Основания гештальт-терапии. Культура интенсива

Коллеги, доброе утро. Это первый рабочий день и первая лекция. На интенсиве мы всегда тренерской командой стараемся почувствовать, какие темы и фигуры сейчас наиболее уместны, о чем действительно важно говорить. Сегодня, кажется, сама ситуация просит начать с опорной, ориентирующей лекции: напомнить, что мы собрались здесь по поводу Гештальт-терапии, поговорить о том, что это такое, чем она была и чем является сейчас, а также об интенсиве и его культуре.

О культуре интенсива невозможно рассказать в одной лекции, можно только коснуться темы. Она действительно специфическая. И в нынешнее непростое, тревожное, напряженное время эта культура кажется особенно ценной и полезной. Хочется поговорить о том, как основания Гештальт-терапии могут становиться для нас опорами сейчас.

Первая книга Фрица Перлса была издана в 1942 году, во время мировой войны. Похоже, мировая война всегда идет: временами затихает, временами усиливается. Это печально, потому что существовала иллюзия: вот была победа, и после победы все закончилось. Похоже, это была именно иллюзия.

Для Фрица Перлса это была уже вторая мировая война. В Первую мировую он, молодой медик, оказался в ситуации химической атаки и увидел многое из того, что видеть не следует. Эти впечатления выбили его из обычной жизни на несколько лет. Около пяти лет он пытался найти силы продолжать какую-то деятельность, и во многом поэтому пришел к психотерапии и психоанализу. Не потому, что решил: «Какое хорошее занятие — психоанализ», а потому, что сам пришел туда с последствиями травматических событий.

В 1942 году вышла книга, которая для меня все равно остается самой важной среди книг по Гештальт-терапии, — «Эго, голод и агрессия». Она написана довольно коряво, литературно тяжело; первая из трех частей особенно нудная. Тем, кто ее прочитал, — уважение. Кажется, Перлс тогда хотел выразить так много, что местами путался и опережал самого себя.

Вообще, не нужно путать литературный талант и способности к психотерапии. Часто кажется: если человек хорошо пишет, значит, он хороший психотерапевт. Совсем не обязательно. Среди вас могут быть начинающие терапевты и при этом очень хорошие писатели. Пишите: от этого будет больше пользы людям. Первую книгу на русском языке о Гештальт-терапии, «Заверши свой гештальт», написал человек, который, кажется, был на второй или третьей встрече первой ступени. Он уже понял, что такое гештальт, и завершил его. Книга средняя, но вполне нормальная.

У людей разные таланты, и их важно реализовывать. Если не реализовывать свои способности, они ложатся на душу тяжестью и делают жизнь мрачнее. Есть музыкальные таланты — играйте, пойте. Есть художественные — рисуйте. Важно давать этому место.

При этом описывать — не значит проживать. Это одна из вещей, заложенных и в терапию, и прежде всего в Гештальт-терапию, и в сам интенсив. Ценность проживания неизбывна, и многие здесь понимают, о чем речь. Но порой человеку необходим и канал концептуализации: он проживает, но пока это не названо, не выражено, не вырисовано, не размещено в контакте, что-то важное не работает.

Поэтому описание и проживание не противоречат друг другу. Один из прорывов Гештальт-терапии был связан с пониманием важнейших функций контакта: на контактной границе, проживая что-то в присутствии другого и встречая его отклик на свое проживание, я могу ориентироваться в мире, чувствовать жизнь, волнение, многообразие, боль.

В первой книге Перлса еще нет названия «Гештальт-терапия». Названия вообще подбираются постепенно. Сначала речь шла о терапии концентрации внимания: о способности выделить главное, определить форму переживания, которую человек может закончить, прожить, высказать, понять. То есть о поддержке функции ориентировки.

Книга появилась в период, когда общественная жизнь была устроена по принципу «хорошие — плохие», «наши — не наши». Важно было не игнорировать этот фон, потому что он существует, и пытаться в нем жить, работать, действовать. Я вспоминаю, как мы работали через два дома от «Норд-Оста» на Дубровке, когда там все происходило, и параллельно шла группа. Это очень особая обстановка.

