Мы остановились на том, что в ходе развития ребенка речь идет о формировании трех радикалов, и Данила говорит, что каждый из этих радикалов соответствует определенной потребности. Дальше он переходит к тому, что в гештальт-подходе называют циклом контакта. Мне про это всегда сложно говорить, потому что я не думаю в терминах цикла контакта, и от этого я, конечно, не становлюсь гештальтерапевтом. Но смысл там такой: чтобы жить лучше, человеку нужно что-то получать от окружающего мира и что-то ему отдавать, наделять, выделять. Этот процесс обмена с окружающей средой и называется циклом контакта.
Пример простой. Если я хочу купить телевизор, мне нужно выйти за пределы моей квартиры, где подходящего телевизора нет, пойти в магазин, где этих телевизоров много, выбрать один и принести его домой. Вот этот процесс «выйти из себя», получить то, что нужно, и вернуться назад с добычей и есть цикл контакта.
При этом циклы бывают двух видов: поглотительные и выделительные. Поглотительный — когда я что-то беру из среды, а выделительный — когда у меня что-то накопилось, и мне нужно это куда-то деть. Психика человека строится по модели организма хотя бы потому, что формируется у организма, и поэтому в психологическом смысле циклы контакта тоже бывают двух видов. Например, когда я пишу статью, я осуществляю выделительный цикл контакта, а когда вы ее читаете — поглотительный.
По завершении поглотительного цикла у человека возникает чувство удовлетворения, а по завершении выделительного — радость. Если посмотреть на первичные эмоции младенца, это хорошо видно. Так что от прочтения этой статьи радость вам не светит, а вот удовлетворение — гарантировано. В каком случае что? Если выделительный — радость. Если «выделили» — радость. Если «поглотили» — удовлетворение.
И в психотерапии, в работе с клиентом, происходят такие же циклы контакта — поглотительные и выделительные. Это важно учитывать практически. Если клиент пришел и говорит, говорит, говорит без остановки, то в этот момент бессмысленно предлагать ему интерпретации и пытаться что-то «внести внутрь»: он глухой, он ничего не слышит, потому что для него сейчас важно «выделить». И наоборот: если клиент пришел за тем, чтобы что-то услышать от вас, а вы в это время пытаетесь из него что-нибудь добыть, тоже ничего хорошего не получится.
Дальше Данила пишет, что хочет предложить другую схему цикла контакта в соответствии с динамической концепцией личности репетитантской терапии. В этой системе понятий цикл контакта поддерживается последовательной сменой трех метапотребностей, которые регулируют смену фактических направлений контакта. И первую метапотребность он употребляет в том же значении, что и у Маслова: метапотребность — это потребность, у которой нет фиксированного предмета или способа удовлетворения. То есть она может быть удовлетворена формально прямо противоположными способами.
Это как раз тот тип потребностей, про который мы уже много говорили — и когда я рассказывала про Вилыкина, и когда про Кортелевина. Это потребности без четко выраженного предмета. Например, потребность в безопасности. Одна и та же потребность может удовлетворяться разными путями: человек может пойти домой и сидеть в своей норке, а может пойти на кухню и крупно поскандалить с домочадцами. Или может поехать на какой-нибудь интенсив и там интенсивно тусоваться в группе, чувствуя себя в безопасности как гештальтерапевт продвинутого уровня — в отличие от дома, где ему все время говорят: «Нечего нас лечить». То есть речь о том, что потребность одна, а способы удовлетворения могут быть очень разными, иногда даже противоположными.
В динамическом цикле контакта эти три метапотребности последовательно сменяют друг друга. Первая — метапотребность в безопасности, вторая — метапотребность в привязанности, третья — метапотребность в манипулировании, то есть в свободном совершении действий с другим объектом или субъектом.
