В таком понятии болезни ценности самого человека как будто не существует. Каждый просто муравей, который бежит в общем потоке. И если у него одна лапка плохо работает, надо сделать так, чтобы лапка снова заработала, и он побежал дальше в этом же общем потоке. А современная частная психологическая практика как раз ориентирована на индивидуальность, на уникальность каждого человека. На то, что именно с этим человеком, именно с тем, что было в его истории, именно с тем, как действуют разные факторы, именно с его глубинными тенденциями, и нужно разбираться.
Причем особая тонкость заключается в том, что разбираться с этим и принимать решения о том, что делать дальше, все равно нужно самому человеку. Это не ответственность психолога. Моя ответственность — просто показать, как что работает, показать, каким образом какие-то программы между собой сталкиваются и мешают одна другой. А какую из этих программ, в каком порядке выберет человек, будет ли он что-то отключать или, наоборот, продолжит — строго говоря, это не мое дело. Например, если человек пьет, употребляет алкоголь, то не мое дело требовать от него трезвости. Потому что это действительно никак не мое дело. Это его выбор. И в соответствии с этим выбором мы дальше можем сотрудничать: по поводу того, что он хочет уменьшить, по поводу того, что он хочет оставить все на прежнем уровне, и так далее. То есть, строго говоря, это не мое дело.
И точно так же, как личное дело каждого человека — это его смерть. Но все равно она будет. Один хочет таким способом к ней прийти, другой — другим. И моя задача просто помочь ему увидеть тот путь, который планируется, и все. Здесь важное слово — «планируется», потому что у нас много чего вообще не планируется. И здесь мы сталкиваемся с некоторой моделью, вообще довольно физической, как ни странно, о том, как построена совокупность разных процессов в этом мире.
Например, время — это психологический фактор. То есть это то, что существует просто в психике человека, потому что существует память. Нет памяти — нет времени. А что есть? Есть разная скорость разных процессов. И посредством одной скорости одного процесса мы можем измерить скорость другого процесса, как они друг с другом соотносятся. А кроме процесса все равно ничего нет. Один процесс идет очень медленно, другой побыстрее, третий совсем быстро и так далее.
Если представить это в зрительной модели, то проще всего вообразить весну, когда тает снег и образуется куча ручьев. И они текут. Как текут? По градиенту: от более высокой точки к более низкой, от точки, где больше потенциальной энергии, к точке, где меньше. Вот и все. Они просто текут в ту сторону. И все процессы имеют некоторую тенденцию. Эту тенденцию в свое время красиво обозначили как ИД-ситуации. У Жан-Мари Робина по этому поводу было довольно много претензий со стороны разных людей. Потому что что такое ИД-ситуации? Ведь Id — это то, что относится к человеку. Если обращаться к автору этого термина, к Зигмунду Фрейду, то в последних работах, где он пытался обобщать модели психики человека, он обозначал под Id все то, что связано с телом, вообще все, что связано с какими-то телесными потребностями. И тогда ИД-ситуации — это бессмыслица. Но тем не менее такой термин какое-то время назад был введен, и он означает, что ситуация движется в определенную сторону.
То есть я попадаю, например, в какое-то обсуждение и вижу, что ситуация движется к конфликту. Этот конфликт может быть более эмоциональным, можно его эмоционально эффективно избегать, но в любом случае он проявится. Потому что у меня и у другого человека, с которым мы переговариваемся, разные точки зрения на происходящее. И тогда наша задача — как-то этот конфликт пережить. То есть признать, что он есть: я считаю так, а он считает так. И что мы теперь с этим будем делать? Каким способом мы решим этот конфликт? Как мы его согласуем?
