Я очень рад, что добрался сюда, рад вас видеть. В этой части нашего большого гештальтистского сообщества всегда есть какая-то приятная, тёплая атмосфера, и я даже немного сбился с той дидактической ноты, с которой думал начать разговор о сообществе и его организации. Поэтому ещё раз: мне очень приятно вас видеть.
Про сообщество в этом меняющемся мире можно рассказывать очень много. И те события, которые происходят в нашем сообществе в последнее время, меня на самом деле радуют. Я имею в виду наш большой мир, международное сообщество. Что именно меня радует? То, что гештальтерапия живёт, развивается, существует в разных местах. То, что есть система людей, с которыми можно говорить. Понятно, что в этом всегда есть некие издержки. Такими издержками бывают, например, разные словечки, разная терминология. Точно так же, как есть термины, которые маркируют, что это сообщество экономистов, а это, например, сообщество врачей, потому что везде есть какие-то специфические понятия. А кроме специфических терминов есть ещё и определённая мода: в один момент модно говорить об одном, в другой — о другом. Но для меня важно, что то, что когда-то начиналось с небольшого ручейка, стало системой потоков, существующих в разных местах и связанных с организацией психологической практики в рамках такого направления, как гештальтерапия.
Чёткого определения всему этому мы, конечно, не найдём, потому что это явление, а у явления всегда много измерений. Его можно описывать одним способом, другим, третьим. Но сейчас важно, что всё это работает. И работает в сторону поддержки людей. В силу самых разных обстоятельств людям приходилось переезжать с места на место, возникали медицинские проблемы, юридические и так далее. И, в принципе, обращаясь к сообществу, через сообщество, люди вполне находили поддержку. Это то, что я видел на протяжении довольно многих лет. В этом смысле сама эта среда, само движение для его участников стало вполне социализирующим и поддерживающим.
Что касается самой психотерапевтической, психологической практики, она стала вполне нормальным явлением в нашем мире. Когда я начинал этим заниматься, я сначала занимался групповой терапией. Но даже потом, когда переходил к индивидуальной работе, это всё равно был только клинический вариант. То есть психотерапия, понятное дело, нужна больным, а здоровым она вроде бы совершенно ни к чему — так это тогда воспринималось. Про гештальтерапию я, честно говоря, узнал довольно поздно. К тому моменту я уже лет восемь занимался всякой другой психотерапией, когда выяснил, что есть такое направление. Это был примерно 1986 год, когда я впервые услышал это название. И только, наверное, в 1989-м у нас началась первая программа подготовки в этой области.
На тот момент мне показалось, что у этого направления очень большие перспективы на наших тогда ещё советских территориях, а потом и на постсоветских. Почему? Потому что это была очень специфическая свобода. В отношении психологов в то время существовала такая особая научная вольница. Государство платило минимально, чтобы просто штаны не спадали, временами нужно было как-то отчитаться, написать какую-то бумагу, которая никому особенно не была нужна, а всё остальное время можно было удовлетворять свои интересы за государственный счёт. И на самом деле этот дух свободы в гештальтистском движении продолжился и развился. Только это была уже свобода индивидуальной инициативы, свобода убеждений. Хочешь — думай так, хочешь — иначе. Ничего окончательно правильного особенно нет. Самое главное — не слишком верить в какую-то одну идею. Не считать, что вся проблема, например, только в истории предков. Конечно, что-то есть и от истории предков тоже, но ничего абсолютного.
В этом смысле релятивизм — а релятивизм есть символ научности. Потому что как только человек становится фанатичен, убеждён в одной идее и знает, каким способом нести добро в этот мир, всё — это уже не научный подход, это уже область веры. А здесь, слава богу, не нужно было сталкиваться с разными областями веры.
