почитать, какую тему выбрать. Я какое-то время думала, на чем остановиться, и выбрала вот эту волшебную тему — теорию поля. Волшебную, конечно, в кавычках, потому что по моему довольно большому опыту работы с учебными проектами разного уровня я знаю, что почему-то она дается очень тяжело.
Дается она тяжело, и мы начинаем надевать на нее все, что только можно. Чаще всего теория поля обрастает какими-то мистическими подробностями. Отсюда появляются выражения вроде: «я спросила поле», «поле мне ответило», «поле мне послало», «я с полем в отношениях». В результате всех этих прекрасных выражений складывается впечатление, что поле — это что-то, во-первых, одушевленное, во-вторых, наделенное всеми знаниями мира, всеми возможностями, нечто очень божественное. И, понятное дело, в этом месте возникает первая ошибка во всей остальной теории гештальт-терапии, происходит такой провал. Поэтому мне хотелось бы, чтобы мы с вами поразбирали, что это на самом деле такое. И мне очень хочется верить, что в результате нашего разговора вы поймете: на самом деле ничего такого уж сложного в этом понятии нет, вы это неплохо знаете, учась в программах, и какие-то вещи, к которым мы апеллируем, которыми вы пользуетесь, когда работаете как психотерапевт или когда проходите свою терапию как клиент, вам уже хорошо знакомы.
Мне, кстати, интересно знакомиться с аудиторией в этом смысле. Я понимаю, что большинство людей здесь уже связаны своим интересом к гештальт-терапии, но наверняка в зале есть и те, кто пока не учится в программе. Есть ли у нас люди, которые не учатся в программе? Да, вижу, достаточно большое количество. Я почему спрашиваю: я постараюсь учитывать, что у нас есть люди, которые уже что-то знают про теорию гештальт-терапии, и люди, которые только с ней знакомятся, чтобы это было достаточно понятно для всех.
Давайте для начала вспомним азы философии гештальт-подхода. Вы помните, что гештальт-терапия, как и любая другая психотерапия, исторически выходила из анализа. Само явление психотерапии было создано Фрейдом и послужило началом такого направления, как аналитическая терапия. А все остальные направления уже как ветки вырастали из этого корня. И для того чтобы понять, чем особенно наша веточка отличается, мы поговорим еще и о том, почему, на мой взгляд, психотерапевту, когда он начинает работать, хорошо бы задать себе свою теоретическую точку сборки и понять, он больше аналитически ориентированный терапевт или феноменологически-полевой терапевт. Потому что в какой-то момент есть вещи, которые совпадают, а в какой-то момент различия оказываются достаточно существенными. И не столько с точки зрения того, что мы делаем, сколько с точки зрения того, как мы мыслим, как мы видим процесс, в котором находимся.
Давайте вспомним базовые понятия, которые легли в основу этой новой веточки, этого нового направления — гештальт-терапии. Во-первых, конечно, нас все узнают по принципу «здесь и сейчас». Я всегда веселюсь в этом месте, потому что если мы его не используем, он, наверное, умрет. Долгое время, сейчас уже, слава богу, попустило, гештальтисты ассоциировались с горячим стулом. И по поводу горячего стула, по-моему, тоже было очень много фантазий, что бы это могло быть. Сейчас с горячим стулом как-то отпустило, а принцип «здесь и сейчас» остается нашей визитной карточкой.
Иногда он тоже используется очень смешным образом. Как будто «здесь и сейчас» — это прямо такая секунда, которую я могу словить. Но если бы мы действительно опирались на этот принцип так буквально, то я бы все время была сконцентрирована только на одном: что сейчас переживает моя попа. Удобно ли ей, неудобно, мягко, твердо, удобно ли я сижу. Потому что если мы берем только мгновение, то на первый план у нас всегда выходят какие-то ощущения, а все остальное автоматически уходит в фон.
Конечно, когда мы произносим понятие «здесь и сейчас», или, иначе говоря, принцип актуальности, мы не имеем в виду секунду или минуту. Мы имеем в виду некоторое осознавание моей актуальности, конкретный фрагмент моей жизни. И, как вы понимаете, туда может попадать очень многое. В этом моменте я ощущаю свое тело, я что-то чувствую, я на кого-то смотрю, я с кем-то нахожусь в контакте, я что-то делаю, я что-то вспоминаю о том, что со мной уже было, я фантазирую о том, что со мной может случиться. И все это включено. Все это — я в этот момент времени.
Следующий момент. Этот принцип актуальности напрямую связан с другим базовым понятием, которое мы хорошо знаем, — с принципом холизма. Мы не разделяем психический мир человека, да и вообще мир человека, его восприятие, на отдельные составляющие. Мне правда кажется, что это какая-то странная история — отдельно работать или видеть только телесные проявления человека напротив. Мы не отделяем одно от другого. Хотя я часто люблю приводить пример именно относительно тела, потому что, конечно, мы обходимся с ним плохо. Плохо потому, что в нашей культуре очень много табу было связано именно с телом, с телесными проявлениями, и даже в нашем языке тело отделено от нас.