Иначе говоря, в этой модели, которая мне больше всего нравится, мы имеем дело с определенными потоками, как с весенними ручьями, которые что-то несут. Эти потоки бывают более сильные и более слабые. Например, есть поток, который называется сексуальная жизнь человека. И он как-то идет. И как-то его все равно надо проживать, потому что он будет двигаться к своему закономерному завершению. Игнорировать его бессмысленно, потому что он все равно будет происходить. Управлять им тем более бессмысленно. Он касается всех, касается других людей. Поэтому важно его замечать, важно обнаруживать то давление, которое там есть. И это давление на самом деле отдельному человеку может принести очень много вреда. Принесет ли оно ему пользу? В общем, нет. Разве что можно из пункта А в пункт Б попасть чуть короче, чуть быстрее, используя этот поток. Вот и все. А так больше вреда от сопротивления.
Такие потоки относятся и к обеспечению какой-то стабильности своей жизни, спокойствия, поисков себя. Потому что в течение всей жизни люди ищут себя. И в этом смысле они не меняются, они просто больше становятся собой. Здесь было хорошее высказывание: чем дальше движешься и чем больше якобы для окружающих изменился, да ничего не изменился — просто больше стал собой. А этот процесс страшный. Страшный по определению, потому что, во-первых, все движутся к смерти, а у нас принято замечать только одну сторону — стремление к жизни. И здесь опять мост к Зигмунду Фрейду, к его последним работам, которые часть учеников в свое время отвергла. Хотя, скорее, он отверг учеников. Речь о том, что то, что мы такие, какие есть, то, что мы находимся в данном моменте, — это встреча двух тенденций: стремления к смерти и стремления к жизни.
И благодаря этим основным потокам я нахожусь вот здесь. Потому что теми биологическими, социальными и прочими процессами, которые происходят, естественно, создаются механизмы регулирования, механизмы того, чтобы оставаться собой и не растворяться в этих потоках. Они позволяют удерживать мое я. Но постепенно это размывается. И в конце концов совсем размоется — как раз той самой смертью, которая так страшна. Страшна с точки зрения другой тенденции, с точки зрения желания жить. И в общем это все время некоторое равновесие между разными тенденциями.
Если я закрываю глаза и хочу понять, что вообще нет, смерти нет, не будет, это все какие-то придурки, а я буду жить вечно, вот я уверую и нормально буду жить вечно, — отлично. Значит, я только что проигнорировал другую сторону вопроса. В этом опять ничего страшного нет, потому что от того, что я игнорирую поток, который меня несет, он никуда не девается. Но я могу дальше сетовать на жизнь, говорить про упущенные годы или еще про что-нибудь. Поток-то меня несет, какая разница. Важно его как-то понять. А можно, наоборот, очень увлечься этим потоком, так что остановить свою жизнь прямо сейчас, пытаясь подготовиться к тому, что неизбежно будет. Это другая крайность.
И задача частнопрактикующего психолога — постараться аккуратно помочь человеку обнаружить разные вещи про то, как он чего-то добивается и одновременно этому сопротивляется. И что сопротивляется он не по глупости, а вполне разумным образом. И что добивается тоже не по глупости, а вполне понятным способом. И таким образом мы можем чего-либо достигать. Потому что, например, точность движений у человека обеспечивается тем, что у нас действуют и мощность протагониста, и мощность антагониста. Антагонисты немного удерживают. Потому что без их действия тонкая моторика невозможна, мы будем промахиваться. Нужно одновременно притормаживать, нужно обнаруживать важность противоположного усилия.
Иногда это просто другой путь к смерти. И таких людей мы тоже видели в последнее время, приблизительно этого же возраста, которые как-то не переходят на следующий уровень. Такая форма активности, такой уровень активности, который раньше был возможен, оказывается уже невозможным. Например, невозможно четыре раза в месяц летать со сменой часовых поясов на семь часов в одну сторону, а потом в другую, на четыре дня. Потому что организм уже не годится. При таких перемещениях туда-сюда это неважно. Ты можешь летать хоть до Таити. Это не зависит от того, что место, куда прилетаешь, ужасное или не ужасное. Это, кстати, хороший способ убрать близких к пенсионному возрасту топ-менеджеров в разных компаниях: посылать их на разные конференции, например из Штатов в Сингапур или еще куда-то. Прекрасный способ, все отлично. Только не годится.
