Вероятно, мы не будем оригинальны с Володей. Нам кажется, что основной клиентский миф — это миф о волшебном, чудодейственном изменении. Будто неким образом что-то такое произойдет, и будет мне счастье. И совершенно не стоит думать, что мы здесь, в таком продвинутом пространстве, на интенсиве, в отличие от многих людей на программах и первых ступенях, уже как будто бы свободны от этого мифа. Ничего подобного. Потому что приходится слышать, что очень часто клиенты действительно настроены на ожидание каких-то быстрых изменений. Откуда вообще это желание быстрых изменений, что уже через две-три встречи обязательно что-то произойдет? Особенно забавно это слышать в группах, когда ходишь по ним: накапливалась какая-то проблема, поднимались какие-то вопросы, которые не решались годами, десятилетиями, есть какая-то устойчивая установка, какое-то видение, и при этом есть фантазия, что именно за эти прекрасные девять дней с этим прекрасным терапевтом или в этой прекрасной новой группе можно будет разрулить все эти комбины, все эти вопросы. Ожиданий очень много, фантазий на этот счет очень много. А потом оказывается очень много расстройства всякого рода, в том числе и кишечного, когда все это не случается.
Я думал, с чем связан этот миф. Наверное, с тем, что клиент всегда будет склонен видеть терапевта в одной из четырех предполагаемых ипостасей. Какие роли он будет проецировать на терапевта? Целителя, волшебника, мага, священника в каком-то смысле, ну и родителя — отца или мать, если это терапевт женского рода. И если так подумать, то все четыре эти ипостаси наделены в восприятии человека чем-то особенным, волшебным, специальным. Поэтому миф о волшебном изменении, мне кажется, имплицитно всегда присутствует. Именно поэтому раз за разом приходится сталкиваться с убеждением клиентов, что терапевт лучше знает меня, чем я сам. Он обязательно лучше меня видит, видит меня насквозь каким-то образом. Есть ощущение, что по каким-то причинам этот человек, который, правда, наделен опытом, знаниями, многими образованиями и прочим, почему-то знает то, что со мной происходит, гораздо лучше, гораздо тоньше. Он точно может как-то высветить или, один раз взглянув, или два раза поговорив, точно определить, что со мной происходит.
И так хочется этих изменений, так хочется какого-то улучшения, продвижения, осознанности. Но это, к сожалению, не так просто происходит. Почему? Потому что, скорее всего, те вопросы, которые у вас возникают, уже есть у вас, и ответы на эти вопросы тоже у вас есть. Другое дело, что в силу какой-то заряженности, в силу каких-то аффективных реакций, в силу, может быть, непереживаемости тех или иных чувств очень сложно заглянуть на себя со стороны, посмотреть сверху, снизу, сбоку, увидеть какие-то ресурсы этой ситуации и прочее. И терапевт, на мой взгляд, — это тот человек, который в это самое время не так заряжен ситуацией, людьми, потерями, всякими разными штуками, которые с нами происходят. Он как раз тот человек, благодаря которому можно посмотреть на ситуацию, на себя, на то, что происходит, немного по-другому. Но точно не волшебник.
В связи с этим мифом о том, что терапевт лучше знает меня, чем я сам, происходят и досадные диссонансы, особенно у начинающих терапевтов. Потому что начинающий терапевт, например, встречается с таким, как мы любим говорить, диким клиентом, хотя это самый реальный клиент и есть, в общем, настоящий. Гештальтерапевт так и норовит сразу послушать, что человек ему расскажет о себе. А человек, пришедший к терапевту, ждет, что терапевт ему расскажет о нем. И вот это несходство. Этот миф точно есть.
Следующий миф, мне кажется, тоже из клиентского поля, и он очень важен для понимания вообще сути гештальтерапии. Потому что гештальтерапия именно с этим мифом все время фоново работает. Это миф, связанный с универсальностью человеческих переживаний. Например, если я прихожу к тебе как к терапевту и говорю, что у меня тревога, то я, конечно, упрощаю ситуацию, но как будто бы уже все тебе сказал, потому что тревога как бы у всех одинаковая. Это очень по-медицински воспринимается, примитивно и упрощенно: если есть некий симптом или синдром, то есть некая схемотерапия, и в общем понятно, что от чего, что надо принимать в каком случае или не применять. И тогда, если я приношу тебе свое переживание, ты же знаешь, что с этим делать, потому что переживания у всех людей одинаковые. Вот это миф об универсальности человеческих переживаний.