Мы говорим «мое тело», что подразумевает, будто где-то есть я, а где-то отдельно — мое тело, которое я таскаю за собой на веревочке. И что я с ним делаю? Лечу его, украшаю, тренирую, все время предъявляю к нему какие-то претензии. Как будто это собачка на поводке, которую надо хорошо подстричь, чтобы она красиво выглядела. Но наше тело — это и есть мы. И в мое «я» входит мое телесное ощущение. И вы прекрасно знаете, что тело нам сильно мстит, если мы начинаем обращаться с ним так, как будто оно отдельно от нас. Более того, все эти процессы очень взаимосвязаны: одно порождает другое бесконечно.
Следующий принцип, который, я надеюсь, многим из вас тоже известен, — это принцип динамичности, или процессуальности. Он связан с тем, что вообще-то в этом мире ничего нет статичного. Ничего. Я не буду сейчас грузить вас физикой, потому что теория поля и так дается сложно, а у некоторых людей складывается впечатление, что если уж постигать теорию поля, то во всех ее аспектах, а аспектов там очень много. Но все-таки напомню вам молекулярную природу всего, что составляет то, что мы называем нашей реальностью. Уже сам этот принцип говорит о том, что статика не предусматривается.
Даже то, что мы воспринимаем как очень статичные вещи. Вот я сижу на этом стуле, и кажется: ну что с ним может происходить? Но вместе с тем мы понимаем, что весь парадокс в том, что даже в этом, казалось бы, неподвижном предмете все равно происходит некоторое движение. А уж что говорить про наш мир. Если мы просто попробуем вспомнить, как устроен наш организм биологически, то увидим, что в нем непрестанно что-то движется, что-то работает, что-то делает. Сердце бьется, кровь движется, мы дышим, метаболические процессы происходят, и это не останавливается ни на одну секунду.
Поэтому когда нам кажется, что хорошо бы остановиться, это очень относительное понятие. Даже когда нам кажется, что мы в ступоре, что у нас шок, что мы смотрим в одну точку, замерли, перестали чувствовать свое тело, перестали чувствовать какое-то одно переживание, наше тело продолжает жить бурной жизнью. И когда все так динамично внутри нас, и когда все так динамично вокруг нас, то идея описывать организацию человеческой природы через статические понятия выглядит немного странной. Конечно, мы пытаемся что-то закрепить, и это упрощает нам жизнь. Я сразу оговорюсь: моя лекция — это не борьба с линейным мышлением. Мы дальше поговорим, что это такое. Но это хотя бы попытка предложить вам смотреть на процессы еще с какой-то другой точки, не только с той привычной, в которой мы воспитаны, где у всего есть причинно-следственная связь: А порождает Б, Б порождает С и так далее.
Если смотреть с динамической точки зрения, то на то, чтобы родилось Б, влияет очень много чего, кроме А. А там, конечно, присутствует, но одного А недостаточно, чтобы появилось Б. Это тот принцип, который нам сложно дается, потому что нас так воспитывают: все идет последовательно. В прекрасные советские времена даже жизнь у человека была очень последовательной, потому что было понятно, на какие шаги она разделена. Ты родился, потом у тебя детский садик, после детского садика школа, после школы ты получил какую-то профессию или выучился где-то и пошел работать. У тебя зарплата два раза в месяц — зарплата и аванс, 14-го и 28-го, как сейчас помню. Все люди знали, пищевой инстинкт просыпался как раз к 14-му, понимали, что можно начинать хотеть.
Дальше мы тоже понимали приблизительно потолок, куда можно двигаться. Мысль о том, что можно двигаться еще в какие-то стороны, у большинства людей вызывала ужас. Нужно двигаться по колее, все по ней идут, и нечего выпендриваться — обычная идея. А в конце ждет пенсия, ну и дальше, понятное дело, красивые похороны. Поэтому чего удивляться, что целые поколения мыслили именно таким образом. И потому принцип, что никогда у нас нет одной-единственной возможности, а всегда есть очень много, просто мы их не видим, дается так трудно. Но они присутствуют все.
Даже сейчас, когда мы собрались на семинар, и вроде бы было сказано, что будет лекционная часть, по большому счету никому из присутствующих в зале ничего не мешает встать, подойти сюда, где я сижу, и начать танцевать. Это без всяких сомнений изменит это пространство. Без всяких сомнений изменит тональность происходящего, ваше внимание переключится. Это, конечно, вызовет у нас некоторые эмоции. Это без всякого сомнения вызовет некоторые эмоции и у человека, который вышел. Но это возможно. И это действие поменяет наше пространство. То есть возможность уже есть.
