В начале мы зацепили тему «френдзи первого или второго рода», но быстро стало понятно, что у меня нет точного знания, что именно имеется в виду и как это устроено, хотя где-то всплывает ассоциация, что «в Германии что-то такое есть». В целом можно придумать много вариантов, но без опоры на точные определения это будет гадание, поэтому я от этого отхожу.
Дальше я возвращаюсь к тому, о чём мы уже говорили: к интроекции и проекции. Про интроекцию я, по сути, уже рассказывала: это про свои чувства, которые не могут быть приняты, потому что они «запретные». Например, это может быть связано с темой сексуальности, с тем, что «нельзя», «стыдно», «плохая девочка» и так далее. И вот проекция возникает на базе имеющейся интроекции: интроект запрещает осознавание и присвоение своих собственных переживаний, и тогда то, что не может быть признано как «моё», проецируется наружу и приписывается другим людям.
Следующий механизм — слияние. Слияние является вполне здоровым механизмом, если мы говорим о грудном младенце. У младенца нет необходимости «объективно пережёвывать пищу», потому что он потребляет жидкую пищу, которую можно сразу проглотить и немедленно ассимилировать как материал для строительства организма. Для младенца слияние — нормальный способ построения взаимоотношений со средой.
По мере прорезывания зубов ребёнок переходит к «дентальной» стадии: он учится откусывать, потом учится жевать. И это становится способом обращения со всеми объектами мира. Ребёнок тянет всё в рот, пробует на зуб, кусает — это нормальная здоровая реакция. Проблемы начинаются тогда, когда кусание и жевание ребёнку запрещают или когда у него не возникает необходимости в этом навыке. Бывают очень нежные и заботливые родители, которые долго протирают пищу до полужидкого состояния «чтобы ребёнок не подавился». Тогда необходимость в кусании и жевании не возникает, и вырастают «ленивые едоки»: люди, которые потом и во взрослом возрасте пищу не жуют. Они даже не кусают — они сжимают зубами, отрывают и глотают непережёванное.
И интересно, что студенты, описывающие эксперименты Перлза, замечали: когда они стали наблюдать за тем, как едят, один студент пишет, что он обнаружил, что со знаниями обращается точно так же. Он не пытается «разжёвывать», он «обрывает кусками» и глотает неразжёванным. Перлз говорит, что важнейшее ощущение, определяющее качество взаимодействия со средой, — это чувство отвращения. Прежде чем начинать потреблять пищу, хорошо бы решить, насколько она привлекательна: вызывает ли она желание её съесть или вызывает отвращение. И точно так же любая «умственная пища» должна быть исследована на предмет привлекательности для себя и отвергнута с отвращением, если она «невдобоварима».
Очень многие вещи, с которыми мы сталкиваемся в работе с клиентами, связаны с подавленным отвращением. Например, при работе с клиентами с паническими атаками я часто встречала историю насильственного кормления в детстве. Причём если человека насильно кормят, то вызывать рвоту ему тоже запрещают, потому что кормят «исключительно полезной пищей» и «заботятся» таким образом. И часто мои клиенты с паническими атаками — это люди «без отвращения»: они не способны отвергать, готовы проглатывать всё, что им дают, не способны любой предложенный объект хотя бы рассмотреть, прежде чем принять.
И здесь я специально делаю паузу и как бы иронизирую над позицией «я же умная, я же замечательная, я же высокопрофессиональный психотерапевт, и, конечно, каждое моё суждение правильное». На самом деле очень важно сохранять здравый смысл и любую интерпретацию, любое суждение по поводу того, что говорит клиент, подвергать проверке. Потому что у клиента часто нет отвращения, реакция отвращения подавлена, и тогда отсутствует возможность «прикладывать к себе» мои слова, сравнивать их со своим опытом. Клиент может автоматически соглашаться.