А гештальтерапия — это прежде всего терапия феноменологическая. Что это значит в переводе на простой человеческий язык? Что каждый человек совершенно своим образом, своим способом, своим уникальным способом проживает жизнь, проживает все ситуации, проживает свои чувства. И то, как я переживаю тревогу, совершенно не будет совпадать с тем, как ты ее переживаешь или как кто-то другой. Поэтому очень важно понимать, что есть некое универсальное переживание, которое характерно для всех людей на уровне языка, обозначения, но нет универсальности самих переживаний. Каждый переживает то, что он описывает, по-своему. Это очень важный аспект. Поэтому гештальтерапевт все время интересуется знаменитым вопросом: «Как?», «Как именно ты это проживаешь?»
И примеры тут могут быть совершенно анекдотические. Я очень хорошо помню давний пример, много лет назад, когда я только начинал заниматься терапией. Одна из первых клиенток пришла и говорит: «От меня муж ушел». Ну и я сразу сделал скорбное лицо и говорю: «Сочувствую». Она так удивилась, посмотрела на меня и говорит: «Да вы что, это же радость большая, наконец-то». Вот это как раз про то, что никакой универсальности в переживании нет, даже если слова вроде бы всем понятны.
Мне кажется, здесь еще интересно встречаются две парадигмы. Парадигма врачебная, докторская, когда ко мне приходит клиент, и я, выслушав его, сразу должен как-то определить диагноз, назначить какое-то лечение, и человек, собственно, приходит за тем, чтобы получить это лечение, освободиться от своей проблемы или болезни и уйти. И абсолютно другая парадигма, на мой взгляд, психотерапевтическая, когда я не знаю, что надо этому человеку, когда у меня нет готового для него диагноза, когда я не знаю, что может быть, и поэтому нам надо, возможно, не раз встретиться, чтобы понять, что конкретно, в каком месте приостановилось, почему человек дальше не может как-то шагать, что с ним происходит прямо сейчас, что в данный момент его жизни привело его в такую ситуацию.
Следующий миф тоже очень распространен. Это миф о знании как агенте изменений. Вообще психоаналитическая парадигма с этого стартовала: важно знать. Если я что-то знаю, если я что-то понимаю, то будет мне счастье. В гештальтерапии на место знания встает осознавание прежде всего, и вводится очень важный конструкт опыта как агента изменений, потому что гештальтерапия — это терапия опытная, от слова «опыт». Мы в непосредственном опыте развиваемся, растем, находим решения, нащупываем что-то.
И здесь же, мне кажется, рядом стоит целый пласт нарциссических мифов, в том числе миф о совершенстве. Он очень глубоко в нас зашит. Надо быть достаточно хорошей матерью, иначе как развиваться ребеночку? Но все равно стремление к совершенству бесконечно. Вплоть до того, что клиент порой бедный мается: он правильный клиент или какой-то неправильный? И порой сочувствует терапевту, говорит: «Тяжело вам, наверное, со мной, да? А у вас вообще есть такие же придурочные, как и я? Есть такие же тяжелые? Или, наверное, я самый фиговый?» И правда, порой создается ситуация, в которой клиент чувствует необходимость быть каким-то.
Вообще, отвлекаясь в сторону, коллегам-терапевтам, мне кажется, одна из чрезвычайно ценных компетенций терапевта — это создать атмосферу, в которой клиент чувствует себя свободным быть любым вообще. У него нет каких-то задач соответствовать, у терапевта нет к нему определенных ожиданий. У терапевта скорее такая даосская любовь по маслу: мне интересно, что ты и что будет дальше с тобой. Но нет у меня на тебя специальных планов, что если ты не продвинешься, так я хреновый терапевт, и, соответственно, я злюсь на тебя, потому что ты не подтвердил моего величия.
Я в этом ключе думаю, что первое, чем должен обладать терапевт, — это какая-то эмпатия к клиенту, независимо от того, что рядом с ним происходит и кто рядом с ним прямо сейчас. Я, может быть, как-то очень раздражен, мне не очень нравится цвет или не очень нравится запах, но тем не менее явно что-то в этом человеке есть, что меня может увлечь, что меня может заинтересовать. И сделать это усилие, чтобы обнаружить это что-то, что меня впечатляет, удивляет, располагает к этому человеку, — это, похоже, главное усилие, которое иногда мы тоже проскакиваем, будучи терапевтами.
