В какой-то момент, и это произошло примерно в 60-х годах XX века, психотерапевты стали часто сталкиваться с тем, что клиенты вместо жалоб на попрёки жестокого или сурового суперэго начали жаловаться на внутреннюю пустоту, на отсутствие идеалов, смысла жизни, интересов. Постепенно это стало выглядеть как эпидемия, и никакие разработанные к тому времени теоретические аспекты психоанализа не давали возможности к этому как-то подступиться.
Набранный клинический материал позволил предположить, что речь идёт о расстройствах нарциссического спектра, связанных с отсутствием формирования внутренних объектов. В психоанализе такие клиенты выглядели очень странно: они не формировали перенос и не формировали пациентных отношений. Это само по себе необычно, потому что клиенты вообще-то всегда формируют перенос, а здесь — нет. Они каким-то образом не вступают с терапевтом в отношения, а используют его для своих нужд: например, чтобы психотерапевт поддерживал их самоуважение, придавал смысл их жизни или делал для них что-то ещё подобное.
При этом они могут восхищаться психотерапевтом и рассказывать, какой он велик, могуч и славен, но в любой момент способны повернуться к нему спиной и как будто забыть о его существовании. Или наоборот: в какой-то момент, когда психотерапевт внезапно что-то говорит или что-то делает, они могут «зачароваться» им полностью и навсегда, и тогда никакие прежние заслуги психотерапевта уже не имеют значения. Так это и выглядит в реальности.
Тяжёлый нарциссический клиент может жаловаться либо на своё ничтожество — причём на такое ничтожество, какого никто никогда не видывал. Он настолько ничтожный, что всё человечество могло бы ходить на него смотреть, чтобы убедиться, что ничтожнее никого нет, и именно в этой очевидности состоит его величие. Либо это человек, который велик и славен, у него всё прекрасно, он многого достиг, всё восхитительно, но чего-то всё равно не хватает: внутри остаётся неудовлетворённость, пустота, скука и бессмысленность жизни.
Постепенно работа с такими клиентами оформилась в теоретическую модель: нарциссический клиент — это клиент, не имеющий константных внутренних объектов. Мы говорили о постоянстве внутренних объектов: когда представление о родителях, о матери из «хорошей матери» и «плохой матери» сливается в одно, и ребёнок начинает понимать, что этот человек обладает и хорошими, и плохими качествами, но при этом остаётся одним и тем же человеком.
Важным этапом развития ребёнка является возможность сначала идеализировать родителей, а потом по мере взросления деидеализировать их без обесценивания. То есть развенчать человека, но не уничтожить его, а признать достаточно хорошим, обладающим полярными качествами. Это очень важный этап человеческого развития. Люди, не прошедшие его, формируют нарциссическую патологию личности и во взрослом состоянии, приходя к психотерапевту, жалуются на скуку, пустоту и бессмысленное существование.
С чем это связано? Мы помним, что суперэго образуется из родительских репрезентаций. Одна из важных функций родителей — наделение ребёнка моральными нормами и представлением о жизненных целях. Каждый из нас в детстве наблюдал за тем, как живут родители, и не всегда явным образом понимал, как устроена жизнь: что людям должно быть интересно, что может быть интересно, ради чего люди живут, как они устраиваются, что ценят и чего не ценят, что им нравится и что не нравится. Всё это образует суперэго, в котором хранятся нормы и ценности.
Во второй половине XX века происходило разрушение традиционной семьи, разрушение культурных сообществ, расщепление общества на отдельных индивидов. Всеобщие моральные ценности стали обесцениваться, перестали быть «общими». В деревне, например, все знают, как жить правильно: должен быть огород, курочки, гусочки, надо работать, свадьбу надо праздновать на 300 человек. Если у тебя на 300 человек нет заготовленной посуды, то ты не хозяйка. Если придётся на свадьбу идти по соседям занимать ложки — это позор. Люди знают, как правильно. Раз люди знают — я тоже знаю. Это некоторым образом придаёт смысл человеческой жизни, потому что так было у всех.
А если эти правила разрушаются, то нужна специальная работа, чтобы сформировать собственные смыслы и собственные ценности. Когда происходит обесценивание традиционных ценностей, на их месте образуется пустота, которую приходится заполнять личными усилиями или обращаться к «великим богам», открывая Facebook. Facebook наполнен объявлениями от «великих богов»: про самореализацию, про то, как стать настоящей женщиной, как найти и заманить настоящего мужчину — все эти «смотрительщики» для людей, у которых нет мнения, у которых нет собственного мнения на этот счёт, которые не знают, как это — быть женщиной, или как выглядит мужчина.