То, что касается жизни, мы очень часто делаем какие-то вещи несоизмеримыми — не с возрастом, не с возможностями, не с окружением. Основная ошибка в том, что мы частично просчитали ситуацию и не видим разных других ее сторон. Или, наоборот, предпочитаем видеть только какие-то долговременные стороны ситуации. Заранее переводим себя совсем в состояние инвалидности, например. Но нет: и то, и другое, и третье требуется решать в каждый момент. И для этого очень важен другой человек с другим взглядом. И для этого очень полезна работа в группе, потому что там много людей с другими взглядами.
Если группа преодолевает такой барьер, когда люди могут вполне открыто говорить о своих несогласиях или, наоборот, о каких-то эмоциональных реакциях, которые неудобны, то они дают тому человеку, который рассказывает о себе, очень важный материал. Материал для того, чтобы учесть больше параметров по поводу того, что вызывает, с чем вообще связана его жизнь в этом мире.
Таким способом гештальтерапия связана с психоаналитической идеей. По-хорошему, конечно, надо было бы начинать все это с версии про классический психоанализ, но тем не менее. Я просто коротко напомню для тех, кто знает, и обозначу для тех, кто не знает, потому что можно потом почитать на эту тему. Идея была следующая: человек состоит из трех частей — Ego, Super-Ego и Id. Это психоаналитическая идея. А потом она была преобразована в гештальтистскую идею, но следующим образом: вместо этих субстанций, вечных и постоянных, вместо Super-Ego у нас появляется некоторый процесс. Процесс, который обозначается как Personality, как всякие идеи про себя, которые мне дали.
Например, идея о том, как стоит одеваться или как стоит выглядеть. Или еще какая-то идея о том, что хотеть, а что не хотеть в этом мире. Как относиться к ловле покемонов, например. Или еще какая-нибудь такая идея. Все эти идеи о том, как и что делать, как раз и составляют этот Personality, мое отношение к одному, к другому, к третьему.
А другой процесс, который происходит, — это процесс, обозначаемый как Id-функция. Id — это совокупность масс этих самых наклонов, градиентов, по которым течет масса всяких потоков в теле и вокруг, которые меня сдвигают, подгоняют в какую-то одну сторону. И хорошо, когда эти тенденции, эти потоки совпадают с тем, что у меня актуально происходит со всякими идеями о том, чего нужно делать. И совсем беда начинается, когда они идут совсем в разные стороны.
Скажем, когда я считаю по привычке ценным качеством человека общительность. И я пытаюсь быть общительным, гостеприимным, в то время как у меня нарастает, наоборот, желание уединиться и послать всех. И вот сталкиваются два потока, два направления. Одно из них уже минут через двадцать после встречи с человеком говорит: «Окей, я очень рад тебя видеть, но пока тогда», — и я пошел, чтобы оставаться со своими мыслями сам по себе. А другое говорит: «Ну как же, я общительный, активный», — и поэтому мы продолжим тусоваться. Но если я при этом игнорирую какую-то силу, которая меня влечет прочь, то эта сила все равно что-то деформирует, как-то изменится. И для того чтобы, например, оставаться вместе, я буду пытаться ее заглушить алкоголем. И тогда при встрече показательным образом напьюсь. Как некоторый способ не посылать другого человека прямо, но послать его косвенным путем.
А что тогда получается с собственно я, с Ego? А Ego в этой модели работает просто тумблером. Это очень старая, изначальная идея гештальтерапии: Ego — это просто переключатель, который выбирает, то ли дать возможность проявиться этим идеям и выполнять их, то ли дать возможность проявиться каким-то процессам, каким-то тенденциям, которые есть. Если я даю им проявляться все время, я выгляжу как совсем сумасшедший. Потому что если я реагирую на всякие эти процессы, то, например, стало мне жарко — я снимаю одежду, стало мне холодно — я ее надеваю, и так далее. То есть я непрерывно буду пытаться что-то поддерживать в соответствии с этим.