Еще из этого же разряда нарциссических мифов — миф о самодостаточности. Будто задачка нашего развития — быть самодостаточными. Когда я думаю над этим термином, меня охватывает тоска. Не дай мне Бог быть самодостаточным. Потому что что это значит? Это значит, что мне никто не нужен. То есть я одинокий, абсолютно заброшенный человек. Но счастливый — якобы. Вот не знаю. Мне кажется, человек по своей сути — существо контактное, социальное, и в этом смысле нам нужен другой, чтобы чувствовать себя человеком. Невозможна любовь без другого. Невозможны какие-то реальные переживания, реальные эмоции, контактные человеческие, без другого. Поэтому, не знаю, мне кажется, что порой мы перегибаем палку с таким яростным отстаиванием границ, забывая, что граница — это ведь не только та невидимая линия, которая мою территорию защищает, но это еще и то место, где я могу встретиться. Потому что встреча возможна только на границе.
Или, например, очень часто педалируется тема манипуляции: «Ух, мной манипулируют, меня используют». Не знаю. Я, опять-таки, очень хотел бы быть использованным в своей жизни. Я не хочу помереть неиспользованным. Поэтому не знаю, что за доблесть такая — остаться нестреляным патроном. Вот я совсем не использован. Что от меня проку, если меня никто не использовал? Поэтому хорошо быть использованным так, как подходит нам в контакте. Так, как меня устраивает, на что я готов, к чему я нормально отношусь. Когда меня, правда, попользовали, выбросили, ноги вытерли — мне этого не хочется. А вот быть важным, ценным, нужным — это, наверное, важно.
Теперь давай переходить к терапевтическим мифам. Мы тоже думали с Володей, какие мифы есть у самих терапевтов. Профессия такая непростая, тревоги много: как я, кто я как терапевт, какие-то странные вопросы. Например, действительно: гештальтерапевт я или не гештальтерапевт? Смогу ли я быть гештальтерапевтом? Елки-палки, я в последние годы думаю, что вообще гештальтерапевт — это любой, кто считает себя гештальтерапевтом. Кто же ему может запретить себя так считать? Другое дело — признание, практика, клиенты, сообщество.
Поэтому совершенно правильно, если я ничего не путаю, мы как-то разговаривали с Данилой про Нью-Йоркский институт гештальтерапии, где не дают сертификатов. Потому что на вопрос: «А как же понять, я гештальтерапевт или нет?» — ответ такой: «Ну так ты сам скажи. Ты гештальтерапевт или нет?» Другое дело, что я могу считать себя гештальтерапевтом, но ко мне просто клиенты не приходят, и сообщество меня не признает, поэтому я не аккредитован, не сертифицирован. Это другая номинация, очень важная, но отдельная. А по поводу самого гештальтерапевта — это то же самое, что с велосипедистом. Вот, например, я велосипедист или нет? Да бога ради. Если я залез на велосипед и кривулями еду — велосипедист, конечно. А кто же я еще? Просто есть люди, которые в Тур-де-Франс, а есть вот я, который просто залез. Но я же велосипедист. Поэтому гештальтерапевт — это точно не должность и точно не статус, а скорее деятельность.
И вот один из мифов терапевтов, очень важный, может быть, базовый, — что лечит метод, и все тут. Что, по сути дела, целителен метод. Поэтому для того, чтобы быть хорошим терапевтом, надо совершенствоваться и осваивать метод: я знаю философию, я знаю методологию, я знаю какие-то эксперименты, я знаю какие-то опыты, которые у меня есть, и я вполне уже могу в это работать. Мне не обязательно встречаться с этим человеком, не обязательно видеть перед собой другого, не обязательно выстраивать с ним отношения. Я вполне владею методом, и якобы этого достаточно. На мой взгляд, это абсолютно провальная стратегия. Почему? Потому что в этом случае можно быть, наверное, кустарем. В этом случае, возможно, как-то и можно помогать. Но того главного принципа гештальтерапии, когда мы в контакте, когда мы друг друга видим, когда мы друг друга чувствуем, и когда именно в этом нашем контакте рождается что-то, от чего тебе почему-то становится лучше и легче, а мне, собственно, не хуже, а тоже как-то приятнее, — этого уже не будет. А это, наверное, гораздо более важная часть, нежели просто методология или набор упражнений и знаний, которые у нас есть.
