Рабочая фаза в гештальт подходе

Доброе утро! Давайте начинать. Эту лекцию мы будем проводить с Федором. Мы не очень думали над названием, скорее немного подумали над содержанием. Будем стараться интересно подписываться на ваши энергии.

Лекция посвящена тому, что можно обозначить как рабочую фазу интенсива, отношений, терапии. Если вспоминать цикл опыта, есть фаза преконтакта, фаза контактирования, полный контакт, ассимиляция. Сейчас, похоже, большинство процессов начинают находиться в фазе контактирования. По-человечески говоря, преконтакт уже худо-бедно пройден, и начинается непосредственное контактирование с затруднениями, с проблемами.

Буквально полчаса назад я думал, что есть резон говорить о фазовом диалектическом напряжении в терапии — или о фазовом диалектическом волнении, если хотите. В начале фазы преконтакта ценностью было сориентироваться, установить определенную безопасность, почувствовать, что мы все чем-то единым связаны, продвинуться в фазу мнимого целого. Почему мнимого? Потому что, с одной стороны, это потребная вещь: как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. А с другой — в этом много конфлюенции, слияния, единообразия.

Это важно на первых этапах: и в жизни пары или семьи, и в терапии, и в группе. Иначе как жить, если вокруг не свои? А здесь вроде свои, вроде такие же, как я, и достаточно безопасно. Но диалектика в том, что для дальнейшего движения терапии нужно осознать и прийти к ощущению: именно это начинает становиться препятствием.

Может быть, кто-то был на предыдущих лекциях или смотрел их: в свое время мне пришла генеральная идея описывать все эти фазы через понятие ДНК. Это аббревиатура, и на каждой фазе терапевтической практики, жизни в группе происходят процессы, которые можно описать через эти три буквы, хотя слова всякий раз разные.

Я подумал, что характерно для фазы контактирования, для рабочей фазы терапии и жизни в группе — и одновременно является необходимым условием продвижения. Получилась такая ДНК: дифференциация — Д, неопределенность — Н, конфронтация — Х. Почему именно так? Это будет вводная, а потом, может быть, Федор продолжит.

Чтобы по-настоящему начинать работать в терапии и жить в группе, важно выйти из бульона одинаковости и единообразия, сделать следующий шаг — начать дифференцироваться. Все знают, что даже в спонтанной, реальной социальной группе так или иначе формируются групповые роли. В дворовой компании, в произвольном сообществе, в семье, в терапевтической группе — хотим мы того или нет, роли обязательно появляются.

Есть прекрасные теории, описывающие универсальные конструктивные и деструктивные групповые роли. Всегда появляется эмоциональный лидер, какой-то «знайка», эксперт, хранитель норм и ценностей. В каждой группе обычно есть человек, который больше всех тревожится за сеттинг, за время, — и это важная история. Обязательно появляется и тот, кому нужно что-то новое, необычное, кто хочет расшатать все эти ценности. Слово «провокатор» мне не очень нравится, скорее это такой бузотер. Важно, чтобы в группе были и тот, и другой. Я уж не говорю о гендерных ролях: кто здесь самый красивый, самый умный, самый сильный, самый маскулинный. Все это появляется — и это и есть дифференциация.

Без дифференциации мы никуда не сдвинемся. Но она, конечно, порождает рабочую тревогу, и тогда действительно становится небезопасно. Этот термин меня годами удивляет: никак не могу понять, почему простое состояние опасности нужно описывать через противоположность. Почему не сказать: «Мне опасно»? Но бог с ним.

Именно эта небезопасность вместе с неопределенностью, когда я не знаю, что делать, и со столкновением — а конфронтация для меня крайне важна, позже об этом скажу, — создает то, что со времен Ганса Селье называется эустрессом. Мы привыкли понимать под стрессом дистресс: нечто разрушающее, выжигающее. Но для развития нужен эустресс — ситуация, в которой организм не может пользоваться привычными способами, наращивает новые способности, укрепляется, закаляется, тренируется, осваивает новое.

