Про внимание и произвольность важно понимать так: произвольность почти всегда связана с сопротивлением. Соответственно, произвольные действия выполняются на более низком уровне энергии, чем действия, которые делаются из чистого интереса. Когда есть интерес, энергия высокая, вовлеченность естественная, и многое делается как будто само собой. Когда интереса нет или он слабый, приходится «тащить» себя усилием, и это ощущается как преодоление.
Вот пример. Чтобы начать читать книгу «Практику по гештальттерапии», мне пришлось преодолеть серьезное сопротивление. Я долго мучилась, играла в компьютерные игрушки, потом сделала героическое усилие: полезла в поиск, нашла, скачала, открыла файл внизу и… продолжила играть, собираясь с силами, чтобы наконец начать читать Ферза. Когда я все-таки начала читать, какое-то время я постоянно отвлекалась. То вспоминала, что неплохо бы съесть яблочко, то думала, что надо налить себе чаю, то хотелось покурить, то возникали мысли про конфеты к чаю в шкафу. А потом через некоторое время я обнаружила, что читаю сосредоточенно и почти не отвлекаюсь, потому что мне стало очень интересно. Я читала как раз про сопротивление, возбуждение и интерес, и это было ровно оно. Дальше я читала без усилия довольно долго, примерно часа полтора. Интерес был настолько сильным, что все остальные потребности с необыкновенной легкостью ушли в фон: не хотелось ни чаю, ни яблочка, ни покурить, ни повязать. Меня раздражали звуки возни в соседних комнатах, но мне даже было жалко встать и закрыть дверь от телевизора. Это как раз про наличие интереса.
Когда есть отчетливая потребность, она становится фигурой, и, как я понимаю, эта фигура маркирована интересом. Тогда все остальное становится фоном, и этот фон достаточно легко игнорируется. Но через какое-то время начала формироваться другая фигура, фигура другой потребности. Я читала часа полтора, и постепенно стало появляться другое: я устала. Я устала сидеть, у меня не очень удобный стол, неудобно читать с экрана, устали глаза. И снова потребовалось прикладывать произвольное усилие, чтобы продолжать чтение. Мысли стали уплывать, фигура снова начала колебаться, из фона стали появляться другие фигуры. И если принять во внимание, что я как раз читала об этом и в этот момент читала про осознанность у Ферза, то дальше я перешла к выполнению упражнения: некоторое время поосознавалась, выделила потребность и ушла на кухню греть суп.
Это про колебания фигуры и фона и про возможность выполнять деятельность с высокой степенью вовлеченности и на высокой энергии, если она соответствует центральной потребности. Тогда становится понятнее, что это дает нам в психотерапии. Мы уже говорили, что 90% клиентов приходят не для того, чтобы справляться со своими проблемами, а для того, чтобы стать большими профессионалами в своих проблемах. Я с этим согласна и даже думаю, что 90% — это еще мягко сказано: по ощущениям, 100% клиентов приходят за тем, чтобы переживать свои проблемы более профессионально.
Недавняя клиентка пришла с очень отчетливым запросом: чтобы я каким-то образом изменила ее прошлое, чтобы оно ей больше нравилось. Конечно, она сформулировала это иначе, это моя формулировка, но по сути было так. У нее тяжелое травматическое прошлое, и она настаивает, что ее потребности, которые она описывает, должны удовлетворяться именно так, как она это описывает. А чтобы это не доставляло ей таких страданий, было бы прекрасно «разобраться с травмами прошлой жизни». То есть запрос звучит так: давайте вернемся в прошлое, там все изменим, и тогда это будет переживаться радикально по-другому. При этом, на мой взгляд, потребности, которые она описывает, не очень жизненные и реалистичные. И способ удовлетворения, который она для себя избрала, не просто нежизненный, он какой-то изуверский. Но идея такая: и потребности хороши, и способ «хорош», только надо переписать прошлое, чтобы все это стало переноситься легче.