И третий фактор, который для меня тогда был важен, когда всё это сообщество начало возникать, был совершенно эгоистическим. Во многом это был тот вариант, по которому я, в отличие от многих моих коллег и сотрудников, уехавших за рубеж, даже не думал об эмиграции. Потому что, с моей точки зрения, у меня была возможность поучаствовать в очень интересном социальном эксперименте. Этот социальный эксперимент назывался «развитие одного из направлений психотерапии» на данной большой территории. Причём так, чтобы это количественное и качественное движение было конкурентоспособно с основным направлением. А основное направление во всём остальном мире — это, понятно, психоанализ, а у нас всё стартовало практически одновременно. Это была очень интересная социальная задача. И многие решения, которые я принимал, были подчинены именно ей. Не личной славе, не богатству, не какой-то частной организационной выгоде, а именно этому экспериментированию в социальных масштабах.
Поэтому, например, было принято такое решение. Когда у нас закончилась первая образовательная программа, которая длилась четыре года, это была программа существовавшего тогда института, программа от института Фрица Перлса. Это была система институтов, существовавшая практически по всей, в основном немецкоговорящей, части Европы, то есть захватывавшая Голландию, Швейцарию, Австрию, Германию. Один из этих институтов, а именно гамбургский, смог организовать такую выездную программу в Москве. И все те, кто на нашей территории являются наиболее старыми гештальтистами, — это люди, которые участвовали в этой программе. Впоследствии люди, участвовавшие в ней, большей частью оказались включены и в следующую программу.
Следующая программа была уже программой по развитию теории, потому что немецкая программа больше ориентировалась на практику, а дальше нужно было лучше ориентироваться в теории. Эту программу организовал Жан-Мари Робин. Это была очень хорошая программа и важный повод двигаться дальше в области гештальтерапии. Это и есть причина, почему Жан-Мари Робин сейчас присутствует в нашем пространстве больше, чем кто-то другой. Потому что именно с той поры он включился в это дело.
Когда он уже включился, я поддерживал отношения со всеми специалистами, которые в этой области на тот момент были наиболее активны. И это, естественно, не учитывало их отношений между собой. А время было такое, что существовал очень большой конфликт между Жан-Мари Робином и Сержем Гингером. Поскольку Серж Гингер тоже был заинтересован в программах и действиях на нашей территории, я направил его тогда в Питер, свёл с людьми, которые организовали петербургскую программу, и таким способом развёл их конфликт. Потому что делать это одновременно в Москве было бы, наверное, слишком сложно, учитывая их отношения.
У нас организовалась такая структура, как Московский Гештальт Институт. Началось это в 1991 году, обсуждали всё примерно год, а в 1992-м юридически зафиксировали. Сначала в этой системе были объединены практически все люди, которые занимались в этой области. Потом, соответственно, начали возникать подразделения. Сначала отделилось подразделение «Институт гештальта и психотерапии» с Нифонтом Долгополовым. И отделилось оно по вполне интересным идеологическим основаниям. Их было два.
На тот момент Европейская Ассоциация Гештальт Терапии придерживалась очень жёстких взглядов на смешение стилей и направлений. Поэтому они принципиально не регистрировали организации, в названии которых заявлялось «и». Например, «Институт юнгианского анализа и гештальт-терапии» из Франции — такой был, но зарегистрировать его там было невозможно, потому что там присутствовало другое направление. В этом смысле конфликт и конфронтация между разными направлениями как-то поддерживались. Это было одно основание для отделения.
А второе, самое главное, было связано с реальным различием задач. Если меня продолжал интересовать социальный проект, то у них была идея создать просто работающую организацию. Поскольку Нифонт сам занимался организационным консультированием, задача была сделать из этого бизнес. И в этом смысле это была вполне нормальная задача — просто бизнесовый проект. Вообще расхождение всегда хотя бы немного идеологическое. Мы можем скрывать его экономическими интересами, влияниями, чем угодно, но в основе всегда есть некоторое идеологическое различие.