Вот эта динамичность привела к тому, что теория личности у нас тоже носит динамический характер и описывается не какими-то четко оформленными критериями, а скорее некоторыми процессами, которые есть внутри нас. И здесь появляется следующее базовое понятие — фигура-фон. Заметьте, я не говорю «фигура и фон», хотя часто именно так это и попадает в нашу голову. Нет, это неразделимо. Это как у Бубера. Те, кто знаком с его работами, помнят понятие «я-ты» отношения. Мы для себя упрощаем это до «я и ты», «я и оно». Но у Бубера это не было разделено на «я» и «ты». Это подразумевало постоянный процесс «я-ты».
Когда мы приближаемся к человеку настолько, что устанавливается контакт, мы создаем некоторое уникальное пространство, свойственное только нашему контакту. И в этот момент я становлюсь такой именно потому, что есть это ты. А ты становишься каким-то потому, что есть я. Мы очень сильно влияем друг на друга, и каждый из нас обретает какие-то черты, характерные именно для этого контакта. Это очень интересная вещь и с точки зрения психотерапии тоже. Наверняка у вас есть такой опыт, что одну и ту же историю или одно и то же переживание, если вы рассказываете разным терапевтам, то из этого получаются совершенно разные работы, разные открытия. А базовая история вроде бы одна и та же. Не знаю, «я и мама» — любимая история, без которой никуда. Но с разными людьми вы говорите об этом, и получаются совсем разные истории.
Поэтому понятие фигура-фон устроено таким же образом. Нет отдельной фигуры и нет отдельного фона. Когда создавалась теория поля, Курт Левин разрабатывал эту идею, а само понятие, конечно, появилось раньше, но именно Левин применил его к психологии и к области человеческой психики. Основная идея, которая была там заложена, состояла в том, что в этом постоянно движущемся, перемешанном полевом процессе есть две выделенные зоны: зона разнообразных внутренних импульсов и зона разнообразных внешних импульсов. И то, что мы называем осознаванием себя, или то, как мы вообще определяем, что мы — это мы, что мы живем и где мы, возникает через постоянное взаимодействие этих импульсов. Их очень много, и, как вы понимаете, они влияют друг на друга.
Это тот самый «я-ты» процесс, о котором я уже говорила. Иногда нам кажется, что какое-то наше желание абсолютно подлинное, что оно исходит только из нас. Вот простой пример. Нам кажется, что мы очень любим медицину, когда заканчиваем школу, и мы решаем, что, конечно, никакого другого пути нет, кроме как поступать в медицинский вуз, потому что нам этого очень хочется. И в какой-то момент мы даже уверены, что это наше истинное желание. Но если посмотреть на ситуацию шире, можно вдруг обнаружить, что выросли мы в семье потомственных врачей, где это прекрасное желание у нас сформировала целая группа людей. Причем разными способами: рассказывая, как это прекрасно, что у нас в семье врачи.
И после этого «прекрасно», которое так радует бабушку, дедушку, маму, папу, вы понимаете, что если вы не пойдете по этому пути, если это желание у вас не возникнет, вы очень расстроите этих любимых людей. И вот здесь уже очень трудно отделить, где мое внутреннее, а где внешнее. Потому что внешнее давно стало частью внутреннего. И наоборот, внутреннее все время откликается на внешнее. В этом и состоит полевая логика: мы не можем рассматривать человека как нечто изолированное, как будто он сам по себе где-то существует, а среда сама по себе где-то отдельно. Это всегда взаимное порождение.
И самая последняя ужасная вещь в этой истории состоит в том, что как только какая-то нужда, какой-то импульс появляется, у нас возникает идея немедленно эту нужду удовлетворить. Я часто думаю о том, что разговоры о психотерапии иногда строятся так, будто это работа из серии: клиент отбросил костыли и счастливый поскакал по жизни навсегда, причем счастливый именно в том образе, который сложился у терапевта в голове. Это, конечно, прекрасная картина, но она недостижима никем, и, наверное, слава богу. Потому что именно поэтому мы живем в таком многогранном, полном возможностей мире. Если бы это было возможно, было бы скучно, очень предсказуемо, и, наверное, мы бы совершенно не развивались. Человечество, думаю, давно бы уже изжило себя, если бы такое в принципе было возможно. Потому что наше развитие всегда начинается там, где мы чего-то не знаем, где мы не приспособлены, где мы сталкиваемся с тем, что не можем сразу освоить.
Я много лет занималась кризисной психологией, это был важный вектор моего интереса и профессиональной активности. И люди, знакомые с разными аспектами кризисной психологии, знают, что когда мы попадаем в тот или иной кризис своей жизни, это очень болезненная, тяжелая работа по его проживанию. Но если бы мы в эти кризисы не попадали, то наша личность была бы, знаете, как попка младенчика: гладенькая, приятненькая, ровненькая, тепленькая, но зацепиться не за что. А то, что мы становимся интересными, индивидуальными, то, как каждая из нас преодолевает мир, — именно на этом, как мне кажется, потом и строит свою работу психотерапевт, опираясь на индивидуальность клиента. Именно из этого потом возникает и понятие нашей трансференции.