В условиях безопасности и стерильности развития не будет. Не будет его и при отсутствии дифференциации, при одинаковости в группе, при полной определенности в терапии. Поэтому вступает в силу это базовое диалектическое напряжение, и слава богу, что оно есть. Остается вопрос: как поддерживать его в терапии и группах, не позволяя выходить за рамки рабочего, продуктивного?

С одной стороны, напряжение естественным образом нарастает. Чем больше дифференциации, о которой говорил Андрей, тем сильнее мы волнуемся, причем это волнение может быть тревожным, а может быть очень возбуждающим. Например, в группах сейчас возникает зависть — прикольное и очень развивающее переживание, если с ним правильно обращаться.

Дифференциация нарастает: мы узнаем друг о друге не только на поверхностном, но и на более глубоком уровне. Видим у другого какие-то качества, свойства, которые нам нравятся, и начинаем завидовать. Зависть может мучить: «Черт возьми, наверное, я так никогда не смогу». Но если появляется надежда, что и мы можем что-то освоить, чему-то научиться, что-то взять, в ней возникает желание двигаться, устремленность. Все это действительно волнует и тревожит.

В этой зоне привычные способы обращения с собой, с другими людьми, с миром начинают обнаруживать свою ограниченность. Раньше этот способ мог быть хорошим и рабочим, но в новых обстоятельствах он уже в чем-то мешает. Когда мы говорим о фрустрации, для терапевта достаточно ясный способ фрустрировать — не следовать за тем способом, который предлагает клиент. Не нападать, не наказывать, а просто не следовать.

Допустим, человек начинает меня или мою работу обесценивать. Если из предыстории, из того, что уже происходило в контакте, я предполагаю, что это обесценивание призвано спровоцировать меня: чтобы я расстроился, разозлился, потерял почву под ногами и в ответ тоже начал обесценивать, нападать. Это привычный способ, и у него есть определенный смысл, определенная польза — конечно, польза в кавычках.

Например, мы приближаемся к зоне сближения, к интимной зоне. Где-то на горизонте уже почти возникают, хотя еще не очень видны, такие чувства, как нежность, сочувствие, привязанность. В группах я сейчас слышу, как об этом говорят, но очень аккуратно. А это может пугать. Тогда можно быстро создать конфликт или провокацию, чтобы к этому не подойти.

Если я как терапевт успел это заметить и понять, я могу не поддаваться. Могу сказать: «Я чувствую, что сейчас ты говоришь мне что-то неприятное. Мне это неприятно. Но я думаю, что ты говоришь это потому, что между нами что-то происходит. Давай попробуем не следовать за этой волной, которая нас куда-то утаскивает и захватывает, а попробуем как-то иначе». Уже само это является фрустрацией: привычный способ не был поддержан.

Важно укрепиться в понимании, почему мы вообще об этом говорим и почему это так важно. Иногда терапия, на мой взгляд, примитивизируется. Терапевт предлагает клиенту: «Я могу побыть с тобой в твоих переживаниях, в твоих процессах, могу тебя посопровождать». И это действительно большая ценность. Без человеческого, вдумчивого, внимательного присутствия при проживании другим человеком его терапии невозможно обойтись.

В каком-то смысле гениально название одной книги по гештальт-терапии — «Свидетель терапии». Я часто думаю, что терапевты действительно свидетели терапии клиента: он осуществляет процесс, а мы этому свидетели. Но этого недостаточно. Если мы просто будем свидетелями процессов, клиент воспроизведет свой невроз. Очень часто клиент приходит в терапию и раз за разом рассказывает что-то, фактически обосновывая свой невроз.