И вот тут упражнения на осознание хороши тем, что они начинаются с телесных осознаний, с осознания ощущений. Это правда та часть, которую мы игнорируем сильнее всего. Практика осознавания тела и телесных ощущений позволяет выйти из непрерывного фантазирования и вернуться в реальность, потому что внутренняя жизнь переполнена фантазиями. У Перлза это называется промежуточная зона или зона магии, по сути зона фантазий. Мы непрерывно пребываем в соображениях, предположениях, планах и очень слабо присутствуем в настоящем. У Пратчетта по этому поводу сказано: мы слабо укоренены в реальности, но остальные люди там просто отсутствуют. Это правда: остальные люди там просто отсутствуют. Поэтому опора на телесное осознавание возвращает человека самому себе, и поэтому гештальтисты предлагают так много упражнений на телесность.
Дальше в этой книжке мне очень понравилось, как Перлз говорит: осознавая телесные напряжения, ни в коей мере не пытайтесь их изменить. Если вы нашли в себе телесное напряжение, не надо усиленно расслаблять это место. Потому что каждый раз, когда вы пытаетесь сознательно и произвольно расслабить напряженное место, вы усиливаете сопротивление, которое расположено в этом месте. Поэтому позвольте напряжению оставаться там, где оно есть. Если вы просто будете осознавать наличие напряжения, через какое-то время вас может ждать бонус: за этим напряжением могут всплыть чувства и воспоминания, относящиеся к вытесненной ситуации, когда вы приобрели это напряжение. Или может прийти понимание, о какой вытесненной потребности говорит это напряжение в теле. Я читала это с таким удовольствием, что не могла оторваться: это было прекрасно.
Перлз дальше говорит, что вся наша внутренняя жизнь наполнена разнообразными идеями, и все эти идеи — способы, которыми мы взаимодействуем с ситуацией, со средой, с реальностью. То есть это способы построения контакта. Мне не нравится формулировка «нарушение контакта», я предпочитаю говорить именно так: способ построения контакта, то есть как устроено взаимодействие со средой. Начинает Перлз с интроекции, и я согласна, что интроекции — первичный способ построения контакта. Потому что жизнь любого человека начинается с вмешательства в его жизнь со стороны других людей. Проекции и интроекции — первичные механизмы построения контакта.
Когда ребенок голоден и кричит, все, что он может сделать для удовлетворения потребности, — кричать, злиться, кричать и ждать, пока придут и накормят эти «злые люди». Потом приходят какие-то «добрые люди», кормят его, и жизнь становится хорошей. И то, что ему дают еду, которую он может съесть, — это первый опыт принятия внутрь, интроицирования. Дальше этот опыт развивается: ребенку сообщают массу идей, учат массе всего, и все это попадает внутрь посредством интроицирования.
Что по этому поводу говорит Перлз? Он пишет, что когда начинает предлагать упражнения студентам, студенты сразу попрекают его тем, что он грубый и неделикатный, и, например, говорит о том, как прекрасна агрессия. А им кажется, что агрессия — это отвратительно. И он долго объясняет, что агрессия — не плохое слово, а вполне хорошее, потому что невозможно съесть яблоко, не будучи к нему агрессивным. Любое потребление связано с кусанием, откусыванием, разжевыванием, глотанием. Только агрессивно измельчив объект, можно его усвоить. Поэтому все, что попадает внутрь в виде идей интроицированным способом, должно быть раздроблено, измельчено, переварено и ассимилировано, то есть встроено во внутреннюю структуру за счет агрессии к объекту — интеллектуальному, к посланию, к нормативному посланию.
Например: «хорошие мальчики не писают в штаны, хорошие мальчики писают в горшок». Это ценное послание, которое можно принять целиком и безоговорочно, а можно рассмотреть применительно к разным ситуациям жизни. Например, когда горшок далеко или его нет. Насколько плохо писать в штаны в таком случае? Или можно писать не в штаны и не в горшок, а под кустик — это творческое приспособление к ситуации, когда горшок недоступен. То есть необходимость некоторой агрессии для исследования того, что должно стать внутренним, — необходима.