Белорусские коллеги около двух лет назад рассказывали, насколько непросто — сначала дико, а потом тяжело — жить и работать, будучи непосредственно вплетенными в ситуации массовых волнений, агрессии и насилия, среди сильного расщепления, и при этом продолжать работать. Это связано с концентрацией, с важностью подлинной осознанности — не привнесенной, не искусственно вложенной, а происходящей из себя, потому что осознанность всегда индивидуальна. Здесь необходимы опоры, ценности, способность сосредоточиться.

Хорошо, что это не назвали концентрационной терапией. Но важно учитывать контекст, быть к нему внимательным. Некоторые правды, особенно болезненно сейчас, не находят хорошей формы выражения и становятся ужасно ранящими или разрушительными. Дело не только в правде, а в поиске хорошей формы для нее.

Одна из проблем последних лет, а особенно последних месяцев, в том, что целостность путают с монолитностью. Некоторые воспринимают других и ситуацию как нечто однородное, раскрашенное в один цвет. Но все живое неоднородно: оно волнительно и контактно. Слишком жесткий клей превращает целостность в единообразие, монолитность, одинаковость и непреклонность.

Сейчас есть очень сложная ситуация, которая требует много такого клея — способности связывать разные вещи. Как сюда добраться, как здесь устроиться, как быть в отношениях, реагировать или не реагировать, подходить ли в столовой и говорить «приятного аппетита» или, наоборот, не замечать никого. Аутистический способ приспособления здесь тоже может быть хорошим: можно по-разному.

Но в новой ситуации этот клей, способность соединять одно с другим, сильно израсходован. Я замечаю это и у себя: даже минимальная проблема, например разница с Москвой в один час, требует огромного труда, чтобы наладить работу с супервизантами и клиентами в свободное время. Казалось бы, простая операция, но клея уже не хватает.

Другая сторона — растворитель, единственное назначение которого разрушать. В этом смысле он близок к анигиляционной агрессии. Когда я оказываюсь в сложной ситуации, которая фиксирует меня и лишает свободы, во мне выделяется некоторое количество этого растворителя: «Все к черту, разрушить все, перестроить, переделать, уничтожить». Часто на уничтожение силы находятся, а на дальнейшее переустройство — не особенно.

Когда люди оказываются в опасных ситуациях, а мы сейчас все в какой-то мере в тревожной ситуации, этого растворителя становится больше. Это, конечно, метафора. Но есть профессии, в которых особенно много анигиляционной агрессии, желания разрушать. Мы летели сюда самолетом: для нашей внутренней обезьяны это рискованная ситуация. Человеческая часть понимает, что мы умные, а обезьяна не понимает: ее заперли в железный ящик, оторвали этот ящик от земли — и это чертовски страшно. Это касается и пассажиров, и пилотов, и всей команды.

Пассажир один раз полетел — и все, а человек, который постоянно занимается опасным и тяжелым делом, вырабатывает много этой анигиляционной агрессии. Дальше ее нужно как-то употребить. Например, разрушая себя. Один из вялых, спокойных путей самоубийства — алкоголизация. Поэтому у людей опасных профессий отдых нередко связан с алкоголем. Это первичная травматизация.

Люди приходят к психотерапевту с разными тревогами, опасениями, травматическими историями. У терапевта возникает вторичная травматизация: одна, другая, третья. Как ему прийти в себя? Иногда — немного разрушая себя. Суицид в области психотерапии не какая-то экзотика. Психотерапевты находятся на втором месте в мире по суициду. Вспомните хотя бы Зигмунда Фрейда и то, как складывалась его жизнь.

Многие растягивают саморазрушение постепенно. Особенно это происходит там, где нужно много сдерживаться и нельзя проявляться, — например, в классическом психоанализе. Это обозначалось как профессиональный риск. Его важно учитывать и помнить, что он возник не на пустом месте. Возможно, хороших выходов не всегда достаточно, но есть способы снизить вред: сделать так, чтобы он был минимальным.

Терапевт — или вообще человек, который долго и интенсивно занимается терапией, — в каком-то смысле находится в положении, где не все способен интегрировать. Терапевт не в силах интегрировать весь объем того, с чем сталкивается. Он обрастает чем-то вроде наростов, как дерево, соединенное с грибами, и саморазрушение часто оказывается попыткой убрать хотя бы часть этих наростов. Это и есть вопрос об анигиляции.

