Мы называем психологическое прошлое и психологическое будущее частью психологического поля в данный момент. Что имеется в виду? Мы действительно загружены нашим прошлым: у каждого есть история жизни, и в этой истории было всё, что сделало нас такими, какие мы есть. Параллельно у нас есть представление о будущем: ожидания, мечты, надежды, и это тоже играет свою роль. Но при этом то, что происходит с нами в данный момент времени, не определяется напрямую ни прошлым, ни будущим. Оно определяется тем, что есть сейчас.
Когда в гештальте говорят «живи здесь и сейчас», речь не о том, что «надо так делать», а о том, что важно осознавать происходящее. Всё равно то, что происходит сейчас, определяется возможностями, которые есть только сейчас. В каждый момент времени у нас нет ни прошлого, ни будущего: есть только этот момент, в котором есть какие-то возможности, которыми мы пользуемся, и есть какие-то потребности, которые мы можем осуществить прямо сейчас. Поэтому и говорится о необходимости осознавания настоящего момента.
В тексте это сформулировано очень точно: большинство психологов признаёт, что телеологическое выведение поведения из будущего недопустимо. Теория поля настаивает, что выведение поведения из прошлого не менее метафизично, поскольку прошлые события в данный момент уже не существуют и не могут сейчас действовать. Влияние прошлого на поведение может быть лишь косвенным. Прошлое психологическое поле — это один из источников настоящего поля, определяющего поведение.
Это не про ответственность в смысле «взять ответственность на себя сейчас». Это про возможность пользоваться тем, что есть. Потому что мы можем получить только то, чего мы хотим в данный момент: только это может быть реализовано, и только для этого можно искать возможности. Я очень часто в практике сталкиваюсь с людьми, которые настаивают на том, чтобы изменить прошлое. Они говорят: «У меня было такое несчастное детство, я хочу, чтобы было по-другому». И меня всегда занимает вопрос, где я возьму портативную машинку времени, чтобы вернуться в прошлое и изменить его. У меня нет портативной машинки времени. Всё, что можно сделать, можно сделать только сейчас, с теми возможностями, которые есть у клиента, вместе с его историей.
У клиента есть история, и он стал таким, какой он есть, потому что у него было такое прошлое. И нужно научиться жить с этим, с тем, что есть, выбирая то, что тебе нужно, из поля, которое предоставляет возможности. То же самое с будущим. Любые прекрасные картины будущего, которые я себе нарисую, не могут быть реализованы только потому, что будущее ещё не наступило. Есть настоящее, которое я могу изменять таким образом, чтобы получить необходимое. Я могу строить планы, могу что-то выстраивать, но я не могу сразу попасть в будущее. Всё, что я могу, — жить в настоящем.
А жить в настоящем — напряжённая вещь. Иметь дело с тем, что есть, вместо того, что могло бы быть. Могло бы быть прекрасное детство, но его не было. И хорошо бы вернуться и всё там изменить, но это невозможно. Или вот типичный запрос на психотерапию: приходит девушка и говорит: «Мама такая, такая, такая, я хочу, чтобы мама была другая». Я слабо понимаю, как я могу изменить маму, если я эту маму никогда в жизни не видела. И более того, даже если бы мама сюда пришла, что бы я с ней делала, чтобы изменить её так, чтобы она нравилась моей клиентке? Я ничего не могу с ней сделать, тем более если я её даже не видела. Всё, что возможно в этой ситуации, — каким-то образом изменить саму клиентку. Но для этого желательно, чтобы она знала, что она может измениться, вместо того чтобы мечтать о том, чтобы изменить каких-то других людей.
Это сложные взаимоотношения прошлого, настоящего и будущего в психотерапии. Психоанализ со своей склонностью к «археологии» сформировал у людей убеждённость, что без раскопок прошлого психотерапия невозможна: что все наши проблемы из детства, поэтому надо всё вспомнить, всё понять — и тогда жизнь переменится. Меня это удивляет, потому что даже если вспомнить и всё понять, это никак не меняет жизнь клиента. Вообще никак. Жизнь клиента, на мой взгляд, меняется только в том случае, если он готов совершать усилия прямо сейчас, чтобы изменить своё поведение на основании какого-то осознания своего внутреннего мира.
Я, например, склонна работать с интроектами. Обычно я занята ревизией интроектов: рассматриваю с человеком его убеждения, потому что именно убеждения придают смысл переживаниям и определяют чувства, которые человек испытывает. Внутри нас есть механизмы, которые придают смысл и определяют чувства по поводу событий жизни. Эти вещи могут быть изменены в ходе ревизии интроектов, потому что именно интроекты образуют наши убеждения и нашу картину мира, наши представления о вселенной, о том, что должно быть, что является ценным, как следует относиться к тому или другому.