Кажется, еще Карл Хорни писал, что настоящий невротик будет ходить и искать того, кто исцелит его от невроза, но ни за что не позволит этого сделать. Это тонкий момент: если мы остаемся только эмпатичными, чувствующими, сопереживающими, устанавливается хороший контакт, но клиент просто воспроизводит свой невроз. Поэтому нужно переходить к интервенциям. В этом и заключается суть терапии, ее рабочая фаза.

Чтобы это было продуктивно, важно действительно договариваться о терапии. В последние годы мне все важнее представляется понимание рабочего цикла терапии: рабочего цикла сессии, долгосрочной терапии. В этом цикле точно есть обнаружение человека. Для меня важно, что оно предшествует попыткам понимания: просто встретить человека, увидеть, обнаружить, чтобы он почувствовал, что мы его видим, что мы присутствуем при нем. Человек обнаружен. Я пока еще тебя не понимаю, но я тебя замечаю. Ты существуешь в моем сознании.

Дальше идет долгий, возвратный процесс понимания. Большинство из вас, наверное, уже знают эту доблесть: терапевт тем терапевтичнее, чем более он открыт в своем непонимании. «Помоги мне понять, как это у тебя устроено. Я не понимаю». Когда мы слишком торопимся понять из тревоги, что клиент вдруг увидит наше непонимание, мы киваем, гукаем, говорим: «Понятно». Но что именно понятно?

Гораздо продуктивнее сказать: «Подожди, я не пойму, почему для тебя это так важно. Как ты так это делаешь?» В этом большая ценность. Начинающим терапевтам порой кажется, что, если они легализуют свое недостаточное понимание, клиент немедленно разочаруется, отвергнет их и скажет: «Я-то думал, ты все понимаешь, все знаешь, а ты еще хуже меня. Я-то хоть что-то понимаю». Опытный терапевт опирается на другое: «Я вполне терапевт, я устойчив, все в порядке. Я остаюсь с тобой и буду работать, но мне важно не спешить тебя понимать. Рассказывай, объясняй, помоги мне понять тебя».

Вообще вся эта зона, в которой мы сейчас находимся или к которой приближаемся, — зона проб и ошибок. Если мы обнаруживаем, что какой-то способ не очень работает, мы делаем следующее действие: не даем привычному происходить. Включаем торможение, не позволяем развернуться привычной схеме. И тогда возникает масса переживаний — и у клиента, и у терапевта.

Важно, что терапевт не такой человек, который говорит клиенту: «Ты сейчас чего-то не делай», — а сам тихонечко и расслабленно сидит. Так не бывает, так не работает. Мы находимся в общем взаимодействии, и терапевт тоже испытывает беспокойство, напряжение. Что-то остановилось, ничего не происходит, возникает странная пауза. Идеализация немного исчерпалась: клиент раньше давал мне понять, что я хороший, прекрасный, что я ему нравлюсь, а теперь таких сигналов становится все меньше. Конечно, их меньше, потому что мы зашли в сложное место.

И здесь начинаются пробы и ошибки. Если мы чего-то привычного не делаем, то начинаем искать и пробовать новое. Но не стоит ожидать, что это получится с первого раза. Когда люди в группе пытаются сказать что-то личное, интимное, может возникнуть обида, обескураженность: «Как же так, ты меня не поддерживаешь?» Поэтому важны ясность и договоренность: в ходе терапии я, конечно, могу задевать трудные, болезненные зоны, и ты можешь испытывать напряжение. Я часто говорю своим клиентам, что придет время и действительно появятся проявления негативного переноса.

Именно поэтому в терапии мы всегда договариваемся: если тебе захочется прервать терапию, обязательно приди на встречу. Я уже много лет предлагаю в самом начале: «Если захочешь прервать терапию, давай договоримся, что ты придешь хотя бы на полчаса. Бесплатно, не надо за это платить, это мне нужно».

Во-первых, я буду волноваться: что с тобой случилось? Я человек, ты мне не безразличен. А во-вторых, сколько раз бывало, что человек приходит, говорит, почему решил уйти, и мы наконец можем поговорить — после чего он остается. Это важная история. Мы вообще о многом договариваемся в терапии.