Я всегда повторяю, что когда мы очень переживаем про конкуренцию в психотерапевтическом мире, то в каком-то смысле она, конечно, есть. Все яркие, активные, кто-то больше себя позиционирует, кто-то меньше. Есть часть, связанная с организацией процессов, и в этом месте конкурентные тенденции, безусловно, существуют. Но конкурировать за клиента — это смешно. Именно по этой причине в нашей профессии не работают бигборды как реклама психотерапевта. Какой бы вы ни сделали прекрасный огромный бигборд, где большими светящимися буквами будет написана ваша фамилия, где будет выбрана самая лучшая ваша фотография, даже если вы все на себе попробовали и можете это как-то особенно предъявить, это не сработает. Потому что в нашей профессии человек приходит на человека. И это иногда неуловимые импульсы, связанные именно с вашей уникальностью.
Поэтому я совершенно четко убеждена, что человек, которого потянет ко мне, не пойдет к Саше, который сидит напротив меня. Но человек, которого потянет к Саше, не пойдет ко мне. И здесь совершенно не важно, какие у нас регалии, что стоит перед нашими фамилиями. Человеку все равно будет нужен Саша. И какие бы я телодвижения ни совершала в попытке заманить его к себе, он все равно пойдет туда, куда это ляжет. Но эта удивительная сборка, эта удивительная уникальность возникает только потому, что мы переживаем кризисы. Мы уже возвращались к этой мысли. Именно потому, что в какой-то момент сталкиваемся в жизни с тем, чего не знали. И через это узнавание, познавание мы проделываем работу. Без всяких сомнений, это тяжелая работа. В это время мы что-то теряем, и потеря этого чего-то очень болезненна. Нам приходится переживать, тратить много сил на то, чтобы справиться, прожить эти болевые переживания, связанные с потерей. Иногда, знаете, не обязательно терять что-то очень конкретное. Иногда можно терять покой, и от этого вы тоже мучаетесь. Или сопротивляетесь. Но только благодаря этой работе мы развиваемся.
Таким образом, бесконечная работа, которую совершает наш организм для того, чтобы находить для себя что-то подходящее в поле, и есть то движение жизни, которое мы исследуем в психотерапии. А теперь давайте немного поговорим о том, почему все-таки наступает тот момент, когда это движение нарушается. Здесь важны еще два понятия: дискретность в мышлении и линейность. Это очень знакомые вещи. Если говорить про линейность, я уже немного об этом говорила. Нам очень хочется, чтобы все в нашей жизни имело причинно-следственную связь. Мы так устроены. Например, знакомая многим идея: если я не прожил или не прожила какой-нибудь детский опыт, связанный с непростыми отношениями с родителем, то мне нельзя обзаводиться семьей, своими детьми, да и вообще строить отношения небезопасно, потому что я же несу все эти залежи и недостатки своего глубокого детства. Думаю, история знакомая. Поэтому прекрасные слова «мама, папа, они мне всю жизнь испортили» мы из группы в группу слышим постоянно.
И тогда в этой идее заложена очень интересная мысль: будто я должна прожить свое детство, и оно должно куда-то уйти. Потом наступает моя юность, я ее должна прожить, и юность тоже куда-нибудь уйдет. Но удивительная вещь в том, что ничего никуда, слава богу, не уходит. Я сейчас сижу перед вами и читаю эту лекцию, но прямо здесь со мной остается моя девочка, мой подросток, моя девушка, моя молодая неопытная женщина, моя женщина, которая что-то узнавала про себя, моя зрелая женщина, мой профессиональный образ — все это здесь, оно никуда не девается. И так, слава богу, и должно быть. Представьте себе, если бы для достижения психического здоровья нам нужно было бы полностью изжить из себя все элементы собственного безумия. Да ужас. Представляете, я бы была абсолютно здоровенький экземпляр. Как бы мы тогда занимались творчеством? Я даже думаю, как бы мы вообще переживали оргазм, потому что в этот момент мозги сильно не участвуют.
Точно так же есть масса занятий, от которых вы получаете удовольствие, и в этот момент вы способны его получать именно потому, что ваш ребенок никуда не делся. Или вот еще прекрасная вещь, которую часто приходится слышать в психотерапии. Человек говорит: «Я впал в свое детство», например, на группе. «Я, видимо, регрессировал». Понятие регресса ведь как раз из линейности и приходит. Потому что если все это должно было уйти, то тогда, если я ловлю какой-то импульс, похожий на то, что распознавалось в детстве, значит, я туда вернулся. И это еще часто заряжено тем, что это плохо. Например, человек говорит: «Я в каком-то детском состоянии, потому что мне очень хочется плакать, мне очень хочется, чтобы кто-нибудь меня обнял, гладил по спинке и как-то утешил». И я часто в таких случаях задаю вопрос: почему ты называешь это детскими чувствами? Как будто мы делим переживания так: в детстве это надо, но извини, вырос — все, забудь про все эти глупости со всхлипыванием, соплями, попытками у кого-то попросить помощи. Но ведь это совсем не так.