Если я сталкиваюсь с отсутствием отвращения у клиента, это видно даже по бытовым вещам. Например, клиентка говорит: «Да я вообще могу есть всё, что угодно. Я вегетарианка уже 8 лет, и мне совершенно всё равно, какая еда на вкус». Меня это настораживает. Я, конечно, не вегетарианка, но мне не всё равно, какая еда на вкус, и есть много еды, которую я есть не буду, какой бы полезной она ни считалась. Такая клиентка готова принять от меня всё, что угодно. Поэтому любое моё заявление важно проверять на соответствие её собственному ощущению. Я что-то сказала — и спрашиваю: «Как ты думаешь, это правильно?» Она отвечает: «Ну раз вы сказали, значит правильно». И я на это реагирую жёстко: «Ты что, с ума сошла? Как это может быть правильно, потому что я это сказала? Я у тебя спрашиваю, правильно ли я сказала. Специалист по твоим проблемам — это ты. Как ты это чувствуешь? Это похоже на то, что с тобой происходит?» И дальше она учится проверять: похоже или не похоже, про неё или не про неё, правда это для неё или нет.
Отсутствие отвращения к пище — это про отсутствие чувствительности к себе, про подавленную чувствительность. И когда чувствительность к самому себе подавлена, основной задачей психотерапии становится восстановление этой чувствительности. Это возможно только через постоянное осознавание клиентом самого себя, постоянное прислушивание к себе. Что бы я ни сказала и что бы клиент ни сделал, должна быть пауза, чтобы он мог «приложить это к себе» и разобраться в ощущениях: это про него или нет. Другого способа восстановить чувствительность нет.
Мы затронули и противоположную ситуацию: когда человеку «всё отвратительно». Я говорю, что лично в работе с таким вариантом почти не сталкивалась, но могу подумать. Вспоминаю одного знакомого: он демонстративно заявляет в любой компании, что он это не ест, это тоже не ест, это «фу», может прийти со своей котлетой, ходить за хозяевами, комментировать. Это вызывает много агрессии у окружающих. И я предполагаю, что такое тотальное отвержение внешнего часто связано с отвержением чего-то внутри себя: какие-то запретные, осуждаемые, отвергаемые части, которые не интегрированы. Любое сильное отвержение чего-то снаружи в первую очередь может быть отвержением чего-то внутри.
Дальше я привожу семейный пример. У моего мужа есть двоюродные сёстры, дочери тётки мужа. Они никогда не едят за пределами дома. За пределами дома они даже не пьют чай. Причём это устроено так, что если тебя заранее не предупредили и ты специально не следишь, ты можешь вообще не заметить, что они ничего не взяли в рот. Виноград берут, кладут рядом, отщипывают ягодки — гроздь постепенно становится пустоватой, но ягоды оказываются рядом на столе. Чай: кладут сахар, размешивают, берут чашку в руку, ставят обратно — уровень чая не снижается. Накладывают на тарелку, размазывают, но вилка ни разу не доходит до рта. Я сама долго этого не замечала, пока мне об этом не сказала родственница, а потом я уже видела это много раз: и когда они приходили в гости, и дважды на поминках — сначала когда хоронили свекровь, потом свёкра. Там были все перемены блюд, как положено: первое, второе, булочки, и так далее — и всё равно ни куска, никогда.
Я не до конца понимаю, как это устроено, но могу сказать, что их мать была необыкновенно деспотичной женщиной. Обе дочери не имели возможности устроить свою жизнь: как только какая-нибудь из них пыталась выйти замуж, мать немедленно «заболевала неизлечимой болезнью», и дочери должны были сидеть около неё, пока мужчина не исчезал с горизонта. Потом мать «вздыхала» довольно быстро. Сыновья ушли из дома сразу: оба женились после армии, и мать посещали очень редко. Дочери тоже пытались уезжать, но им не повезло: у них был повторяющийся опыт ухаживания за матерью, когда она в очередной раз «смертельно заболевала». Они бросали учёбу, бросали работу в другом городе, в другой стране, приезжали и ухаживали. Я думаю, что такие вещи могут быть связаны с большим количеством внутренних проблем, но в каждом конкретном случае нужно разбираться индивидуально, потому что мало ли как именно это устроено у конкретного человека.