Вообще, одна из самых интересных тем — где проходят границы человеческой способности интегрировать то, в чем мы оказываемся. Когда-то, лет пятнадцать назад, я сидел на кухне с коллегой Дилинской и сказал: «Кажется, в будущем мы, психотерапевты, будем работать с тремя вещами: с бесконечной травмой, с зависимостями и с кризисами смыслов, с истощением смыслов». Эти вещи, кстати, связаны. Так и оказывается.

Сейчас одна из задач терапии, и Гештальт-терапия здесь, по-моему, особенно хороша, — чтобы человек все лучше понимал, какие объемы переживаний, информации и собственного поведения он способен интегрировать и превратить в целостность, а какие — нет. Попытка взять на себя роль кого-то выше Бога, все смочь, все осилить, все изменить в этой жизни, катастрофична. Но и попытка полностью анестезироваться, ничего не брать, тоже катастрофична.

Это непростой вызов: как выдерживать без душевной анестезии то, в чем вообще трудно жить без анестезии. Наверное, мы как раз подходим к основной теме. Уже в первой книге Перлса была идея «здесь и теперь». Тогда это было новаторством. Потом этот принцип пришел сначала в индивидуальную Гештальт-терапию, затем в гештальт-группы, а сейчас стал принципом практически любых групп, не только психотерапевтических. То, что происходит здесь и теперь, имеет особое значение.

В книге «здесь и теперь» описывалось через способы человека не оказаться здесь. Один из них — расщепление: когда я разделяю свои чувства и мысли. Тогда я оказываюсь не просто не здесь, но еще и не сейчас: либо в своем прошлом, либо в будущем, через разнообразные, в том числе катастрофические, фантазии.

Это термин, который сейчас почти забыт, хотя у Перлса он хорошо описан. Чтобы не быть здесь и сейчас, я могу погрузиться в катастрофические фантазии. Например, можно думать о том, что мир в любой момент может оказаться на пороге ядерной войны. Раньше все время говорили, что до нее остается секунда; сейчас этой секунды как будто нет, но война, конечно, может начаться в любой момент. И можно развивать эти ужасные фантазии дальше, погружаться в них или потом защищаться от них, выстраивая свою деятельность вокруг представлений о грядущих катастрофах.

Можно сказать: да, сейчас об этом говорят шквалом, а смерть все отменит. Давайте не будем об этом говорить, ведь мы можем что-то делать только в рамках живого. Но в рамках живого я могу гарантировать себе определенные события. И только тогда я могу быть автором — и в настоящем, и по отношению к прошлым событиям, и по отношению к будущим.

«Здесь и теперь» можно сравнить с пятном контакта в оценке работы автомобильных шин. Пятно контакта может быть маленьким — тогда сцепление с дорогой плохое, зато сопротивление качению низкое. Оно может быть слишком большим — и тогда меняются обратные характеристики. «Здесь и теперь» — это такое же пятно контакта, которое дает сцепление с дорогой жизни.

Конечно, «здесь» и «теперь» не обязательно означают буквально данный момент и данное помещение. Завтрак, например, был здесь, но теперь его уже нет — он стал прошлым. Однако если рассматривать это пятно контакта как некоторую целостную интенсивность, как сегодняшний день, то это тоже будет «здесь и теперь».

Можно разрушить целостность, в том числе целостность прошлого. И здесь важно понять, как мы противостоим травматичности ситуации. Один из способов — через непрерывность личности. Есть такое понятие: непрерывность личности. По сути, это то, что поддерживает нашу идентичность. Непрерывность личности — это непрерывность движения к будущему, но также и непрерывность прошлого: прошлое остается целостным.

Мне кажется, анигиляционная энергия часто приводит к тому, что человек пытается, в кавычках, переделать прошлое. Переосмысляя его, он отказывается от чего-то, ликвидирует, убирает: «Это было ошибкой, теперь я совершенно другой». Другой путь — реинтеграция прошлого. Когда я оставляю свое прошлое при себе: мои контакты с другими, то, из чего я вырос, то, от чего сейчас отказываюсь, потому что ситуация изменилась. Но я не убиваю то, что было, а сохраняю это как целостную конструкцию.

Во многом работа Гештальт-терапии связана именно с тем, как интегрировать то, что было в моей жизни, в мою настоящую, актуальную ситуацию и в движение в будущее. Это и есть контакт с прошлым.