В нашем внутреннем мире огромное количество неразжеванных и непереваренных интроектов, и это нормально, мы все так устроены. Другое дело, что интроекты бывают разной степени вредоносности и требуют от нас вещей, которые мы готовы или не готовы делать, с разной силой сопротивления. И когда мы имеем дело с клиентами, необходимость обнаружения вредоносных интроектов, на мой взгляд, одна из самых важных. Потому что разнообразные проекции у невротика, как правило, возникают на базе каких-нибудь особо жестоких интроектов.
Например, я приводила пример про сексуально неудовлетворенную женщину, которая никаких сексуальных желаний не испытывает, потому что она девушка приличная, а не какая-нибудь там. Зато мужчины глазеют на нее с сексуальным интересом и норовят сказать ей гадость. Безусловно, ее собственное сексуальное возбуждение проецируется наружу. Я не утверждаю, что мужчины не могли на нее смотреть, могли, но значимость этого события обеспечивается ее собственным вытесненным сексуальным возбуждением. А чтобы так сильно вытеснять собственное возбуждение, сначала нужен интроект: «приличные женщины ничего такого испытывать не должны», «приличные женщины встречными мужчинами сексуально не интересуются». Сначала есть интроект, причем довольно жесткий и бесчеловечный, а уже дальше возбуждение реализуется в виде проекции. Поэтому разбираться с интроектами мне кажется важным и заманчивым.
Очень значительную часть моральных интроектов мы приобретаем в раннем детстве, когда не способны отнестись к ним критически. И дальше живем с ними, никогда их не пересматриваем, живем во вселенной, где они как законы мироздания. Например, клиентка рассказывает, что однажды отправилась учиться рисовать. Ей хотелось научиться рисовать маслом. Карандашом она рисует неплохо, она инженер-строитель, при поступлении в вуз они сдавали рисунок на архитектурный, и она умела рисовать карандашом. И вот, будучи взрослым человеком, она пошла на курсы, стала рисовать натюрморт, ей очень нравилось, преподавательница ее хвалила.
Я на этом месте оживилась, потому что клиентка вообще очень лишенная жизненности, безжизненная, с очень низкой энергией. Она не смотрит в глаза, смотрит все время вдаль, вот у меня плечо — она смотрит куда-то туда. Привлечь ее внимание так, чтобы она посмотрела мне в глаза, удается буквально на секунды. Она не психотик, у нее все хорошо, она нормально функционирует, но при этом она как будто безжизненная. И вот я оживилась и спрашиваю, что дальше. Она говорит: однажды я перепутала бутылки. Мне надо было растворителем смыть на картине штрих, который мне не понравился, но я перепутала и вместо растворителя налила воду и начала смывать водой. Испортила картинку, очень расстроилась и больше никогда не хотела рисовать. Я просто упала в ступор.
Для меня это про интроект. Мой интроект устроен так: если ты один раз попробовала и у тебя не получилось, это означает, что надо попробовать еще раз. Вопрос закрыт. Один раз получилось плохо — значит, в следующий раз надо сделать так, чтобы получилось хорошо. Если я сделала плохо, я могу учесть ошибки и в следующий раз сделать хорошо. Если снова плохо — делаем еще раз. Делаем до тех пор, учитывая опыт, пока получится хорошо, либо пока не расхочется. Есть момент, когда я хочу, чтобы это было закончено, и тогда я прикладываю усилия. Если все равно не получается, я могу отложить, а в какой-то момент даже решить, что это не мое. Но в целом я склонна заканчивать и учитывать опыт безуспешных попыток. И я была изумлена, что попытка, оказывается, может быть только одна.