Тогда становится возможной рабочая фаза: клиент понимает, что, если ему плохо со мной как с терапевтом, если он злится, это еще не значит, что я его не поддерживаю. Это значит, что сейчас я не поддерживаю привычные способы. Мы вместе ищем новые — именно вместе.

Здесь можно поговорить о тупиках. В теории гештальт-терапии много терминов, которые возникли не в русскоязычной среде, и некоторые переводы мне не вполне нравятся: от нас ускользает смысл. Например, слово «тупик» для русскоязычного человека звучит не очень удачно. В теории гештальт-терапии тупики — это как раз очень продуктивная зона.

Тупик — состояние, в котором старые способы уже не работают, а новых еще нет. И именно здесь происходят поиск и нахождение, инсайты, откровения. А в нашем сознании тупик — это что-то безысходное: «Я в тупике» означает, что выхода нет, все бессмысленно, двигаться некуда. Это немного другая коннотация.

Вообще рабочая фаза терапии, как мы сегодня с Федором перекинулись за кофе, — это шастание по тупикам. Подходим к двери — она не открывается. Попробуем ходить по-другому. А если через окошко полезть? Полез — вроде ничего, только неудобно. А если подставить лесенку? А может быть, все-таки попробовать открыть дверь другим ключом? «Но мне нравится мой ключ, он самый красивый». Попробуй вот этот. «Этот ключ какой-то ржавый, пахнет от него плохо». А ты попробуй. Блин, открывает. Оказывается, ключ менее ценен, чем то, что за дверью. Вот так происходит терапия.

Когда возникают эти тупики, естественное человеческое, обыденное стремление — поскорее из них выбраться. Мы оказываемся в плохом месте, в отношениях что-то происходит не так. На группе могут сказать: «Вот на другой группе смеются, а у нас нет, у нас тупик». Это понятно: хочется, чтобы было хорошо, весело, бодро. В терапевтической группе всегда хочется, чтобы процесс шел пободрее.

Но если мы говорим о терапевтическом формате, то погружение в тупик, пребывание в нем, его исследование, понимание того, как он устроен и что мы в нем чувствуем, — это, в общем, то, ради чего мы собрались. Иногда возникает соблазн искусственно прорваться к хорошему состоянию. Особенно у людей, увлеченных тренинговым форматом, где есть идея, что быстрыми упражнениями и действиями можно приблизиться к хорошему варианту.

Например, в гештальт-терапии люди пытаются приблизиться к какой-то мистической встрече: «Сейчас мы не можем встретиться, но давай прорвемся, проигнорируем все неудобства, скажем друг другу что-то очень личное — и ура». Это может дать эйфорический эффект: мы словно совершили прыжок куда-то. Но, на мой взгляд, важнее разворачивать все эти сложные вещи.

Когда мы говорим о длительной терапии в кабинете, изменения, конечно, происходят. Но в последнее время я не очень верю в инсайты как в нечто самодостаточное. Инсайт — это мгновенная вспышка. Представьте: вы зашли в темную комнату, у вас есть только зажигалка, которая срабатывает от пьезоэлемента. Щелкнули — и что-то на мгновение осветилось. Это дает направление: вы понимаете, что в комнате что-то есть. Но комнату это не освещает и свободно двигаться по ней не позволяет.

Так же и инсайты: они дают знание, направление, надежду. Но чтобы изменения действительно происходили, сложное, мучительное, болотистое место в реальной терапии нужно пройти несколько раз. Один раз туда зашли, второй раз зашли, а на третий терапевт и клиент могут сказать: «О, кажется, мы здесь уже были. Я видел эту булочку, помнишь, когда ты ее ел?» И это уже очень хороший результат.