Поверьте мне, я очень надеюсь, что даже в самом пожилом возрасте, в каноне сценария нашей жизни, мы все равно будем в этом нуждаться. И вовсе не потому, что мы какие-то не такие. Теперь вернусь к тому, о чем начала говорить. Я уже много чего сказала, а у нас есть принципы, и про них пока было не так много. Итак, первый принцип — это принцип организации поля. Чтобы вам было легче понимать, о чем мы будем говорить, я возьму модель, на которой это удобно рассматривать. Она всем здесь так или иначе знакома — это модель группы. Не важно, психотерапевтическая она или обучающая, вообще не важно, модель любой группы.
Принцип организации поля напрямую связан с тем, о чем я сейчас достаточно долго говорила, — с принципом фигуры и фона. И то, что я бы хотела сюда добавить: в каждую секунду времени, в зависимости от того, какие импульсы наши внутренние или какие импульсы приходят из внешней среды, пространство организуется по-разному. И вы должны понимать, что агрессивными могут быть и внутренние импульсы, и внешние. Вот если бы сейчас вдруг каким-то удивительным образом эта дверь открылась и сюда зашел живой тигр, я думаю, что наше пространство сильно поменялось бы. И без всяких сомнений, этот импульс оказался бы сильнее, чем все наши внутренние импульсы, связанные с интересом разобраться в какой-то теории, с вопросами, которые, возможно, уже зрели внутри вас. Живой тигр очень быстро стал бы явной фигурой, которая определила бы конфигурацию этого пространства.
Надо сказать, что эта фигура в зависимости от того, как он был бы настроен и с какой целью к нам пришел, могла бы дальше меняться. Голодный он был или нет. Потому что если бы это был голодный тигр, которому не просто прикольно, а который пришел сюда по своим делам, то через некоторое время аудитория все равно бы изменилась, потому что нас бы стало меньше. Я думаю, часть людей стремительно постаралась бы как-то выбраться, часть в любом случае осталась бы. А если бы этот тигр оказался сытым, полуспящим, который просто ищет место, где бы поспать, он бы где-нибудь устроился, и через некоторое время мы бы перестали воспринимать его как фигуру. Если только не наступать ему на хвост и не делать с ним каких-то лишних вещей. Удивительным образом даже такое необычное явление, как спящий тигр, ушло бы в фон, и мы бы заметили, что наше внимание опять устремлено к чему-то другому.
Если мы возьмем пример любой группы, я в этом месте часто люблю опираться на понятие шеринга. Вы знаете, шеринги проводятся во всех группах, и обязательно находится полгруппы, которая говорит: «А может, как-то обойдемся без них? Давайте уже чем-то полезным займемся. Я уже не могу. Что же мы сидим, на эту ерунду тратим время? Оно же идет, оно же оплачено. Я же деньги заплатил не для того, чтобы с этой фигней разбираться». А на самом деле это вообще одна из очень важных частей процесса. И она напрямую связана с организацией поля. Здесь я просто предложу вам вспомнить еще одну вещь, которая поможет освоить теорию поля, и тогда принцип организации разложится очень хорошо. Это понятная всем нам кривая, которая описывает цикл опыта. По-моему, даже те, кто не учится в программах, уже эту кривую знают. Мы с этой формой уже по городам и весям многих обучили.
Она описывает цикл опыта, который состоит, по сути, из нескольких этапов. Сначала что-то должно родиться. И рождается это, как правило, не на уровне сознания, а на уровне ощущений. Что-то должно возбудиться, причем возбудиться настолько, чтобы энергии было достаточно для того, чтобы вырваться наружу. Дальше наступает второй этап: эта энергия вырывается наружу, и в этот самый момент в нашем мозгу оформляется некоторое понимание того, что, похоже, я чего-то хочу. И я замечаю, что вокруг есть разные возможности. Сейчас я не беру нарушения, не беру все эти сложные конструкции, а говорю о здоровом варианте. В здоровом варианте я замечаю, что вокруг есть разные возможности, и начинаю присматриваться, пристраиваться, искать, что мне подходит. Исходя из этого возбуждения, я начинаю понимать, к чему меня влечет.
Дальше может быть выбран объект, к которому это направляется, и продолжается слабая, а потом все более явная встреча, так называемая пиковая встреча, когда все это наросшее возбуждение получает разрядку. Нам хорошо. И, кстати, в этот момент опять психики почти нет, это в основном телесное, эмоциональное переживание. Мозги здесь, если и принимают участие, то ничего хорошего обычно не получается. А дальше энергия, которая возбудилась, разрядилась, и мы выходим с этой потребностью в фазу покоя. Начинается четвертая стадия цикла опыта — стадия финального контакта, где мы потихонечку отдыхаем. Организм отдыхает от проделанной работы, и в это же самое время мы осознаем, что с нами произошло. В хорошем варианте это ложится в копилку нашего знания о себе. И одновременно с этим появляется пространство для возникновения нового возбуждения.