Потом были следующие отделения, и сейчас эти отделения продолжаются. Буквально несколько дней назад у нас была встреча в рамках такой организации, как АРГИ, Ассоциация русскоязычных гештальт-институтов. Это такая небольшая конференция, где мы периодически пытаемся друг с другом переговариваться о событиях, происходящих в организациях. И началось всё с того, что две организации анонсировали: у них тоже отделились ещё организации, и отношения с ними весьма сложные. В этом смысле это некоторый вечный процесс роста. Сначала растёт одна ветка, потом от неё отделяется ещё и ещё. И то, что потоки отделяются, совершенно естественно.
В конце концов они объединены чем? Тем, во что они все влюбляются, — в некоторую окончательную идеологическую систему. И в этом смысле гештальт-терапия и есть такая окончательная идеологическая система. Мы можем быть от неё далеко, и тогда двигаться к ней очень долго. А можем попасть к ней очень быстро, и тогда непонятно, зачем вообще весь путь, если уже сразу есть эта идеологическая система.
На мой взгляд, эта идеологическая система состоит из двух доминант. Одна из них — релятивизм, о котором я уже говорил. То есть у нас может быть очень много мнений по поводу того, как стоит вести сессию. Когда мы обсуждаем, например, супервизию или рассказываем какой-то материал, его можно рассказать одним способом, другим, третьим. Нет идеального, окончательно правильного способа. Его просто нет. Важно как-то продвигаться вперёд, важно двигаться дальше. Потому что для потока самое главное — течь. Это, собственно, и есть одна из основных доминант.
А вторая доминанта звучит очень просто, но на самом деле совсем не проста. Из первой и из второй вытекает очень много следствий. Вторая доминанта — это реализм. То есть то, что кроме сознания у нас есть ещё и реальность. И есть постоянный контакт между этой реальностью и сознанием. Сознание — дело не индивидуальное. Оно и индивидуальное тоже, но обязательно и коллективное. Потому что если мы не можем передавать образы друг другу, то тогда, в общем, и сознания нет. Сознание — это некоторая совокупность образов, которые описывают реальность и отчасти её организуют. То есть мы можем осуществлять интервенцию сознания в реальность, точно так же, как реальность может осуществлять интервенцию в область сознания.
Самый простой пример — землетрясение. Это интервенция реальности в сознание. А потом переписка со знакомыми в Италии после землетрясения — это уже ответ сознания на это событие. То есть у нас постоянно есть некая граница между реальностью и сознанием. Какая это реальность — материальная или ещё какая-то, — мы, как мне кажется, не узнаем. Да и дальше это уже дело веры: из чего всё сделано. Но важно, что реальность отражается в форме образов, или гештальтов. И эти образы, эти гештальты составляют элементарную клеточку сознания. То есть сознание состоит из гештальтов, если обсуждать вопрос таким образом.
На данный момент для меня это выглядит как конечная точка рассуждений обо всём, что относится к гештальтерапии. И это очень важно. Потому что если мы пытаемся убрать, например, понятие реальности, то тогда мы не можем работать с критичностью. А тут мы уже переходим к клинической части. Собственно, нарушение тестирования реальности — это ключевой признак психоза. И тогда, чтобы работать, не наращивая психоз у человека, нам нужно развивать контакт по тестированию реальности, так, чтобы это улучшалось. Поэтому это теоретическое положение выглядит абстрактным, но на самом деле оно совершенно не подлежит абстрактному обсуждению. Это два постулата, которые позволяют нормально выстраивать работу, не зацепляться за отдельные идеи о том, как причинить людям добро, как довести их до счастья, а позволяют замечать и обнаруживать то, что происходит, и то, как это соотносится с реальностью вокруг.
Особенно это важно сейчас, когда существует развитая система построения всяких психозов через средства массовой информации, которая всё больше и больше отрывается от реальности. С точки зрения меня как изначально клинического психолога, я специально всё время просматриваю новости как ленту клинического бреда. По-другому это не назовёшь. И в этом смысле есть какая-то реальность, на которую всё равно приходится ориентироваться. В любом случае эта реальность ограниченная, потому что это то, что я могу протестировать: к чему могу прикоснуться, куда могу зайти, посмотреть, что там происходит, проверить, как это работает или не работает.