И это действительно может быть нормально: если девочка выросла в семье без отца или с отцом, про которого мама непрерывно говорила, что он никто, звать его никак, руки у него «из задницы», и вообще перед людьми стыдно, то откуда девочке взять представление о том, каким бывает мужчина? Или мальчик, который вырос без отца: да, он видел мужчин на улицах, иногда встречал дедушку, иногда у него был физрук на физкультуре, но ему негде взять представление о том, что такое мужчина и как он функционирует в повседневной жизни. У него отсутствует это внутреннее представление, эта репрезентация.
Поиск смыслов — очень сложная работа, и главное, что он связан с разочарованиями. Каждый раз, когда я что-то нахожу, у меня нет внутреннего представления о том, что мне нужно. Я знаю, что «это есть», мне об этом говорили, я читал об этом в Facebook, но я не знаю, как это выглядит. И всякий раз, когда я сталкиваюсь с чем-то во внешнем мире, мне говорят: «Пойди на тренинг, и тебе расскажут, как быть настоящей женщиной». Я прихожу туда, у меня в голове масса фантазий, меня учат, как быть настоящей женщиной, и потом я в красных лаковых туфлях на 15-сантиметровом каблуке иду по улице и никакого счастья не испытываю. Не оправдалось то счастье, на которое я рассчитывала.
Потому что никакими внешними вещами нельзя заполнить внутреннюю пустоту. Эта пустота может быть заполнена только в отношениях. Не с самим собой, потому что любой тренинг на эту тему — это попытка вступить в отношения с самим собой: там нет реального человека, с которым я взаимодействую. А всё, что может образоваться внутри, образуется только из реального взаимодействия. И нарциссически организованные клиенты непрерывно взаимодействуют с психотерапевтом, пытаясь получить от него что-то, что заполнит их внутреннюю пустоту, причём это «что-то» должно быть дано немедленно, прямо сейчас.
Вот реальная история из моей практики. Ко мне приходит клиент, у которого всё плохо — вообще всё плохо, абсолютно всё плохо. У него депрессия, деперсонализация, дереализация после триптофана, по-моему. Его прислал психиатр, и я должна что-то с этим делать, причём немедленно. Я разговариваю с ним час, и он непрерывно рассказывает, какое он ничтожество: самое-самое ничтожество, и его величие как раз в том, что он такое ничтожество.
При этом он говорит мне: кто я такая, чтобы помочь ему в его страдании? Чем я могу ему помочь, если я никто и звать меня никак? А у него тяжёлая депрессия, ему необходима помощь. Он сидит тут только потому, что психиатр, который тоже не смог ему помочь, послал его сюда и сказал, что я должна помочь. Но он же смотрит на меня и видит, что помочь я ему ничем не могу, а у него дереализация, деперсонализация и тяжелейшая депрессия.
Я ему говорю: тяжелейшая депрессия вообще связана с падением энергетического потенциала. Человек в депрессии не может в течение часа, как ты, оказывать на меня такое давление, что я с трудом остаюсь на месте и упираюсь всеми четырьмя конечностями во все встречные предметы. Я говорю: это не про депрессию, это про что-то другое. Он отвечает: «Что вы можете понимать в моём состоянии». Я говорю: «Да, дорогой, конечно, хорошо, дорогой. Скажи мне, придёшь ли ты ко мне через неделю?» Он говорит: «Да, конечно, приду, куда же мне деваться».
Он приходит через неделю, и всё повторяется снова и снова. Его рассказы о себе приближаются: в сессии он рассказывает о своём ничтожестве, а потом в полсессии — о своём величии, о том, какой он талантливый, прекрасный, замечательный. Потом снова переключается и рассказывает, какой он ничтожный, какая у него депрессия, дереализация, деперсонализация, и как я немедленно должна с этим что-то сделать. Но, конечно, поскольку я ничтожность, то ничего сделать не могу, и так далее.
Для психотерапевта это тяжелейшее испытание. Действительно приходится упираться руками и ногами и изо всех сил сопротивляться желанию вернуть ему всю ярость, которую это вызывает, потому что это абсолютно неперспективно. На том поле моя ярость будет для него всего лишь знаком того, что он прав: что он ничтожен. И в той же степени это будет означать, что и я не профессионал.
Но и выразить сочувствие к его состоянию тоже неправильно, потому что ему не нужно моё сочувствие. Сочувствие — это про отношения, а он не вступает со мной в отношения. Я всего лишь функция в его жизни: я сижу здесь, чтобы хоть как-то поддержать его самоуважение. Если я найду удачные слова и поддержу его самоуважение — это прекрасно, но на самом деле это ничего не меняет и тоже неперспективно.