Так вот, шеринг в любой группе — это то время, где мы даем чему-то зародиться. И если у нас дискретное мышление, мы как раз и будем хотеть: давайте чем-то полезным сразу займемся, теорию почитаем, упражнение сделаем, работу какую-то проведем. И мы можем, например, увидеть здесь классическое отличие тренинговой системы от психотерапевтической. Тренинговая система в основе своей все-таки дискретна и линейна. И это не плохо и не хорошо, это просто другая модель, в которой требуется другой способ наблюдения за пространством. Там есть задача и есть пути достижения этой задачи, очень ясные этапы, ступеньки. Мы проходим эти ступеньки и приближаемся к заданному результату.
Но в психотерапии, если мы начинаем действовать таким образом, возникают очень характерные ситуации. Я люблю приводить пример с интенсива, потому что многие там бывали. Обязательно в первой группе, где мало знакомых людей, все перемешаны и только собрались, найдется кто-то, кто еще даже не прошел первый круг знакомства, но уже говорит, что, конечно, очень хотел бы поработать. Как будто знакомство — это пустая трата времени. И вы понимаете, что в этом импульсе есть абсолютное игнорирование реальности: рядом может сидеть кто угодно, люди еще не слышат и не видят друг друга, потому что все преисполнены ужаса и делают умный вид, будто понимают, где они находятся. Но это большая иллюзия. А человек уже рвется туда, к чему-то сокровенному, а потом удивляется, почему он так часто в жизни нарывается на травматичный опыт: стоит ему где-нибудь появиться, его обязательно кто-нибудь так или иначе обидит.
И обязательно в той же самой группе найдется другой человек, который на третий день третьей трехдневки сообщит, что, конечно, очень хотел бы поработать, но ему по-прежнему здесь небезопасно. И это тоже всегда сигнал. Во-первых, это идея абсолютной безопасности. Я считаю, что сама по себе она фантастична, потому что там, где появляется хотя бы один другой человек, пространство перестает быть абсолютно безопасным. Это уже другой процесс, на который я никак не могу повлиять полностью. А если этих людей 16, 18, 20, то о какой абсолютной безопасности вообще может идти речь? Но конструкция в голове есть. И тогда человек отодвигает все свои потребности и все время пытается дождаться условий, которые в принципе невозможны.
Для нас, как для психотерапевтов, здесь есть еще один важный посыл, который обычно вызывает много чувств. Часто говорят: «Мне важна правда». Но правда для нас не важна в том смысле, в каком это обычно понимают. И это не про то, что психотерапия — какое-то аморальное направление, которое подвигает людей на что-то нехорошее. Нет. Просто для нас не так важно, как это было «на самом деле». Если я работаю сейчас, в актуальный момент, с человеком, который прямо сейчас ко мне пришел, и для него эта история заряжена, то мне, поверьте, даже не так важно, была она или нет. Для меня важно, что он сейчас живет так, как будто эта история у него была. И это самое главное. Не важно и то, какой интенсивности она была тогда, когда он ее проживал, по сравнению с тем, как он описывает ее сейчас. Для меня важно, что сейчас его чувства имеют именно такую интенсивность.
Конечно, в отличие от анализа, для меня не составляет основной задачи восстановить событие в прошлом. Когда я работаю как гештальт-терапевт, для меня очень важно, как эта история родилась из настоящего. Потому что вы хорошо понимаете: мы не носим свои воспоминания как библиотеку, в которой в любой момент можно взять с полки любой день своей жизни и подробно его пересказать. Я не могу просто так рассказать, что со мной было, например, в 1998 году. Но если в 1998 году я чем-то отравилась, попала в больницу, а потом захожу в какую-нибудь кафешку, начинаю есть, и срабатывает вкусовой якорь, какой-то маркер, или просто попадается та самая еда, которой я тогда отравилась, я вдруг могу очень отчетливо вспомнить тот день: как мне было плохо, что со мной происходило, как меня забирали в больницу и так далее. Совершенно понятно, что я не вспоминаю это событие каждую минуту своей жизни. Оно актуализируется в определенном контексте настоящего.
Поэтому различие с анализом для меня именно в этом. Когда спрашивают, почему невозможно одновременно мыслить как аналитик и как гештальт-терапевт, я всегда говорю, что очень рекомендую коллегам знакомиться с аналитической теорией. Мне кажется, базу всегда надо знать. Я люблю говорить, что лучшие джазовые импровизации все-таки получаются у профессиональных музыкантов, а не у людей, которые первый раз увидели инструмент. Для того чтобы импровизировать, нотная грамота и знание того, как можно обращаться с инструментом, — это не ограничение, а помощь. Другой вопрос, позволяю ли я себе выходить за рамки уже узнанного. Вот в этом вопрос. Поэтому с аналитической теорией знакомиться полезно, но дальше хорошо бы определяться. Если вы гештальт-терапевт, важно сформировать свое гештальтистское мышление.