Метапотребность в безопасности связана с шизоидной составляющей личности. В работах Мелани Кляйн эта составляющая описана как переживаемая в период шизоидно-параноидной позиции ребенка от рождения до трех месяцев. Если развитие происходит благоприятно, то удается выйти из исходного ощущения страха в ощущение безопасности. Я уже делилась с вами своими убеждениями по поводу Мелани Кляйн, думаю, все помнят: по-моему, она сумасшедшая. Я, честно говоря, никакой шизоидно-параноидной составляющей поведения у домашних младенцев в срок не наблюдала. Здесь много людей, у которых есть дети: вы видели младенца, который мечтает вас пожрать и в ярости обревает вас ядовитыми фекалиями? На мой взгляд, младенцы — очень нежные, кроткие существа. Орут они обычно тогда, когда у них болит живот, а вы не понимаете, что с этим делать. И выглядят они при этом не параноидными, а страдающими. И не выглядят они погруженными в беспредметный ужас. Когда мне рассказывают про «беспредметный ужас» младенцев до трех месяцев, я думаю, что младенцы до трех месяцев погружены в беспробудный сон. Когда им месяца полтора, они начинают на вас сопеть, улыбаться и махать руками, но в целом это начинает оформляться ближе к трем месяцам. До этого, по-моему, организм еще недоношенный, несозревший, они просто мало что умеют. Но ладно, бог с ней, с Мелани Кляйн: у них так написано, я в это не верю, но фиксирую, что в концепции это так.
Данила в статье использует образ дракона с тремя головами. Одна голова — шизоидная, другая — невротическая, пограничная (я не понимаю, почему невротическая и пограничная у него оказываются одним и тем же), и третья — нарциссическая. Представим, что каждая голова отвечает за удовлетворение одной метапотребности. Первая, шизоидная голова отвечает за безопасность, поэтому всегда испытывает некоторый страх. В случае психической болезни эта голова как будто «не знает», как обеспечить безопасность, и человек живет в состоянии постоянного фонового страха, который может даже не замечать, потому что в своем опыте он никогда не был в безопасности. Этот постоянный страх отражается в теле как постоянное напряжение, «деревянность» или как сильная астенизация. Другой вариант нарушения, связанный с обеспечением безопасности, — паранойя: бесконечное фантастическое обеспечение безопасности, которое все равно не приводит к удовлетворению метапотребности.
В динамическом цикле контакта эта голова вступает первой. Причем ее задача — не обеспечить безопасность вообще, а обеспечить безопасность только на время актуального цикла контакта. Хочешь спокойно пойти в туалет — сначала обеспечь безопасность процесса, закрой дверь. Приступаешь к идее, разговору или чтению книги — обеспечь себе безопасность на то время, которое нужно для этого процесса. Если ты не обеспечишь эту безопасность, напряжение останется и испортит следующую фазу цикла контакта.
В психотерапевтических сеансах я часто вижу, как люди игнорируют свою безопасность в течение сеанса. Например, начинают рассказывать что-то, по сути не убедившись, что я их слушаю и понимаю. Вообще кидаются в работу без сомнений и беспокойства, часто даже не заключив контракт. Если это происходит постоянно, можно предположить, что человек в принципе не умеет простраивать безопасность в самом начале: хотя бы сориентироваться, где он находится, с кем он находится, что он тут делает, что этот человек напротив может для него сделать.
Это как в поликлинике: заходишь в кабинет и сначала спрашиваешь у доктора, какой он доктор, потому что то, что написано на двери, ни о чем не говорит. Заходишь и спрашиваешь: «А вы доктор такой-то?» А он отвечает: «Нет, у меня в кабинете ремонт», или там вообще архив временно перенесли. И если человек не настроен на то, чтобы обеспечивать безопасность, то следующая фаза цикла контакта, связанная с привязанностью и близостью, будет отягощена значительной тревогой. Фоновая тревога из-за того, что безопасность не была простроена, остается, человек на этом фоне становится негибким. Он все время норовит подойти слишком близко, слиться, «лезть на ручки» в метафорическом смысле.