Очень важно тестировать реальность: а что на самом деле есть? Особенно когда речь идет о травматических событиях и тяжелых переживаниях. Первый шаг для меня — как в фильмах, где полицейские лентой ограждают зону разрушения. Не все вокруг — ужас-ужас. Ужас есть, но он находится в определенной зоне. Если мы вместе обозначили эту зону лентой, дальше можно начинать расследование: что с этим делать. Это локализация.

Когда все перемешано, смешиваются аффективные реакции, фантазии, слухи, которых сейчас масса с разных сторон, советы вроде «будь бухгалтером — и жизнь наладится», родительские или чьи-то еще рекомендации. Все это превращается в кашу, и все нужно проверять: насколько оно соотносится с моей жизнью и насколько соответствует именно моему пути. Потому что в любом случае я двигаюсь своим путем, и лучше понимать, каким образом я это делаю. Если этого не понимаю я, за меня всегда найдется кто-то другой, кто решит, что для меня лучше, иногда даже из лучших побуждений. Но он плохо понимает, что мне на самом деле нужно внутри.

В разговоре с терапевтом — раньше с психоаналитиком, сейчас уже не обязательно с ортодоксальным психоаналитиком, которых осталось не так много из-за жесткости их идей, — это может проясняться. Гештальт-терапия для меня во многом одно из направлений психоанализа, которое достаточно далеко отделилось и дистанцировалось от прежней традиции, в том числе по организационным причинам.

После 1942 года, а отчасти еще в 1939–1940 годах, шла большая война не только на полях сражений, но и внутри самих психотерапевтических направлений. Например, Райх был сильно осуждаем и отвергаем основной Европейской ассоциацией психоанализа — точное ее название я сейчас не помню. Во многом потому, что он был ориентирован на социальное равенство, социальные блага, симпатизировал тем, кто думал о том, как справедливо распределять блага между людьми, то есть коммунистам. Для других это оказалось совершенно неприемлемым.

Потом произошла похожая психотерапевтическая война между Европейской и Американской ассоциациями психоанализа. Одна ассоциация издала порицающие высказывания против другой, другая ответила тем же. В результате одна признала только дипломы, выданные на европейском континенте, а другая — только американские, не признавая европейские. И что делать Фрицу Перлсу, который в это время работал в маленьком психоаналитическом институте в Южной Африке? Южная Африка, как известно, не относится ни туда, ни туда. Это тот случай, когда лес рубят, а щепки летят.

В результате Фриц Перлс старался дистанцироваться от этих огромных образований, которые могут привести к тому, что щепки полетят. Но корни направления во многом все-таки психоаналитические. При этом Гештальт-терапия движется дальше. В ней важна теория поля — почти агрономия: где что сажать, когда, чем обрабатывать, когда собирать. О теории поля, видимо, будет следующая лекция.

Кроме того, очень важная часть Гештальт-терапии связана с опорой Фрица Перлса на Мартина Бубера. Основную идею Бубера можно передать слоганом: «Без Бога нет диалога». Диалог осуществляется между людьми через Бога, потому что у каждого свой внутренний мир, и напрямую попасть в него невозможно — только через опосредование.

Это удивительное многоуровневое, многопластовое взаимопроникновение жизни до сих пор меня очаровывает. В этом состоит и культура интенсива. Поэтому сейчас, в самом начале, важно не бросаться в водоворот быстрых изменений, а сегодня и завтра присматриваться, принюхиваться. Сейчас различение и обнаружение себя важнее всех прорывов и свершений. Важно просто смотреть, держать глаза открытыми и не спешить маркировать что-то как черное или белое.

Сама практика интенсива связана с периодом жизни Фрица Перлса в Италии — периодом популяризации Гештальт-терапии и ее выхода вовне. Практика интенсива берет начало от ученика Фрица Перлса, психиатра Джима Синкина, который был глубоко включен в культуру дзен-буддизма. Первые интенсивы были, по сути, модифицированными ретритами. Поэтому молчание и многие другие вещи в этой практике в какой-то степени являются подарком буддизма.

Важно находить срединный путь. Можно трагически заявить, что, родившись, каждый из нас оказывается осужден на жизнь и осужден на смерть. А можно сказать иначе, тоже пафосно: тебе подарили жизнь. Но есть и срединный путь, где жизнь — это жизнь, а интенсив — это интенсив. Все.