Почему? Потому что есть два основных принципа. Первый — это временная направленность внимания. В анализе основное внимание направлено в прошлое. Сам принцип состоит в том, что основное событие, которое запустило процессы, с которыми я сейчас сталкиваюсь, уже было. И тогда нам надо это событие воссоздать, восстановить, как-то пережить во внутреннем мире, пройти идентификацию и так далее, чтобы снять напряжение и избавиться от власти прошлого. У нас же прошлое событие является всего лишь еще одним феноменом, который высвечивает настоящего человека, сидящего передо мной. Для меня не так важно, сейчас скажу жестко, было ли насилие у моей клиентки в детстве или не было. Для меня важно, что сейчас ее отношения с мужчинами не строятся, что-то все время ломается, и в ее картине мира она объясняет это тем, что боится повтора той ситуации. И бессмысленно возвращаться только туда.
Это не значит, что мы не работаем с переживаниями и воспоминаниями. Это не значит, что мы все время говорим только о том, что самое главное — это то, что сейчас между нами происходит, а все, что мне хотелось рассказать, ерунда. Это была бы очень искаженная терапия. Но я всегда держу в фокусе, что эта история сейчас рассказывается мне, она рассказывается в какой-то конкретный момент жизни клиента, что-то в ней актуализировалось, почему-то именно сейчас эта история заиграла новыми красками. Вот это и есть наш фокус.
Второй принцип — это принцип присутствия. Это один из главных принципов гештальт-терапии. Психотерапевт здесь не наблюдающий, а участвующий. Потому что если мы создаем это «я-пространство», если основным инструментом в нашей работе является диалог, психологический диалог, о котором писал еще Перлз, опираясь в этой части теории на разработки Мартина Бубера, то принцип абстракции, который является одним из основных в аналитической терапии, не может совмещаться с принципом присутствия. И я очень хочу, чтобы вы понимали: это не значит, что одно хорошо, а другое плохо. Но вы не можете одновременно быть нейтральным, абсолютно не проявленным окном для проекций человека напротив и формировать с ним контакт. Мы делаем что-то одно из двух. По этой причине на каком-то этапе этот выбор нам, как профессионалам, приходится делать.
И, конечно, мы не просто присутствуем, но и в каком-то смысле формируем пространство терапии. Это полевой принцип. Следующий принцип, о котором мы будем говорить, — это принцип сингулярности, или принцип уникальности. О нем даже долго говорить не стоит, потому что он довольно очевиден. Он говорит о том, что момент уникален, и в своей уникальности он очень важен, прекрасно способствует движению, но его нельзя повторить. И здесь возникает несколько понятий, которые еще Перлз выделял. Первое из них, которое я очень люблю и всегда стараюсь подчеркивать в подготовке гештальт-терапевтов, — это принцип предразличия.
О чем он говорит? Он говорит о том, что очень хорошо бы, чтобы первичным в работе терапевта с клиентом был опыт, а не концепция. И это, кстати, еще одно отличие от аналитической модели работы. Что имеется в виду? Все, как мы учились раньше, все предыдущие знания, которые в нас закладывались, — это как раз противоположный способ настройки контакта. Есть какая-то концепция, идея, научная гипотеза, и я проверяю ее опытом. Так вот, психотерапевтический процесс устроен прямо наоборот. Я даю возможность проявиться какому-то опыту, а потом стараюсь его описать. Но соблазн отнестись к клиенту через призму какой-то концепции очень велик. Потому что так проще. И потому что принцип присутствия, о котором мы говорим, не такой простой. Это серьезная нагрузка для терапевта. Значительно проще сидеть в экспертной позиции, смотреть на человека напротив, держать в голове много знаний, помнить, где ты учился, и иметь много идей о том, что могло происходить с этим человеком.
Еще один важный принцип — это принцип изменяемости процесса. Мне кажется, он связан с предыдущим, только фокус здесь чуть-чуть смещен. Если в принципе изменяемости процесса мы больше фиксируемся на появляющихся новых феноменах, которых раньше не было, то в предыдущем варианте сильнее звучала временная рамка. Здесь у меня есть такая терапевтическая идея. Если ко мне приходит клиент или клиентка, у которых было сложное взаимодействие с мамой в детстве, и, например, мама по каким-то причинам не могла быть теплой, то я не стою на позиции, что родители — уроды. Я стою на позиции, что родители — это люди, которые что-то могут, а что-то нет. И, знаете, все-таки не так часто встречаются настолько патологические варианты, когда мама прямо ненавидит своего ребенка. Чаще это не про то. Она как-то любит, но очень по-своему, как может. И, например, по какой-то причине не умеет быть теплой. Все, что связано с теплом — и кинестетическим, и эмоциональным, — у нее просто не было развито.