Я спрашиваю ее: почему нельзя было переделать, нарисовать другую картинку? Она говорит: все, мне расхотелось. Я спрашиваю: почему расхотелось? Она отвечает: ну у меня же не получилось. Я говорю: ну и что? Она: ну я же испортила. Я: ну и что, это можно поправить, можно нарисовать заново. Я некоторое время задаю эти вопросы, потому что правда не понимаю, как это у нее устроено. И наконец в какой-то момент она замирает, сосредотачивается, поднимает на меня глаза и говорит: «Ну да, действительно, а почему только одна попытка?» То есть это какой-то интроект, с которым она прожила всю жизнь: попытка может быть только одна. Если она успешна — прекрасно, если безуспешна — значит, это должно быть оставлено, независимо от того, хочется, не хочется, интересно, неинтересно. Для нее самой это оказалось странным: почему только одна попытка, ведь можно попробовать еще раз.
На мой взгляд, именно поэтому ревизия интроектов настолько перспективна. Ревизия интроектов — это про разжевывание, про агрессивное рассмотрение, про разрушение интроекта, про разделение его на составные части, про попытки повернуть его так и эдак, чтобы сделать приемлемым, удобным для себя, превратить во что-то, с чем мне удобно обращаться.
Работа с интроектами связана с очень сильными чувствами, потому что большинство интроектов приобретаются в раннем возрасте, а родители очень склонны воздействовать на детей через стыд и вину. Детей обвиняют и пристыживают, таким образом социализуют, вводят в общество. За любым интроектом стоит большое количество стыда, вины, обиды и удержанной агрессии, потому что дети вполне адекватно начинают взаимодействовать с объектами как раз с этой здоровой агрессивной тенденцией. Чтобы что-то получить, нужно быть достаточно настойчивым, упорным, требовать, взаимодействовать, манипулировать. А детей все время останавливают, рассказывая, как это нехорошо, неправильно и стыдно. И дети остаются с удержанным возбуждением, пристыженными, виноватыми и обиженными. Поэтому, когда мы работаем с интроектами, мы, как правило, встречаемся со всеми этими чувствами сразу.
Чтобы защититься от этих чувств, клиент довольно часто начинает обвинять нас, если он уже достаточно расслаблен: что мы говорим ерунду, что мы недостаточно умные, недостаточно моральные, недостаточно умелые, что мы плохо понимаем тонкие движения его души. И тут важно понимать, что степень продвинутости гештальтиста у клиента только ухудшает ваше положение. Чем более продвинут клиент, тем больше обвинений вы услышите.
Если к вам приходит «клиент с улицы», он ничего не знает о том, на что ему рассчитывать в кабинете психотерапевта. Он пришел за помощью, потому что понимает, что сам не справляется, а добрые люди посоветовали обратиться к вам, сказав, что вы можете помочь. Такой клиент склонен вам доверять, потому что вы профессионал.
А когда приходит продвинутый клиент из гештальт-среды, он уже знает, как «правильно» должно происходить. И самое главное: точно так же, как любой клиент с улицы, он не готов переживать болезненные чувства, которые возникают в ходе психотерапии. Но клиент с улицы хотя бы подозревает, что, наверное, так и должно быть. Да, это больно и мучительно, но он предполагает, что вы знаете, что делаете. Если вы еще способны одновременно фрустрировать и поддерживать, удерживать баланс, он готов это пережить.
А вот клиент из гештальт-среды часто точно знает, что вы должны были сделать совершенно по-другому — так, чтобы у него нигде и ни в коем разе не заболело. Он не готов переживать. Самое яркое выступление на эту тему я наблюдала у участников третьей ступени: они блестящие, самые продвинутые. И это, по сути, неизбежность нашей работы.
Потому что потребность и сопротивление идут рука об руку. У Фернца об этом так и сказано: любая потребность в освобождении от страдания обязательно сопровождается желанием не испытывать страдания в момент освобождения от него. Это действительно так. Запрос в стиле «давайте вы мне это ампутируете, желательно под наркозом, чтобы я проснулся и уже ничего не было» — очень часто встречающийся запрос.