Как мы с этим обращаемся в психотерапевтической сессии? Если клиент стремительный, мы предлагаем ему замедлиться: осмотреться, прислушаться к ощущениям в организме, сесть удобно, поставить ноги, подложить подушку под спину, поставить сумку на стол, а не прижимать ее к груди. Бывают клиенты, у которых сумку из рук не вырубишь: сидит скукоженная, сумку прижала к груди и при этом очень откровенно что-то рассказывает. Я ей говорю: «Давайте вы не будете мне прямо сейчас так подробно рассказывать. Давайте начнем с того, что вы сумочку поставите и сядете удобно». И она смотрит на меня так, как будто у меня вторая голова выросла. Потому что для нее сесть удобно — это вообще невозможная вещь: вся жизнь проходит на бегу. Она летела, что-то прокричала, в нее чем-нибудь бросили, она вздрогнула и побежала дальше. Мы недавно видели такую клиентку: пришла в последний момент, никого не знает, сказала: «Мне надо разместить… сядь. Меня зовут Катя». Чем кончилось? Она поругалась, мы сказали: «Все, идите». Мы пытались хотя бы познакомиться, но она сидела очень неудобно. Это как раз про невозможность обеспечить себе безопасность и опору даже в простых вещах.
Дальше, в цикле контакта близость необходима для того, чтобы что-то получить. Чтобы приступить к манипулированию на последней фазе, нужно подойти близко: либо взять предмет в руки, либо завладеть вниманием, то есть приблизиться и овладеть. Чтобы получить что-то необходимое и удовлетворить потребность, нужно завладеть предметом и удерживать его какое-то время. Если мы продолжаем думать про трехглавого дракона, то задача второй головы — удерживать добычу. И именно потому, что эта голова занята удержанием, она не способна ничего с объектом сделать. Это правда: если вы держите вырывающегося ребенка, то кроме удерживания вы больше ничего сделать не можете. То же самое с вырывающимся котом: ничего нельзя сделать с вырывающимся котом. Чтобы что-то сделать с вырывающимся котом, вам понадобится еще кто-то — условно третья голова.
В этом и трагедия несбалансированной невротической части: удерживать и не иметь возможности получить то, что удерживаешь. Вспомните патологические привязанности: патологические влюбленности, навязчивости, ипохондрическую фиксацию и другие невротические проявления. В отношении химической зависимости — то же самое. Можете представить себе алкоголика, который дегустирует спиртные напитки и, если ему не нравится аромат или плотность вина, выливает его? Человек с патологическим стремлением к зависимости неизбежно теряет свободу действий, то есть утрачивает свободу манипулирования.
Если совсем коротко и по шагам: первая голова — про безопасность. Вторая голова занимается захватом и удержанием. Чтобы что-то получить, надо сначала схватить и удерживать. Но если ты схватил и удерживаешь, то кроме удерживания ты больше ничего сделать не можешь. В случае патологической привязанности, в случае патологического слияния, о котором я уже говорила, там же никто ничего сделать не может, потому что непонятно, где кто и где чьи желания. Кто хочет есть, кто хочет в туалет, хочет ли вообще кто-нибудь есть или в туалет. Мама предполагает, что Аркаша хочет в туалет, но можно ли заставить Аркашу «хотеть в туалет», если он только что, пока мама не видела, пописал за сараем? В патологическом слиянии удержание есть, а манипулирование невозможно, потому что вся энергия уходит на удерживание.
Чтобы было еще понятнее, пример: сильно пьющий сын и горячо любящая мать. Чем занимается мать? Она непрерывно его контролирует. Она все время звонит, требует, чтобы он шел домой, периодически бегает к нему на работу проверить, не наливают ли ему там «злые люди» и чем он занят. Это реальная история. Она не спит ночами. Если он ушел к друзьям, она терпит недолго, потом начинает названивать. Он пару раз снимает трубку и говорит: «Мама, я в гостях, я буду. Я обещал быть к 11, я буду». Время половина девятого, она продолжает названивать. Потом он перестает брать трубку. Это попытки захватить и удержать. Но сделать она с ним ничего не может: он далеко, он у друзей. И поскольку сделать она ничего не может, тревога нарастает, потому что она пытается с ним что-то сделать, а он уже большой, ему 32. Когда ему было полтора, можно было подойти, снять штаны, посадить на горшок, потом натянуть штаны, покормить — можно было реально обращаться. Сейчас это невозможно, но удерживание и контроль продолжаются.