Мы возвращаемся к теме запретов и к тому, что личные запреты — очень мощное родительское оружие по отношению к детям. Насильственное кормление — тоже мощное оружие. Вообще всё, что выстроено вокруг еды, — очень сильное оружие, потому что еда связана с выживанием, это «летально» в самом прямом смысле. Это вызывает очень сильные чувства, формирует важные отношения и серьёзные внутренние конструкции.
Я рассказываю про клиентку, которая насильно кормит дочь «полезной пищей». Она не очень понимает, что полезно, ориентируется на интернет, на «полезность», на брокколи. И у меня возникают вопросы, потому что я знаю человека, который учился в военном училище и несколько лет питался только хлебом с маслом и сладким чаем, отвергая всё остальное. В военном училище столовая, много курсантов, которые «знают, как надо», давление сильное, но он всё равно стоял на своём сопротивлении. Такие истории показывают, насколько еда может становиться полем борьбы и власти.
Когда ребёнок дома «исполняет маме номера» на тему еды, он может обретать над ней власть. А власть — важная тема: попытки контролировать мир для человека значимы. Перлз говорит о потребностях: человек пытается удовлетворять потребности теми способами, которыми он владеет. Если вокруг какой-то потребности много напряжения и есть очень ригидные способы её удовлетворения, мы и наблюдаем такие картины. Если власть у ребёнка есть только в том месте, где он отвергает еду, это становится прочным способом заставить мир вертеться в нужную сторону.
Но для этого мама должна быть сильно фиксирована на идее «ребёнка надо накормить». Если мама не фиксирована, она пожимает плечами и говорит: «Не хочешь — не надо». Я привожу пример: моя дочь так и делает — говорит, что в холодильнике что-то есть. И ребёнок идёт и ест то, что хочет. Я рассказываю про подростка, который может съесть пачку творога одномоментно: насыпать изюм, добавить сахар, варенье, сметану — что есть, то и добавит — и спокойно съесть 200 грамм, не моргнув. Я сама не очень понимаю, как люди едят творог, хотя признаю, что есть разновидности, которые я тоже согласна есть, например зернистый, подсоленный, «в чём-то плавает».
Смысл в том, что если «мамаша вообще ничем не озабочена», то у ребёнка в этом месте нет власти. А если мама озабочена, то отвергая еду или выбирая только определённую, ребёнок получает власть над ней. Это становится способом управления «Вселенной»: кто тут главнее — он или она. Не все дети так борются с мамой, потому что не все мамы ведут военные действия. Внутри семей отношения могут строиться вокруг разного: вокруг того, кто победил и кто проиграл; кто виноват и кто прав; кто умный и кто дурак. Способов много, здоровых среди них меньше, чем тех, которые мы обычно наблюдаем.
Здоровые отношения тоже возможны: они могут быть построены вокруг любви, близости, заботы, уважения друг к другу, уважения к интересам, живой заинтересованности в другом человеке — без стремления заставить его делать «правильно», «полезно», «как нужно». Это не значит, что там нет ничего болезненного, но там не обязательно всё крутится вокруг контроля, победы и обвинений. Чтобы ребёнку было жизненно важно победить и контролировать, он должен жить в семье, где это действительно важно: кто кого контролирует, кто самый главный.
Возвращаясь к тому, где мы остановились: это было про слияние и отвращение. Перлз в своей книге много говорит про слияние с интроектом, и на мой взгляд это про неосознавание себя, про ограничение себя только тем, что содержит интроект, и игнорирование той части, которая не укладывается в этот интроект.