Пересматривая эти вещи, клиент может изменить смысл, который он вкладывает в события. Изменение смыслов позволяет переживать другие чувства, а изменение чувств позволяет изменить действия. Наше поведение в значительной мере определяется чувствами. И наши сознательные намерения, наши мысли тоже являются порождением чувств. Мотивация, по моим представлениям, устроена так, что поведение, действия и мысли определяются испытываемыми чувствами, которые, в свою очередь, определяются смыслами, содержащимися в системе убеждений. Поэтому изменение смыслов приводит к изменению жизни — я вижу это именно так.
Когда в гештальтерапии настойчиво спрашивают о чувствах, для меня знание о чувствах важно, потому что это даёт представление о тех смыслах, которые клиент вкладывает в то или иное событие. А за этими смыслами стоят потребности клиента. Так я получаю представление о потребностях, и тогда можно найти способ, как их удовлетворить. Я думаю, что это должно хорошо сочетаться с гештальтной теорией.
Дальше возникает вопрос про поле и ситуацию: если я взаимодействую с клиентом, у нас в этом контакте, в этом поле, есть ли какая-то «маленькая часть поля», которая называется ситуацией и учитывает только то, что здесь и сейчас? Я это понимаю так: я прихожу сюда со своей ситуацией, ты приходишь со своей ситуацией, и когда мы здесь вдвоём сидим и работаем, здесь есть моя ситуация, твоя ситуация и ситуация между нами. И всё это происходит в некоторой ситуации мира вокруг нас. Я не очень понимаю, зачем дробить «большое поле» на части. Конечно, то, что происходит в сессии между нами, определяет то, что здесь будет, но каждый из нас пришёл сюда со своим.
Меня слово «поле» пугает своей глобальностью и масштабностью: там есть какие-то другие позиции, они для меня непостижимы, и я никак не могу на них влиять. А если я взаимодействую с одним человеком, у меня «маленькое поле», маленькая ситуация. И, конечно, изменения происходят: когда мы приходим и взаимодействуем, мы взаимно изменяемся. С нами что-то происходит здесь, когда мы сидим друг напротив друга. Вообще любое взаимодействие изменяет любых участников взаимодействия.
Если брать метафору из физики, поле — термин оттуда, например поле конденсатора. Мы не как магниты, которые обязательно притягиваются, но силы взаимодействия есть. То, что я говорила вначале: мои представления о том, что мне человек интересен, может быть симпатичен, я начинаю транслировать, и таким образом меняю происходящее. Я бы сказала даже точнее: ты не «меняешь» другого человека напрямую, ты определяешь ситуацию. Если ты пришёл и смотришь в окно, не смотришь на меня, это оказывает на меня действие. Если ты смотришь на меня и улыбаешься, это тоже оказывает действие. Я реагирую, и это формирует то, что происходит между нами, формирует ситуацию между нами.
Появляется метафора про глобальное поле: Земля, северный магнит, мы все живём в этом глобальном поле и не ощущаем его постоянно. Но если взять два маленьких магнита и приближать или отдалять, то на большом расстоянии они почти не взаимодействуют, а при определённой дистанции формируется «маленькое поле» — притяжение или отталкивание, напряжение, связь именно этих двух магнитов. При этом они всё равно находятся в глобальном поле. Так же и здесь: мы собрались в комнате, есть некое поле, и то, что происходит в другой комнате, к ситуации здесь никак не относится, пока это не начинает реально присутствовать, например если «срезать стенку» и впустить это сюда.
Если здесь собрались 11 человек, эти 11 человек создают ситуацию, которую мы называем полем. А то, что описывается как «маленькая ситуация», — это и есть граница контакта: когда один человек вдруг начинает замечать другого. А поле — это всё вокруг этой границы контакта. Мы в поле, да, но возникает вопрос: если мы вдвоём, это тоже поле или это как-то по-другому называется? Клиент приходит и приносит несколько «полей»: поле своих отношений, поле ситуации в стране, поле своего прошлого. И тогда непонятно, уместно ли слово «поле» употреблять везде.