Более того, это становится опасно для человека, для клиента. Потому что если я целиком опираюсь именно на технологическую часть, на метод, то я взращиваю в себе нечувствительность к человеку. Тогда я точно буду слеп и глух, и я пропущу очень важные вещи. Поэтому, конечно же, работает человек, работает терапевт как реализатор метода. Я помню, когда начинал знакомиться с гештальтерапией, мне поначалу казалось каким-то фарисейством, лукавством, когда говорили, что вообще-то в гештальтерапии нет техник. Я спрашивал: «Что вы имеете в виду?» А мне отвечали: «Ты понимаешь, аппарат-то большой, технический, но это всегда возникает как вторичное явление, это приходит непосредственно в контакт». Я злился ужасно, мне казалось, что это, конечно, большое лукавство. А позже, в общем, убедился, что гештальтерапия — это ну никак не набор техник.
И еще одна важная вещь, связанная с мифами о терапевте, — ожидание, что хороший терапевт сразу видит и понимает. Что если ему надо подумать, то это уже как будто бы говорит о его некомпетентности. Но клиентам, как ни странно, не важно, что мне надо подумать. Это как раз говорит о том, что я правда как-то увлечен этим самым терапевтом-клиентом, что я не отмахиваюсь готовой схемой. У меня был такой опыт, когда я сам мыкался, а потом заведующая, добрая душа, я ее до сих пор помню, сказала: «Андрюш, ну что ты маешься? Если ты человек, то скажешь открыто, что ты не понимаешь, что с ней. Что ты не знаешь. Поэтому тебе надо подумать, посоветоваться с коллегами, поразмышлять. Поверь, твой авторитет, уважение к тебе, симпатия к тебе вырастут многократно». Я проверил сразу и убедился.
Потому что действительно очень часто, особенно у начинающих терапевтов, есть какая-то иллюзия, такой миф, что терапевтическая позиция — это прежде всего устойчивость в плане компетентности. Но нет, это устойчивость в другом: в том, что я остаюсь с клиентом. Терапевт — прежде всего не тот человек, который все знает и нигде не дрогнет, а тот человек, который даже когда теряется и говорит: «Не понимаю, подожди, надо подумать», — все равно остается с клиентом. Он не свалит, он надежен, он не пропадает. Терапевт не пропадет, он будет продолжать думать обо мне. Вот это для клиента самое ценное, согласитесь.
Но мы, по-моему, уже очень увлеклись терапевтом. У нас, в общем-то, время, наверное, переходить к супервизорам. И вот с супервизорами, мне кажется, мифология супервизорства сильно связана с самим термином «супервизор». Потому что что ни делай с нами, все равно мы слышим эту приставку «супер»: лучший. Ну понятно, что супервизор — это же супер-терапевт, конечно же, супер-человек, супер-профессионал. И отсюда, кстати, это по всей линейке на интенсиве звучит. Потому что приходится порой сталкиваться с тем, что клиент, который приехал первый раз, пытается мучительно сообразить, что это за парочка: терапевт и супервизор. И очень часто приходит к выводу, что есть, конечно, терапевт, но есть главный. Настоящий главный, директор, наблюдатель, заведующий отделением — это вот супервизор. Он, дескать, настоящий, а этот такой промежуточный. Так бывает, к сожалению.
Поэтому надо как можно раньше объяснить, кто такой супервизор. Что супервизор — это, в общем, во многих конкретных случаях совершенно не обязательно супер-терапевт. Это прежде всего дополнительные глаза, дополнительные уши, дополнительная голова, которую использует терапевт в своих задачах. Моя любимая метафора, которая пришла мне в голову где-то года два назад, такая: супервизор — это кто? Вот смотрите. Если вы приходите как пациент в больницу к доктору, вам хочется, чтобы доктор был грамотный и знающий. Что у него есть? Его голова, его опыт, его глаза, уши, мозг. Еще там трубочка какая-нибудь, он вас слушает, фонендоскоп называется, пальпацию осуществляет. Но кроме того, если он хочет вам помочь, он отправляет вас в лабораторию на всяческие хорошие анализы, на рентген. И когда он получает эти дополнительные исследования, он гораздо лучше вас понимает и гораздо эффективнее вам поможет. И вряд ли вы откажетесь от лабораторных исследований, если хотите, чтобы доктор вас лучше понимал. Так вот, супервизор для терапевта — это лаборатория для врача.