И ещё мы постоянно сталкиваемся с людьми, одержимыми разными идеями — одними, другими, третьими. Проще всего здесь упомянуть, например, исламский экстремизм, потому что он настолько изолирован, что я среди психотерапевтов вообще не встречал исламских экстремистов, поэтому об этом можно спокойно говорить. Хотя, не знаю, может быть, пока не встречал. В этом смысле это сложная сторона реальности, связанная с тем, что развитие виртуальной реальности постепенно переводит людей в странные состояния. Возьмите, например, такое популярное сейчас развлечение, как ловля покемонов.
В наши советские времена были люди, которые ловили белочек и чертей, но они достигали этого другим способом, и это считалось психозом. А сейчас это такая дополненная реальность. Но ведь любой психоз — это, если угодно, тоже дополненная реальность. Что такое белая горячка? Тоже своего рода дополненная реальность. Пора пересматривать некоторые понятия. Возможно, мы просто не знаем источника этих сигналов. Кто его знает. Но тем не менее.
Теперь про дальнейшее развитие гештальтерапии. У кого есть желание повесить у себя эту бумагу — пожалуйста. Поскольку во всём мире знают аббревиатуру EAGP, это была одна организация. Эта организация существует с 1995 года. Я был на её учредительной конференции в Новом Орлеане как раз и потом был на всех основных конференциях в течение всего этого времени. Идея была в том, чтобы объединить в первую очередь американские организации, которые были очень распространены, и к ним присоединить ещё какие-то международные организации. Там, например, присоединились Англия, отчасти Ирландия. Хотя, кстати, многие страны там просто имеют представительство по несколько человек, то есть присутствуют скорее формально. Но в этом смысле это одна международная организация.
Есть другая международная организация — Европейская ассоциация гештальттерапии, которая была создана с самого начала по идее и усилиями Иллиона Перлмана. Это был как раз основатель, и, кстати, я не знаю, может быть, он и сейчас там участвует. Иллион Перлман — основатель института, всей этой системы институтов. И задача у него была следующая: сделать именно профессиональную организацию, чтобы там был определённый профессиональный уровень. Поэтому для них наиболее важным является соответствие стандартам этой ассоциации: то количество часов, которое было записано. И есть ещё второй важный пункт — от какой организации это подаётся.
Потому что есть организации, которые давно существуют, и про них уже знают. В этом смысле Московский Гештальт Институт — старая организация, поэтому сертификаты воспринимаются так: да, знаем, что они более или менее стандартно работают. Если это какая-то новая организация, то потребуется некоторое время, чтобы к ней привыкли, чтобы вообще признали, что такая организация есть. Либо можно включаться через процедуру аккредитации. В какой-то момент они это сделали, и есть организации, которые не такие старые, но процедуру аккредитации прошли. То есть здесь так или так.
В этой самой Европейской ассоциации гештальттерапии, в общем, не так чтобы очень много людей, но и там тоже очень сложные отношения с разными организациями. Например, от Германии, я не знаю, как сейчас, но вообще присутствовало, просто чтобы не ссориться с немецкой ассоциацией, два человека. Два гештальттерапевта от Германии. Хотя это очень распространённая в Германии система, там много гештальт-институтов и так далее. Но немцы считают свою организацию важнее, чем EAGT.
Если говорить о стоимости членства, то всё приблизительно одинаково. По-моему, где-то порядка сотни евро или сотни долларов, 80, плюс-минус 20 долларов, плюс-минус 20 евро.