Я вообще считаю, что это слово употреблять часто неуместно, и я его не люблю. Когда начинают говорить о поле, у меня ощущение, что обиняками и намёками пытаются сказать что-то, что можно сказать прямо. Я предпочитаю говорить о взаимодействии. Когда люди находятся в одном пространстве, они обязательно взаимодействуют. Даже если это пустой автобус, где один человек сидит у передней двери, другой у задней, и они повернуты друг к другу спиной, это всё равно какое-то послание друг другу. Люди устроены так, что они реагируют на других людей. Если они сели в разных концах автобуса, это тоже сообщение: «я отдельно». Это всегда взаимодействие.
Мы стоим в очереди и взаимодействуем со всей очередью: нервно отслеживаем передвижения других, пытаемся не пропустить тех, кто лезет вперёд. Даже отказываясь от взаимодействия, игнорируя, мы всё равно сообщаем что-то другому человеку: «пошёл вон», «я не вижу тебя», «тебя здесь нет». Это всё равно сообщение. Мы так устроены. И, конечно, это зависит от того, как я это считываю: если человек отвернулся, у этого могут быть разные значения, но в любом случае это послание, которое я перевожу на свой язык. Например: «у меня есть свои дела, мне не до тебя».
Мы всегда несём какое-то послание миру: как мы одеты, как выглядим, как держимся — это послание, обращённое к другим людям. Если говорить языком поля, то люди в другой комнате — тоже часть мира, но на меня сейчас намного меньше действуют те, кто там, чем те, кто здесь. При этом в группе взаимодействие идёт со всеми: если я разговариваю с Юлей или с тобой, я со всеми остальными тоже взаимодействую, просто внимание направлено на одного человека. Контакт как будто «у нас», но взаимодействие с остальными тоже происходит. В какой-то момент я вдруг замечаю, что что-то происходит вокруг, «смотрю, что происходит в поле», и тогда уже взаимодействую не только с собеседником, но и с остальными. Граница контакта меняется.
Если углубляться, можно взять пример учебной группы. В центре сидят два человека, клиент и терапевт, и работают. Через некоторое время в группе начинается шуршание: люди чешутся, достают мобильные телефоны, громко роются в сумках, достают печенье, начинаются разговоры, в углу вспыхивает нервный смех. Я описываю реальные ситуации из жизни. Поднимается тревога, страх. Что происходит? На самом деле может происходить многое, но механизм можно описать так: начинается работа, и каждый слушающий невольно участвует во взаимодействии, идентифицируясь хотя бы чуть-чуть с участниками. Поэтому потом и опрашивают о чувствах, которые были во время сессии: за счёт идентификации с участниками люди испытывают чувства, схожие с теми, которые были у участников.
Если участники сессии игнорируют что-то важное, не обращают внимания на то, что происходит между ними, упорно что-то игнорируют, то чувства в группе усиливаются. То, что происходит в работе, «отдаётся» слушателям. Поскольку они вынуждены сидеть молча и не могут вмешаться, через некоторое время напряжение становится нестерпным. Тогда люди начинают жевать, рыться в сумках, нервно хихикать, разговаривать, играть в телефоне, шариться по карманам — поднимается страшный движняк. И по окончании работы, когда опрашивают группу, это и называют «чувствами в поле».
Важно понимать, что эти чувства в поле образуются не потому, что участники «излучали» их в поле, а потому что слушатели идентифицируются с персонами, которые работают. За счет эмпатии они начинают испытывать те же самые чувства. Но поскольку слушатели лишены возможности вложить эти чувства в работу и вынуждены молчать, они не выдерживают напряжения и начинают шуршать, хихикать, разговаривать, играть во что-то. То есть то, что «есть в поле», возникает не за счет излучения, а за счет переживаний, за счет моего соучастия. Соучаствуя, я переживаю чувства. Поле — это то, что я образую из себя, за счет простых психологических механизмов, в том числе проекций.
Дальше, когда у человека уходит ощущение собственной неполноценности, он становится более цельным и может жить дальше. И здесь важно проговаривать и клиенту, и терапевту: люди, которые делятся чувствами после сессии, говорят о себе, о своих переживаниях, скорее о реакции на то, что они уже увидели. Им важно это высказать, и о них важно позаботиться, потому что они не участники работы, но они тоже «дети», они переполнены, им тоже нужно отцепиться.
При этом важно, чтобы обратная связь была не просто «свести эмоции», а была привязана к событиям сессии. Тогда расширяется осознание происходившего, и это сильно дополняет картину. Но если обратная связь превращается в рассказывание своих историй и уводит энергию от самой сессии, где поднимался конкретный вопрос, это уже другое. Поэтому заранее предупреждают, что нужно ограничивать: не уходить в «про меня вообще», а держаться того, что было увидено в сессии. Да, чувства не только «привязаны» к увиденному, но привязка к событиям сессии должна быть.