Поэтому очень полезно порой своим клиентам объяснять, кто такой супервизор. Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, дорогой, то вот смотри: моя прекрасная лаборатория, с которой я буду сверяться. Это какая-то важная деталь, какое-то дополнительное измерение. Это человек, который не увлечен напрямую вашими отношениями, вашим контактом, но тем не менее в нем присутствует, его наблюдает. И он, скорее всего, может быть гораздо более собранным в ту минуту, когда вы, возможно, попали в какое-то неэффективное отреагирование либо в ажиотацию и прочее. Он точно может оставаться нейтральным и обнаружить, увидеть то, что, к сожалению, выпадает из поля зрения терапевта.
Если залезать прямо внутрь деятельности самих супервизоров, то есть еще такой аспект, который мы с коллегами обсуждали на тренерском сборе, по-моему, пару дней назад, и эта фигура периодически возникает практически на всех интенсивах. Очень часто супервизор искренне, по-настоящему, от доброты душевной стремится сделать вот что: если ему пришла какая-то прекрасная идея в голову по поводу той работы, которую он видел, то он пытается эту идею вложить в голову своему терапевту. Причем неистово. И тем самым, по сути, подменяет супервизорство педагогикой, наставничеством, вступая в конкуренцию с терапевтической работой.
На самом деле подлинная супервизия — это когда супервизор заинтересован в другом. Он пытается понять, как работает данный терапевт. В чем уникальность данного терапевта, в чем стиль данного терапевта, какую версию продвигает данный терапевт. И супервизор пытается помочь именно этому конкретному терапевту в его работе. Это очень похоже на то, как родители могут двояко поступать с играющими детьми, например с рисующими. Ребенок берет и рисует каким-то хитрым образом, например левой рукой, причем держит ее как-то по-своему. Подходит такой добрый папа и говорит: «Ну, милый, ты неправильно ручку держишь. Давай, во-первых, в правую руку, во-вторых, вот так локоток, вот так». Или как в музыкальной школе: вот это вот сделай, то есть я тебя научу, как надо. Но супервизор не этим на самом деле занят. Он смотрит, как ребенку сподручней, и пытается помочь ребенку усовершенствовать свой метод рисования, усилить его именно в том варианте, в котором ему будет правда комфортнее и хорошо.
Поэтому задачка хорошего супервизора очень похожа на задачку хороших джазменов, которые сопровождают солирующего в каком-нибудь джем-сейшене. Их задача вовсе не в том, чтобы говорить: «Играй правильно», а в том, чтобы поддержать: как ты можешь сейчас проявиться? Мы тебе подыграем так, чтобы ты сыграл свое. Ты играешь свою музыку, мы подыгрываем тебе. Точно так же и супервизор в терапевтических отношениях. Ты поешь свою музыку, ты находишься в этом своем контакте, а я просто рядом и пытаюсь как-то ее оттенить, обыграть, создать ей объем, добавить что-то низкое или что-то высокое.
Есть еще один любопытный миф о супервизорстве, который на самом деле может цеплять терапевтов. Иногда приходится слышать: «Что-то не то с супервизией, потому что вроде бы я не получил ответов на свои вопросы», — жалуется терапевт. «После супервизора у меня получилось больше вопросов, чем было до этого». Так это очень часто и есть прекрасная супервизия. Потому что существует миф, будто супервизия — это прежде всего ответы на вопросы терапевта. Но на самом деле хорошая супервизия, мне кажется, — это когда у терапевта не ответов больше появилось и не стопроцентной ясности, а когда появилось больше вопросов. Значит, открылось больше поля для размышления. Терапевт начал больше видеть каких-то темных зон, закоулков в своей работе, задумался над вещами, которые, может быть, раньше проскакивал.
Потому что мы продвигаемся в этой жизни не путем получения готовых ответов. Мы продвигаемся другим путем: путем того, что начинаем задаваться вопросами, но при этом имеем ощущение, что можем туда пойти.