И тут хочется спросить: как это вообще возможно? Мы же не про аппендицит, мы про проблемы, связанные с тем, что и как вы думаете, что и как вы чувствуете, что и как вы делаете. А это все происходит, когда вы в сознании. Как это может быть изменено в состоянии амнестезии? Человек смотрит на вас пронзительно и говорит: «Ты так непрофессионально себя ведешь». Это неизбежность нашей работы, и с этим, правда, мало что можно сделать.
Конечно, с физическим страданием идея наркоза выглядит понятнее. Например, удалить зуб — прекрасно удалить зуб под общим наркозом. Но дальше ты приходишь в сознание, а на месте зуба дырка, которая сильно болит. Я помню, как однажды очень удачно полечила зубы. Врач все уколола, принялась лечить, посмотрела заинтересованно и говорит: «А давайте я сразу все три сделаю». Поскольку она все уколола, я согласилась. Это были три зуба подряд — пятый, шестой, седьмой. Ничего ужасного не предполагалось: во всех зубах стояли пломбы, просто надо было поменять.
Я не лечу зубы без обезболивания, она уколола лидокаином, ультракаином форте, и дальше ковырялась там с наслаждением долгое время. Самое интересное, что все зубы были живые, не депульпированные: она просто рассверливала и меняла пломбы. Все было прекрасно, это было с утра перед работой, и дальше я поехала работать. Ультракаин форте — прекрасная вещь, держит часа четыре. Я приехала на работу, и где-то после часа, когда анестезия стала отходить, жизнь стала особенно прекрасна.
Сначала я побежала в ближайшую аптеку и купила себе нурофен. Съела четыре таблетки — и нет, это не помогло. Тогда я побежала во вторую аптеку и говорю девочке: «Нурофена четыре таблетки я уже съела, больше я не буду. Дайте мне еще что-нибудь другое, уколоть». Девочки спросили, что случилось. Я говорю: «Мне с утра три пломбы сделали». «А», — сказали девочки, — «диклофенак». И, кажется, я что-то уколола, после чего уже дожила до вечера. А дальше уже просто жила.
Это история о том, что анестезия действует только какое-то время. А дальше мы все равно вынуждены сталкиваться с некоторыми нарушениями внутренней среды. Неважно, что это за внутренняя среда: нарушение физической целостности или нарушение психической целостности. Потому что речь идет об одном и том же — о реакции на вмешательство. А вмешательство редко бывает радостным и приятным.
Во второй революционной группе юноша меня спросил, ходила ли я на психотерапию. Я честно сказала, что да, ходила, отходила 200 часов личной терапии. Он радостно спросил, понравилось ли мне ходить на психотерапию. Я сказала: нет, не понравилось. Он очень удивился: почему, ведь это такое прекрасное занятие. Я ответила, что зубы лечить я тоже «очень люблю», но тем не менее хожу. У меня есть доктор, у которого я больше 20 лет, я ее нежно люблю: прекрасная женщина, очень гуманная, очень хорошо все делает, сохраняет зубы. Прекрасный доктор, умница, красавица, я к ней очень тепло отношусь. Но чтобы это заставляло меня любить лечение зубов — нет, полюбить не удалось. То же самое с психотерапией.
Мы должны понимать, что любое вмешательство в человеческую жизнь, как правило, бывает исключительно болезненным. Поэтому очень хорошо не совершать никаких подвигов в этой области, не причинять людям никакой специальной пользы. Перлз об этом говорит развернуто и подробно: медленная работа по осознаванию сначала телесных ощущений не должна сопровождаться попытками это изменить. Дальнейшее осознавание, например, чувств тоже не должно сопровождаться попытками изменять эти чувства.
Довольно часто людям предлагают перестать что-нибудь чувствовать. Например, матери, которая после смерти ребенка рыдает безостановочно, родственники настойчиво говорят, что ей надо перестать плакать, потому что ребенок…