Дальше возникает вопрос про поле и про то, как устроена пара, где у одного «напряженная потребность», и он как будто активная сторона, которая наделяет объект терапии потенциальной опасностью. В таких случаях часто работает психологическая защита, которая называется проективная идентификация. Проективная идентификация — примитивная защита, против которой практически невозможно устоять. Это когда человек приписывает другому некоторые свойства и дальше ведет себя так, как будто другой уже обладает этими свойствами. То есть «сама придумала и сама боюсь», а потом обращается с другим так, как будто он уже такой.
Примитивные защиты для человека, на которого они направлены, почти непреодолимы. Даже если ты все понимаешь, все знаешь, осознаешь и обучен, противостоять проективной идентификации почти невозможно. Можно только ловить себя за руки каждый раз, когда начинаешь исполнять ожидаемый клиентом номер. Это видно даже на примере работы обученного психотерапевта: была клиентка, которая жаловалась, что люди над ней все время насмехаются. И в работе с ней терапевт постоянно ловил себя на том, что начинает шутить. Он сосредотачивается, некоторое время говорит прямо, контролирует процесс, тексты недвусмысленны, но через некоторое время снова обнаруживает, что опять шутит. Воздействие очень сильное.
Дальше пример про отношения, где она все время что-то требует, а он не понимает, чего она от него хочет. Например, почему нельзя купить бутылку пива. Он считает, что имеет право, гарантированное Конституцией, пойти купить себе бутылку пива: все покупают, никого не преследуют, пиво пить можно. Чтобы утвердить свое право пить пиво, он покупает пиво. Для нее это сигнал, что он спивается. Она утраивает усилия: рыдает, бьется в судорогах, требует клятв и обещаний, что он не будет пить. Он легко обещает, потому что он вообще не напивается, и «не пить пиво» для него не является чем-то принципиальным. Но потом жарко на улице — он снова покупает бутылку пива.
Тут возникает вопрос: на что «играют» такие отношения, какая там неосознанная потребность, почему люди в это ввязываются, особенно когда это не терапевтическая ситуация, а пара. Ответ в том, что не обязательно люди подбираются так, чтобы идеально совпадать. Довольно часто люди просто не умеют играть в одну игру. Бывает «счастье», когда встречаются двое, умеющие играть в одну и ту же игру: он пьет, а она, как дочь алкоголика, умеет с этим правильно обращаться. Тогда они слаженно исполняют пьесу: все знают реплики, знают, как развивается действие, все заранее известно, зрители «плывут», топают, кричат «бис».
А бывает наоборот: люди встречаются и не умеют играть в игры друг друга. Тогда тот, у кого тревога сильнее, начинает обучать другого играть в свою игру. Пример: знакомая, которая была замужем много раз, и каждый раз разводилась из-за того, что мужья начинали ее бить. Был момент, после которого стало понятно, почему так происходит. Она устроена так, что не может отступить: если она взялась настаивать и выяснять отношения, остановиться уже не может, ей нужно додавить. В разговоре по телефону можно просто положить трубку: «всё, я об этом не разговариваю», и положить трубку. Она перезванивает, чтобы все-таки объяснить, как именно ты не права, и продолжить дискуссию. Можно снова сказать «ладно, хорошо, дорогая, нет» и снова положить трубку. Но ей никто не «кладет трубку» в жизни, когда рядом мужчина, который с ней живет. В какой-то момент, когда она по-прежнему должна быть права, а он должен это принять, начать извиняться или как-то сменить точку зрения, напряжение нарастает. И хотя она не всегда бывает права, она не останавливается — реально не останавливается.
Дальше вопрос: откуда берется энергия для проективной идентификации, если осознанности там немного, а силы много. Ответ: такие вещи, как правило, исходят из тревоги. В истории с «не пьющей девушкой», дочерью алкоголика, самый страшный страх — повторить детскую историю и жить с алкоголиком. Это очень страшно, тревога очень высокой силы. Поэтому она должна сделать все возможное, чтобы мужчина, с которым она живет, не был алкоголиком. И она «знает, как надо»: она видела, как мама это делала — скандалила, прятала, уговаривала, объясняла, брала обещания, требовала клятвы. Она правильно, как ей кажется, с этим обращается, чтобы не случился ее самый страшный страх.