И здесь я перехожу к культурной вещи — к тому, как люди учатся говорить о себе так, будто их жизнь им не принадлежит. Это видно даже в языке: в безличных предложениях или в предложениях, где «я» становится второстепенным членом, где не я являюсь подлежащим. Нас этому долго учат. Дети всё время «якают»: «я хочу», «я буду», «я не буду», «я видел», «я придумал», «я пойду». А вокруг взрослые, которые знают, как «правильно и вежливо». Приходишь в детский сад, и воспитательница в первый же день говорит: «Я — последняя буква в алфавите. Нечего тут якать. Делай, как тебе сказано». И дальше человек превращается в пассивный объект влияния среды.
Потом взрослый человек так и описывает свою жизнь — как будто она ему не принадлежит. Он говорит о себе так, будто он не автор своей жизни. Он реактивен, а не проактивен: с ним всё случается. В таком случае мы говорим, что у него внешний локус контроля. Он не «разозлился» — его «кто-то разозлил» или «что-то разозлило». Он не «расстроился» — его «кто-то огорчил» или «что-то огорчило». Он всё время оказывается объектом внешних воздействий.
Самым интересным для меня в гештальт-программе с самого начала было то, что люди в гештальте в первую очередь учатся говорить о своих переживаниях с помощью существительных. Если до этого они могли злиться, огорчаться, расстраиваться, завидовать, то, приходя в гештальт, они начинают «испытывать гнев», «испытывать тревогу», «испытывать зависть». И ещё появляется формулировка «испытываю желание тебя поддержать».
Когда я первый раз услышала «желание тебя поддержать», со мной случилось такое внутреннее недоумение, потому что я правда не понимаю, что это означает. Как вы слушаете? «Я испытываю желание» — как будто это некая отдельная сущность. «Я испытываю желание, отдельная сущность, тебя поддержать». Это про что? Про желание? Как можно человека поддержать, как ты это представляешь? Я иногда начинаю думать буквально: за какое место я его держать должна. Если история человека меня тронула, я впечатлилась, то, наверное, мне тебя жалко или я тебе сочувствую, и мне хочется тебе как-то помочь. Тогда это можно выразить осмысленно и конкретно: «Что я могу для тебя сделать прямо сейчас? Хочешь, я тебя обниму? Хочешь, я тебе конфетку дам? Хочешь, я тебе шарфик дам — завернись в мой тёплый шарфик?» Вот это для меня понятно: я хочу что-то сделать прямо сейчас. А «я испытываю желание тебя поддержать» — в таком виде для меня звучит странно.
У Перлза, кстати, в этой книжке про глаголы много написано, особенно в разделе про слияние. И там же — про возвращение собственной жизни обратно клиенту: про присвоение своей жизни, про возврат активной роли. Потому что когда с человеком «всё случается», он приходит, садится поудобнее и говорит: «Ну что, лечите меня». А потом через некоторое время говорит: «Что-то вы меня плохо лечите. Я тут сижу, а мне всё ещё не легче».
Дальше там появляется ретрофлексия. Про ретрофлексию, наверное, стоит сказать подробнее: если невозможно внести агрессию в среду, чтобы как-то её изменить, то агрессия останавливается и возвращается к себе. Тогда человек начинает обвинять себя, наказывать себя и делать с собой всякое разное, потому что никак невозможно сделать это с тем человеком, кому это на самом деле адресовано. И вообще важно помнить: все эти способы организации контакта хороши в нужное время и в нужном месте. Они становятся «нехороши» тогда, когда препятствуют нормальной жизни, когда они стереотипны, когда осуществляются без выбора, в обязательном порядке во всех ситуациях, когда отсутствует гибкость. Бывает и так, что ретрофлексов «подкручено» много подряд, один к одному.
Когда мне тренеры на группах рассказывали про творческое приспособление, я часто слышала это так, что мне становилось нехорошо. Я прочитала Перлза, и мне кажется, он говорит не то, что мне рассказывали тренеры. Я читала, и у меня не возникло возражений: я согласна по всем пунктам. И про творческое приспособление там, на мой взгляд, написано хорошо. Там нигде не написано «доведи клиента до истерики и скажи ему: побудь с этим». Нигде не написано. Я, конечно, не помню дословно, что в книге «Гештальт-подход и свидетель терапии», я читала её очень давно, больше пятнадцати лет назад, и я перечитаю. Но я не помню, чтобы там было что-то в духе «разобрать клиента на части и оставить».