И, кстати, есть ещё интересная вещь, по поводу которой мы сейчас думаем применительно к тем людям, которые у нас заканчивают обучение, но, например, не имеют психологического образования. По положению Московского Гештальт Института мы не можем выдать им сертификат об окончании. Что мы делаем? Мы им выдаём сертификат EAGT. Потому что в EAGT не нужно иметь психологическое образование для того, чтобы быть членом Европейской ассоциации гештальттерапии. Они сами уже туда платят, мы просто содействуем тому, чтобы они включились через эту систему.
И это не к тому, что система плоха. То, что я сейчас рассказал, скорее конфронтирует с вашими фантазиями о том, что есть такая страна за границей, и в ней всё прекрасно. Да нет. Просто есть что-то, чему у них можно учиться, а есть что-то, что у них, например, оказывается сложным. Потому что на этой большой конференции было и что-то очень интересное, и что-то почти провальное. Например, попытка организовать открытие была на грани провала. Те выступления, то начало, которое было сделано, вызвали очень большое раздражение у массы людей, которые собрались, а собралось около тысячи человек.
И слава богу, от нас ездили люди на эту конференцию. В этом смысле да, сначала было довольно криво, а потом следующие действия вроде нормальные. Дальше, что касается процесс-групп, например, они оказались самой сильно работающей системой в условиях, когда тысяча человек. Потому что это действительно очень большое количество. На московских конференциях у нас в феврале собирается где-то человек триста. Кстати, пользуясь случаем, приглашаю на февральскую конференцию. Но когда речь идёт о тысяче человек, нужно проводить другие мероприятия, по-другому всё выстраивать.
Например, были удалены некоторые опорные точки из банкета, и банкет получился тоже просто разваливающийся. Его немного пытался объединить Питер Филиппсон через организацию аукционов по продаже каких-то сувениров и ещё чего-то, но в целом всё распалось. Потому что на предыдущих конференциях эти банкеты были гораздо более организованы. Там были обозначены зоны национальных представительств, и каждая такая зона что-то рассказывала, говорила, как-то выступала. То есть это была возможность познакомиться.
Учитывая некоторые различия, в том числе языковые, потому что на одной из конференций, например, предлагали что-то спеть на своём языке. Чтобы хоть как-то познакомиться, чтобы увидеть, что есть разница и в то же время есть сходство. Это очень важно. И ещё есть важная вещь, которая на этой конференции была, на мой взгляд, ошибочно упущена.
Это, как бы сказать, та социальная ошибка, которая в своё время привела к трагедии Эдипа, к трагедии царя Эдипа. Потому что история царя Эдипа построена на том, что он убил отца и женился на матери не потому, что у него были какие-то планы, а просто потому, что он не знал, кто его отец и кто его мать. И поэтому его поведение по отношению к ним было неадекватным.
И вот на первой учредительной конференции EAGP, этой американской ассоциации, было проделано очень разумное действие, которое вообще-то периодически стоило бы в разных местах повторять просто для памяти. А именно: там попросили сначала встать тех, кто учился непосредственно у Фрица Перлза и Лоры Перлз, кто проходил у них терапию. Потом — тех, кто учился у тех, кто учился у них, то есть следующее поколение. Потом — кто учился у следующего поколения, и так далее. То есть как-то была восстановлена преемственность. Младшее поколение увидело старшее поколение.
И важно не то, что это нужно чётко знать в деталях, а то, чтобы не было глупых ситуаций вроде той, которая приключилась с царём Эдипом. И в этом смысле это тот пункт, по поводу которого для меня это даже тестирование определённого переживания у многих людей, с которыми я разговариваю: насколько эти базовые конфликты человека горячи сейчас или он уже спокоен. Я употребляю тут термин естественная иерархия. Естественная иерархия заключается в том, что я учился у Марио Робина, у Сержа Гингера, у Боба Резника, у Хармса Синца и так далее, а не наоборот. И в этом смысле они для меня всё равно оказываются родительскими фигурами. И если первая ведущая нашей программы сейчас работает в Германии, то я это тоже использую именно так.