В этом месте можно расстроиться. Клиенты могут сказать: «Господи, я ведь со своим терапевтом, там, за пределами интенсива, уже был в этом месте. Опять». Но на самом деле это не ужас. Есть две парадигмы понимания терапии. Подавляющее большинство клиентов сначала приходит с первой: надо все поэтапно проработать. «Я уже с мамой поработал, теперь с папой поработаю». Будто это такая последовательная схема: вот так, так, так.

А потом наступает ужас: сколько же можно с этой мамой, сколько можно с этим папой, почему я все про папу да про папу? Вторая парадигма состоит в том, что проблемы, с которыми клиент приходит, в каком-то смысле остаются с ним пожизненно. Каждый из нас всю жизнь живет с основными проблемами своей жизни. Я уже не говорю о том, что, если вы касаетесь экзистенциального поля, есть данности и потребности, которые пребывают с вами от рождения до смерти. И это вовсе не разочарование в терапии, а другой взгляд: мы не просто движемся по этапам.

Что такое для меня конфронтация? Это воплощение того, что сказано в молитве гештальтиста: «Я — это я, а ты — это ты». Речь не о том, кто прав и кто виноват. Речь о том, что есть различия, есть я и есть ты. Встреча возможна только тогда, когда есть конфронтация: мы как бы фронтом развернуты друг к другу. В этом и суть термина.

Только когда я обнаруживаю, что ты — не я, я могу понять, кто я есть. Только через конфронтацию я могу обнаружить себя. Упаси Бог, если вокруг меня будут сплошные зеркала. Вокруг меня должны быть другие, не похожие на меня люди. Никаким другим образом, кроме как через обнаружение того, что вы все не я, я не могу себя опознать. В этом, кстати, огромное величие группы: только там я могу нащупать себя. А если я соберу вокруг себя людей, во всем подобных мне, толку не будет никакого.

Конфронтация — это обозначение различия. И тогда можно перейти к тому, что помогает удерживаться в терапии: в неопределенности, в нарастающей дифференциации и в конфронтации. Помогают очень глубокие вещи, связанные с уважением к различиям. Я еще раз об этом скажу, потому что на каждой лекции хочется об этом говорить.

Термин «принятие» оказался затасканным в практической и популярной психологии. Бесконечно твердят о принятии, но часто оно воспринимается как елейная смиренность, покорность: «Я принимаю, я принимаю, и себя принимаю, и всех принимаю». Тошнит. Я бы заменял это слово словом «уважение» — уважение к реальности другого.

Уважение не подразумевает единообразия чувств. Я могу злиться на тебя, но уважать твою природу. Уважение спасает нас и от обиды, и от гнева: мы понимаем, что ты другая, а я такой. Это не значит, что я должен стать таким, как ты, и не значит, что я буду тебя подчинять. Но я с уважением отношусь к природе вещей.

Когда мы с уважением относимся к темпу, к поискам, к собственным ограничениям, мы уходим от ненужного стыда. Мы можем сказать клиенту: «Мне пока непонятно, я другой. Помогай мне».

И важно уважение к собственным ограничениям. Оно дает большую возможность легче переживать уважение к другому. Например, я смотрю на человека: он что-то делает, я его не понимаю, и меня это ужасно бесит. Понять не могу, пытаюсь справиться с чувствами — не получается. Но если я могу уважительно отнестись к своему состоянию, к ограничениям своего понимания и переживания, не начинаю нападать на себя или преследовать себя, то могу остаться в паузе. И в этой паузе появляется шанс, что между нами что-то изменится.

Тогда я не пытаюсь разрушить ни себя, ни ситуацию контакта из серии «ничего не получилось». Сейчас вот так, сейчас пока невозможно. Это, кстати, одно из воплощений теории парадоксальных изменений Бейссера. Потому что только тогда, когда я с уважением отношусь к тому, каков я на самом деле и каков ты на самом деле, появляется возможность и мне обнаружить что-то иное, и тебе.