Про творческое приспособление там, на мой взгляд, примерно следующее. Когда клиент с вашей помощью (у них там студентка) получает возможность осознавания себя и своих переживаний в полноте, это означает, что осознаются ощущения, мышечные зажимы, связанные с ними травматические воспоминания и интроекты. Восстанавливается способность осознавать собственные потребности, препятствия к этим потребностям во внешней среде, чувства по этому поводу, регулирующие интроектные способы поведения, нарушения на границе контакта. Когда всё это осознаётся и становится представленным клиенту, у него появляется возможность выбора. Вот это и есть творческое приспособление: возвращение способности осознавать переживание в полноте и затем возможность выбора — ведущей потребности в ситуации и способа её удовлетворения. Всё. Это не про то, чтобы разобрать клиента на мелкие составляющие, а потом сказать: «Побудь с этим».
Важно понимать, что тревога, которая поднимается в клиенте, когда вы фрустрируете его привычный способ поведения и привычный способ организации контакта, препятствует творческому приспособлению. Чем выше уровень тревоги, тем выше стереотипность действий. Чем выше тревога, тем стереотипнее действия. Поэтому идея «усиливать» переживание — это то, что имеет смысл только в вашем присутствии и только когда вы примерно понимаете, куда это движется и что вы будете с этим делать. А если вы не понимаете, куда это движется и что будете делать, то не надо ничего усиливать. Пусть ходят неусиленные, целые.
Это уже от меня: гнойная хирургия — не то, чем занимаются во время психотерапии. Гнойная хирургия — это хирургическое отделение и общий наркоз. А психотерапия больше похожа на лечебную физкультуру. На ЛФК никто не требует от человека после инфаркта сразу поднять штангу 140 килограммов. Ему предлагают нагрузку по силам, с постепенным увеличением, с тренировкой. В психотерапии то же самое: мы не совершаем подвигов, не достигаем рекордов, не выступаем на Олимпийских играх. Это уже не про Перлза, это про меня.
Дальше в тексте у меня было: целью консультирования является скорее поддержка самого себя, чем поддержка окружающей среды; поддержание контакта с собственным чувством и сенсорным центром; скорее самоактуализация, чем актуализация своего мысленного образа.
То, что я о себе знаю и думаю, конечно, важно. И иметь цельную, собранную идентичность полезно и хорошо. Потому что если у меня нет цельной идентичности, если я не имею представления о том, кто я, это не очень хорошо. Но помимо светлого образа «я», с которым мы живём, важно иметь возможность соприкасаться с некоторым подлинным внутренним «я» без критики и ограничений. Потому что я, конечно, женщина приличная, честная и добродетельная. И если в этом месте не стоит запятая и слово «но», то те вещи, которые отсутствуют в моём представлении о себе, начинают жить собственной жизнью.
И тогда, например, юбку в ветреный день я надеваю не по погоде, и всё время со мной случаются какие-то странные происшествия, неожиданно для меня. Такое бывает. Поэтому, имея дело с сознательным образом себя, важно иметь возможность осознавать и другие, альтернативные вещи, которые находятся как бы за гранью того, что я осознаю с радостью. В этом месте важно давать возможность существованию того, что отвергается имеющимися императивными интроектами. Помимо того, что я женщина добродетельная, можно допускать, что есть во мне какие-то сильно блядские аспекты. Куда денешься, жизнь так устроена. Это такие разрешающие вещи. И за это важно брать на себя ответственность, если хочешь брать на себя ответственность.
И ещё про поддержку самого себя. Для меня, когда речь идёт о поддержке самого себя, это скорее про поиск возможностей поддержки в окружающей среде. Потому что самого себя поддерживать каждый день невозможно. Это только барон Мюнхгаузен, я помню, мог сам себя вытаскивать. Вот. На этом, кажется, всё.