Но когда эти действия направлены на мужчину, который вообще не алкоголик, не считает себя таким и в целом малопьющий, они нарушают его человеческие права. Они отнимают у него взрослость и ответственность. Кроме того, обвинения выглядят ему нелепо. Она говорит: «ты спиваешься», он пришел с бутылкой пива, а она требует: «пообещай, поклянись, встань на колени, ты же знаешь, что я от этого расстраиваюсь и плачу». Она выносит ему мозг и требует невозможного. И при этом она уже предложила «прекрасное средство»: вот он сейчас «клюкнет», и тогда она сможет звучать сколько угодно — то есть сценарий сам себя подкрепляет.
Чтобы этому противостоять, нужно понимать, как это устроено. Это не простая задача, нужно быть специалистом, нужно понимать, что здесь происходит. Обычные люди, как правило, этого не понимают. Он ей объясняет, что бутылка пива — это не страшно, а она говорит, что выходила за него замуж, когда он не пил, а теперь он, например, 15 февраля «напился»: выпил на работе 100 грамм, просидел там три часа, пришел домой практически трезвый, но с запахом. Для нее это доказательство, что он спивается. Чтобы противостоять, нужно видеть механизм, а люди обычно не видят.
Дальше возвращение к незаконченной для терапевта ситуации: клиентка, которая раздражает и вызывает желание шутить. Вопрос: что она делала такого, кроме того, что как будто «заставляла» шутить. Ответ: она правда очень странная, с необычными реакциями. С ней было много встреч — несколько месяцев, полгода, и все равно диагностически не получилось решить, что это: то ли простая форма шизофрении, то ли что-то еще «более художественное». Были и недавние встречи — в ноябре, в декабре, раза четыре. По ней дважды брали супервизию, много думали, но ясности не появилось. Она действительно странная и вызывает желание шутить, и терапевту приходится очень сильно себя контролировать, чтобы этого не делать.
Ее странность проявлялась, например, в речи: она начинала говорить на сессии, и было непонятно, что она имеет в виду. Терапевт «привязывался» к первой фразе, и вся сессия уходила на попытку понять, что именно было сказано первой фразой. Она постоянно рассказывала, что люди очень неискренние, и как она это не любит. Тогда ей задавали прямой вопрос: приведи пример искреннего человека, ты вообще видела искренних людей? Она отвечала, что искренние люди — это, как правило, абсолютно незнакомые. Самый яркий пример искреннего человека для нее — иностранка, не знающая ни слова по-русски, которая вчера или позавчера расплачивалась у нее на кассе. То есть под «искренностью» она явно имеет в виду не то, что подразумевает терапевт.
И при этом в разговоре с ней у терапевта постоянно выскакивали двойные послания, шутки. Не хотелось смеяться, но все равно в речи появлялись эти двойные смыслы. На супервизии сказали важную вещь: у нее сильно пьющий папа, про которого она говорит «он выпивает, но в общем все нормально, это даже незаметно». Когда стали выяснять степень, оказалось, что папа пьет много: пол-литра водки — нормальная ежедневная доза. А если не пол-литра водки, то, например, «мушка пива», что в пересчете на спирт примерно то же самое. И поскольку жена с ним пьяным разговаривать не хотела, и старшая дочь тоже не поддерживала бесед с пьяным, он разговаривал всегда с младшей дочерью. У них были очень близкие отношения, он делился с ней всем, как она рассказывает.
Когда это слышишь, становится понятно, почему «глаза выпали»: то есть он, выпивший много, дальше «ворнякает», а она воспринимает это как то, что он с ней делится самым важным, как «истинность». Она обижается и говорит, что терапевт ничего не понимает. И на супервизии сформулировали: для нее «нормально», когда человек пьяный и ворнякает. А если люди трезвые и нормально разговаривают, то они кажутся ей неискренними и странными. Тогда то, что терапевт ее не понимает, может быть не про шизофрению, а про то, что ее мышление сформировалось в общении с вечно пьяным человеком, и это дает измененную картину нормы.
Она при этом напряженно говорит о том, что она «нормальная». Когда ее спрашивают, что значит «нормальная», это оказывается ни о чем: «нормальная — и всё». Она говорит, что сестра считает ее ненормальной. Спрашивают: а что сестре не нравится, что кажется ненормальным? Она не может толком объяснить. И в этой работе терапевту удавалось воздерживаться от двойных посланий только нечеловеческим усилием: как только контроль ослабевал, через некоторое время снова обнаруживалось, что он опять шутит. В конце остается вопрос к группе: «Помогла я вам? Что я вам сказала?»