Вы скажете: а что тут такого, может быть, мы все так делаем? Например, сейчас всем стало жарко, будет перерыв, сходим, переоденемся и придем. Ну да. Но если я сумасшедший, то я могу делать это прямо сейчас. И таких сумасшедших я знал в достаточном количестве. Стало жарко — и все, нормально. Просто как ребенок, только большой: сразу раздевается или одевается.
Что касается коррекции этого процесса, то да, это возможно. Возможно за счет некоторых волевых усилий и того важного переживания, которое называется терпением. Но и с терпением есть сложности. Потому что это привычка, которая тренируется. И у некоторых людей она натренирована до такой степени, что уже просто есть привычка терпеть. Вроде все хорошо: человек оказывается в комфортном месте, можно ни о чем особо не беспокоиться, а он все равно продолжает терпеть. И это терпение как бы отделяет его от того удовольствия, которое могло бы быть получено. Потому что эта привычка становится основной. Пока у меня включена привычка терпеть, я чувствую себя в безопасности. А если я не терплю, то могу получить какого-нибудь леща от родительской фигуры, в кавычках, за то, что такой нетерпеливый. Поэтому на всякий случай лучше сразу терпеть.
И часто именно это приводит вместо проживания своей жизни к претерпеванию своей жизни. Терплю работу, терплю отношения, терплю детей, терплю родителей, терплю тех, кто рядом сидит, терплю гостей, которые пришли, потом терплю, что они ушли и я один остался. То есть это прямо такая общая тенденция. Потому что этот включатель, который включил функцию терпеть, никак не отключается.
И в чем же задача практикующего психолога, работающего с человеком в этой ситуации? Да просто обнаружить эти особенности и постараться объяснить человеку, что с ним происходит в данный момент. Вполне возможно, что вы найдете слишком много нового, и тогда это новое приходится постепенно объяснять человеку, потому что сразу понять невозможно. А может быть, вы перед этим долгое время вообще ничего нового не будете находить. И человек, с которым вы работаете, будет устало говорить: «Это я знал, и это я знал, и это я знал». Но ничего страшного. В этом смысле это работа, похожая на поиск какой-то вещи, которая пропала. Я здесь посмотрел — ну окей, я еще раз посмотрю, может быть, что-то обнаружу. И иной раз в этом процессе что-то действительно обнаруживается, что-то оказывается важным.
Дальше. Почему гештальттерапия? Это больше для новых людей. Ну, новых есть какое-то количество. И это, конечно, для психологов тоже. Я сам обучался в начале, и большинство людей обучалось и сейчас обучается все равно по системе, которая была изложена таким психологом, как Рубинштейн.
В клетке же плохо. Кто же хотел бы в клетке оказаться? Никто не хотел бы, конечно. И вне биологического смысла слово «клетка» имеет какое-то нехорошее значение. Можно только нежно говорить «в клеточке», а гештальтисты почему-то нежно не говорят. Во всяком случае, то, что касается гештальттерапии, — это то направление, которое в процессе использования находок в области психологии дошло до этого клеточного уровня, до совсем минимального уровня. И естественно, что этот клеточный уровень оказался связан с такой особенностью понимания другого человека, с попыткой убрать всякие иллюзии.
И если мы убираем иллюзии, то тогда у нас получаются все эти самые принципы гештальттерапии. Например, принцип «здесь и теперь». Ну да, а где вы еще можете быть? Сознание отдельно от тела — это вопрос спорный, не знаю. Тело отдельно от сознания я встречал, сознание отдельно от тела — не знаю. Во всяком случае, место встречи тела и сознания — вот там и момент есть. Просто другого места нет. Нет места, куда я мог бы свое сознание расположить, куда я его отправлю без себя. Хотя фантастических историй много: я лежу и мечтаю о чем-то, и от этого мое сознание куда-то отправилось. Никуда оно не отправилось. Я лежу здесь и мечтаю обо всем. Никакое сознание никуда не отправилось.