И ребеночек вырастает в эмоциональном голоде. Его не очень-то этому учили, к нему не очень-то прикасались, не очень-то говорили ласковые слова. И вот приходит к нам клиент или клиентка, явно голодные этой частью. Какое-то время назад, сейчас это слово звучит реже, но все же встречается, у терапевтов была очень популярна идея: если я этого человека, который ко мне пришел, буду сажать к себе на ручки, гладить по головке и говорить ласковые слова, то в какой-то момент мы «докормим» ту детскую часть, и он заживет счастливо. Друзья мои, нет возврата туда. Это всегда уже будет человек, у которого мама была холодна. Что бы мы ни делали, как бы мы ни развивались, сколько бы мы ни усаживали его на ручки, мы скорее будем делать странные и интересные процедуры.
Представьте себе: терапевт-женщина, к ней приходит мужчина-клиент, они одного возраста, и она говорит: «Давай посидишь у меня на ручках». Это противоречит очень многому. Но если мы держим в фокусе, что этот человек не умеет принимать тепло и не умеет принимать собственную слабость, тогда, конечно, задача не в том, чтобы усаживать его на ручки, пользуясь логикой детства, где плачущего ребеночка надо брать на руки. Мы создаем подходящий способ, при котором этот человек может рискнуть попробовать брать тепло, может рискнуть выдерживать прикосновение другого человека и замечать, что в этих прикосновениях может быть удовольствие для него, что они могут его успокаивать, могут формировать ощущение тепла. Это будет полезнее, если мы не будем пытаться обманывать себя и другого, а будем создавать эти способы для нас здесь.
И последний, пятый принцип, который описывается в полевой парадигме, — это принцип возможной изнаночности. Он тоже нам хорошо знаком. Этот принцип сводится к тому, что любая деталь может оказаться самой важной. Я люблю приводить в пример работу со сновидениями в гештальт-терапии. Я где-то в этих программах видела такую работу, участвовала в ней, и со мной так работали. Это очень наглядно показывает данный принцип.
Человек рассказывает сон — такой, что называется, взрывающий мозг: он всю ночь провел в морге, за ним гонялись трупы, он один успешно убегал, бегал из комнаты в комнату, трупы были разные. И, например, он упоминает, что периодически его взгляд падал на белую, холодную стену, на которой висел портрет какой-то женщины. Я практически реальный сон рассказываю, с которым мне довелось много работать. И вы понимаете, к чему я веду: все эти бегавшие покойники вместе взятые — а там были очень выразительные покойники, и целенькие, и немножко расчлененные, уже после вскрытия, потому что действие происходило в морге, — все это оказалось бэкстейджем по сравнению с одним фрагментом сна, с этим портретом женщины на стене.
Когда мы это в психодраме вставили, потому что это же ролик, стало видно, что основная заряженная энергия связана именно с этим эпизодом. Таким образом, именно неочевидная деталь оказывается ключевой. Это как Аннушка, которая пролила масло: персонаж вроде бы не первичный, но без нее бы ничего не было. Все, что потом закрутилось, произошло потому, что Аннушка должна была пролить масло. В группах точно так же бывает.
Я в этом смысле люблю таких участников, которые знают, что не надо беспокоить собой людей. Может быть, кто-нибудь себя узнает в этой картинке. С ними что-то происходит, они начинают плакать, сидят, плачут и говорят группе: «Вы занимайтесь чем-то своим, не обращайте на меня внимания, у вас же есть более важные дела. Не надо сейчас. Ну что вы на меня смотрите». Но я всегда говорю, что это точно построено по принципу «давайте попробуем двадцать минут не думать о желтой обезьяне». Это тот же самый принцип.
К чему я веду: нет незначимых деталей, нет незначимых фрагментов нашей работы. Мы никогда не знаем, через какую ниточку произойдет движение — то самое движение в сторону формирования, завершения этого гештальта, формирования контакта, в котором потребность может быть удовлетворена. И эта ниточка может быть очень невзрачной на первый взгляд. Поэтому пятый принцип скорее обращен к нашей внимательности, к незацикленности. Отчасти это связано с тем, о чем я уже говорила: хорошо бы не соблазняться фигурой, которая первой дается нам в руки.
Это типичная штука, когда терапевт начинает работать, клиент что-нибудь говорит, и терапевт сразу за это цепляется и пытается с этим что-то делать. Вот это ловушка. Да, заметьте, отметьте себе, что первым появилось именно это, но дальше еще поисследуйте, погуляйте по пространству вокруг предложенного вам яблочка. Там может быть много интересного, и именно там может находиться тот ключ, который на самом деле нужен.
Вот такие пять принципов. Я надеюсь, что мне удалось в конце концов состыковать их с более знакомыми для вас понятиями, через которые вы могли бы лучше понять, о чем мы говорим. И вообще, в конце я хотела сказать, что теория поля — это не столько классическая теория в том смысле, как мы обычно понимаем теорию в науке, сколько некий способ видеть, мыслить и описывать реальность.
Я думаю, что с теоретической частью у меня в этом месте предсформированность есть. Давайте, наверное, сделаем маленький перерыв.