Невозможно обращаться с тем, что ты крепко держишь в зубах. Ты либо крепко держишь, либо что-то делаешь. Поэтому остановка цикла контакта на втором этапе в психотерапевтической работе выглядит как утрата свободы действий клиента. И тогда психотерапевтическая задача — восстановить способность свободно действовать, свободно манипулировать объектом.
В тексте приводится такой пример: клиентка рассказывает, что у любимого человека есть знакомая женщина значительно старше ее. И когда она об этом говорит, она теряет уверенность в себе и проявляет разные репрессивные реакции. В работе терапевт восстанавливает ее способность свободно действовать, и на следующий сеанс она приходит удовлетворенная разговором с любимым человеком, потому что смогла выяснить важные для себя обстоятельства. Мне такие истории сами по себе мало что говорят, поэтому приведу свой пример про восстановление свободы.
Смотрите: клиентка говорит, что она может обращаться с любимым человеком только строго определенными способами. По сути, у нее есть только два варианта отношения к нему. Если у него есть то, что ей нужно, она восхищена, чувствует, что он ее любит, что она для него что-то значит. А если у него этого нет, она чувствует себя униженной и разочарованной им, потому что он «сволочь», «негодяй», и она возмущена. Никаких других вариантов у нее в этом месте нет, то есть она не свободна в своем отношении к нему.
Для меня это была потрясающая ситуация, потому что я стала у нее спрашивать: она правда думает, что мужчина может абсолютно все, включая, условно, остановить движение звезд в небе? Потому что то, как она о нем рассказывает, звучит именно так: по ее внутреннему ощущению он должен быть всемогущим, практически Господь Бог. Это даже не идеализация, это какие-то совершенно нереалистичные ожидания к мужской фигуре. В ее представлении мужская фигура бывает двух сортов: ничтожество и боги. И при этом она сама — страдательная сторона: она ищет принца, встречает принца, и принц такой всемогущий. Если она получает от него то, что нужно, то все прекрасно. А если не получает, он автоматически превращается в «козла». То есть «козел» — это один и тот же человек, просто в зависимости от того, есть у него то, что ей нужно, или нет. А он при этом даже не понимает, когда он «козел».
В ее логике «не дали» означает «не любят», а не «не могут» или «нет ресурса». Ей сложно допустить, что причина может быть не в отвержении. И выбора у него в этом месте нет совсем: он либо всемогущий и обязан, либо он негодяй. Я ей говорю, что мне странно слышать рассказ о живом человеке как о небесном божестве, о существе всемогущем. Когда она говорит: «Он для меня что-то не делает просто потому, что не хочет, а в то же время он может», — тогда она чувствует себя отвергнутой и униженной. А в моем представлении, если бы он был Бог, то, наверное, сделал бы. А если не делает, то, может быть, потому что не может. Вероятность же есть такая, что он не всемогущий, что есть вещи, которые он сделать не может.
Для нее это оказалось совершенно неожиданной мыслью. Она была потрясена тем, что вообще возможно, чтобы мужчина чего-то не мог. И должна вам сказать, девушки и юноши, я не впервые сталкиваюсь с таким: в нашей культуре это какая-то очень обыденная вещь, внедренная в головы некритично. Когда я работала с созависимыми, там любой муж описывался очень похоже: любой муж должен был уметь все. Женщины там были в основном простые, поэтому ожидания звучали так: он должен уметь делать электропроводку, ставить розетки, чинить газовую колонку, чинить водопровод и канализацию, копать огород, выращивать урожай, самостоятельно чинить машину, делать ремонт, перекрывать крышу, копать колодец. Мне рассказывали про такие ожидания, что это не к одному мужчине, а к целому набору ремесленников и специалистов в одном лице. Почему-то в одном лице.