То есть этот принцип про то, что все происходит здесь и теперь, нужно понимать не как запрет думать о чем-то, что не является здесь и теперь, а как указание на то, что о чем бы мы ни думали, мы все равно можем думать, мечтать, вспоминать только здесь и теперь. Я могу рассказывать о своем детстве. Но где мое детство? Нет его. Оно приблизительно там же, где начало лекции, сегодняшний завтрак. То есть дистанция бесконечна от прошлого до настоящего. И каждый момент просто улетает в эту бесконечную пропасть — и все, и оттуда никогда не вернется. Поэтому любой разговор имеет смысл только здесь и теперь.
Если человек мне, например, рассказывает о чем-то, что он сегодня вспомнил, то важно понимать: и это воспоминание, и тот дискомфорт, который есть, и попытка что-то изменить, и ощущение, что изменить слишком опасно, — все это происходит сейчас. Как писал один известный поэт: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». То есть человек как-то себя остановил катастрофически. Такие фантазии нехороши. Ну или наоборот: взял и вывесил перед собой морковку, какое-то прекрасное ожидание того, как все будет отлично, когда я буду таким-то, таким-то, или у меня это будет, или еще что-то. И вот дальше моя жизнь уже приобрела направление, я куда-то двигаюсь. Но все равно все это происходит в данный момент, и это разные рычаги, посредством которых я что-то делаю с собой.
Другой принцип — это принцип «я и ты». Это тоже очень важный принцип, потому что сознание — это некоторый процесс, которым мы можем обмениваться. И в этом смысле гештальт — это такая разменная монета, это что-то, что соответствует каким-то единицам оплаты. И этими единицами мы обмениваемся. Если я могу у другого человека вызвать какой-то определенный образ, то у нас произошла передача этого образа. То есть у меня был какой-то образ по поводу того, что ему стоит сделать. Ну, например, человек не знает, каким образом открыть дверь. Вот она, скажем, дверь в туалет в самолете: она там не распахивается, а отодвигается. Я ему рукой показываю, как это открыть. И он тогда схватил это, сделал и понял. А что он схватил? Мы с ним даже поговорить не поговорили, но мне удалось передать ему этот образ действия. И этот образ действия уже теперь стал его образом действия.
То есть для чего существует сознание? Для того, чтобы мы могли передавать друг другу гештальты, что мы и делаем. А благодаря тому, что мы их передаем, происходит приблизительно то же самое, что происходит у нас на телефонах и компьютерах, когда мы загружаем более сложные программы или более простые программы, или какие-то обслуживающие программы, которые помогают что-то обеспечивать в этом мире. То есть в этом смысле я и ты находимся на равном положении. И как от меня тот человек, клиент, с которым мы работаем, чему-то учится, так это невозможно без того, чтобы я от него чему-то не научился. Причем мне учиться гораздо дольше приходится. Ему приходится гораздо дольше объяснять, что, собственно, со мной происходит. Но в любом случае получается такой равный обмен: я и ты.
Ну и третье. В той модели, когда у нас все незыблемо, а между этим незыблемым протекают какие-то потоки, и мы обращаем внимание на что-то устойчивое, когда у нас есть эти самые структуры, тогда важно понять вообще очень большую карту местности, что к чему движется и так далее. А когда у нас есть потоки, то гораздо важнее обнаруживать, что, собственно, происходит. И тогда, например, вместо вопроса «почему?» и «зачем?» более разумный вопрос — «как ты это делаешь?». Не почему ты делаешь такие вещи, а как. Просто как. То есть откуда берется энергия на то, чтобы делать, откуда берутся идеи, что стоит поступать таким способом.
И в этом смысле вот этот третий принцип — это феноменология. Тогда то, что я говорил, раскладывается по трем идеям: феноменология, теория поля и диалог. Диалог — это «я и ты», феноменология — это что, собственно, происходит в данный момент, а теория поля — это то, как это все связано друг с другом. Ну, наверное, хватит. Да, время уже. Спасибо за внимание.