И при этом он еще должен быть кем-то вроде эстетического хирурга, желательно иметь лучшее образование, одновременно иметь бизнес, зарабатывать миллионы и так далее. И при этом быть нежным, ласковым, заботливым, внимательным, приносить кофе в постель, быть внимательным отцом, который забирает из садика, делает уроки со старшим ребенком. То есть «все решил», «все умеет», «все обеспечивает». Это на самом деле очень фальшивая вещь, но она странным образом лежит в головах и постоянно предъявляется мужчинам.
Я про это знаю много, потому что все время работала с женщинами. Подозреваю, что у мужчин тоже есть свои ожидания, хотя кое-что я про это знаю. Я рассказывала вам про клиентку, от которой родители ожидали, что она будет одновременно прекрасная, как модель, одновременно бизнес-леди, одновременно заботливая мать, одновременно хозяйка, которая консервирует овощи — помните, как я рассказывала. То есть тоже «все решила» и все в одном флаконе.
И вот у меня возникают клиенты, которые приходят с такими требованиями к мужчине. Мне всегда интересно, как они себя оценивают рядом с таким мужчиной: им вроде уже ничего не остается, кроме как принимать, а они себя как видят в этой картине? Женщина, которая ориентирована на принцип «козлов», с одной стороны — принц, с другой — козел, сама тоже принцесса, достойная всего самого лучшего. При этом это тот самый вариант, когда «он должен», а она, например, сразу предупреждает: «Я не готовлю». То есть она тоже принцесса, но не готовит.
Если смотреть, о чем это, то мы сначала сталкиваемся с нарушением базовой безопасности. Потому что чтобы предполагать, что мужчина способен на все то, что я описала, мужчину надо вообще не рассматривать как конкретного человека. Это без знакомства с конкретным представителем вида. Да, она может знать, как его зовут, фамилию тоже читала, когда расписывалась в книге регистрации гражданского состояния. Но помимо этого она, как правило, о нем ничего не знает. Потому что все, что она о нем «знает», — это мечты и грезы, которые никто никогда не проверял ни на реалистичность, ни на фантастичность. Он «должен быть». Она посмотрела и поняла: «Это он». Все.
Я, например, на мужа посмотрела и обнаружила, что у него в общежитии есть плоскогубцы. У него есть чемоданчик, а в чемоданчике плоскогубцы, отвертки, паяльник. Я поняла: надо брать. Он, правда, может починить розетку и кран, может поменять. Другое дело, что это гораздо быстрее и надежнее сделает техник Еревенин, но тем не менее. Мои предположения, что он это умеет, подтвердились сначала тем, что у него был паяльник, отвертка и плоскогубцы — такой «смертельный набор» в сумочке. Я это заценила. Я к нему ходила утюг починять, потому что у меня отвертки не было. Я бы сама починила, если бы отвертка была, но ее не было.
То есть проверка грез — это про безопасность, про знакомство, про преконтакт, про проверку наших предположений. И если это не простроено, то дальше человек легко попадает в ситуацию, где другой становится «практически Богом», и тогда отказ автоматически читается как «не хочет», а значит «отверг», а значит «сволочь». А ведь может быть, он просто не может. Бывает же такое, что он что-то не может.
В той истории это была неожиданная мысль. Клиентка некоторое время ее обдумывала. И впервые за долгие годы их отношений, когда он ей отказал, она смогла предположить, что это не потому, что он сволочь и ее отверг, а потому что он реально, наверное, не может. Потому что раньше, когда мог, бывало делал, а бывало не делал, а значит, в этот раз, видимо, не может. И тогда дело ограничилось тем, что она поплакала бессильно, а он ее пожалел. Обычный сценарий с отвержением и озлоблением не состоялся, разыграно это не было. Получился другой вариант, и в этом месте была восстановлена свобода действий.