Поэтому работа с такими клиентами невообразимо тяжела, идёт очень медленно, и они очень плохо удерживаются в психотерапии. Ради такого клиента я читала Кохута, это было страшно. Я уже рассказывала об этом. И вот что я оттуда запомнила: на самом деле они образуют перенос, но это специфический перенос. Это перенос, в котором я являюсь его селф-объектом, то есть при нём выполняю функцию, которую должен был бы выполнять его внутренний объект, но он у него не сформирован.
Например, одной из задач сформированного суперэго является поддержание и регуляция самоуважения. Нарциссические клиенты испытывают серьёзные трудности с поддержанием самоуважения, и для этого они используют других людей в качестве селф-объекта. В Facebook в последнее время было много публикаций про жизнь с нарциссом: страшные картины любовных отношений, где нарцисс уничтожает, унижает, говорит гадости, топчет самооценку, пользуется человеком, рассказывает, какая ты кривая, косая и никому не нужная. С психотерапевтом нарцисс ведёт себя точно так же. И это не потому, что он делает это нарочно, просто это такой способ регулировать самоуважение при отсутствии внутренних объектов.
Чтобы это пояснить, нужно вспомнить, что такое интернализованный внутренний объект. Например, папа у мальчика. Когда всё хорошо складывалось, папа есть, мальчик им занимается, развивается нормально, и папин образ к пяти годам как-то складывается и «есть внутри». Этот образ содержит способы поведения, ценности, смысл, модели, цельную картину того, как я буду выглядеть, когда вырасту. У меня появляется возможность, уже будучи взрослым, сравнивать себя с папой, с его репрезентацией внутри. Тогда я знаю, какой я: хороший, плохой, правильный, неправильный. Это репрезентация образа, которым я хотел стать. Я хотел стать таким, пусть и не совсем таким, как папа, а с отличиями, но у меня есть достаточно цельная картина, поддержанная его реакциями на меня, когда я рос: папа одобрял, не одобрял, говорил «молодец», говорил «так не делают», «стыдно так делать».
Внутри формируется система ценностей и цельная картина. Это не настоящий папа, а некоторый «внутренний папа», который позволяет сформировать я-образ, я-идеал, моё представление о себе. У меня есть достаточно чёткое представление о том, какой я должна быть, и с чем я могу себя сравнивать. Если эти картины достаточно близки к реальности, то за это я могу себя уважать, а за это — отрицать, этого стыдиться, это исправлять. Но при этом у меня есть внутренний регулятор, который позволяет оценивать себя. Я не очень нуждаюсь во внешних оценках, чтобы поддерживать самоуважение: я и так знаю, достаточно ли я хороша.
Конечно, я всё равно должна проверять, спрашивать у окружающих: хорошо ли, интересно ли, понятно ли. Это важно, чтобы оставаться в связи с реальностью, потому что можно вообще утратить связь с реальностью, если перестать спрашивать. Но внутри есть встроенные механизмы, которые позволяют поддерживать самоуважение.
Если у человека этих встроенных механизмов нет, если не была пройдена стадия деидеализации родителей без обесценивания, то для поддержания самоуважения ему обязательно нужны какие-то люди, по отношению к которым он будет лучше. Поэтому так важно рассказать человеку, какой он «говно», чтобы на его фоне засверкать бриллиантом. Поэтому так важно получать одобрение, всё время демонстрировать желательные для других качества, делать что-то, что вызывает восхищение. Это поддерживает самоуважение. Как только окружающие перестают восхищаться, человек перестаёт понимать, кто он, потому что у него нет внутреннего наблюдателя за собой. В совсем патологических случаях это действительно так.
У меня был случай, когда это было сказано очень метко. Человек был сильно нарциссически организованный, очень пустой внутри, и он сказал, что вообще не понимает, почему так бывает: он лежит в палате на кровати в какой-то очень неудобной позе и этого не понимает. Только когда консультант заглядывает к нему в палату, спрашивает, как дела, и он начинает разговаривать с консультантом, он вдруг понимает, что лежит в неудобной позе уже давно и у него всё затекло. Только с появлением внешнего наблюдателя он начинает осознавать себя. Потрясающая вещь, совершенно потрясающая.
Тогда психотерапевт становится для клиента внешним объектом, селф-объектом, который выполняет для него некоторую работу, становится свидетелем его существования. И вопрос: как он выбирает человека, который будет свидетелем его существования? Да кто попадется, того и выбирает. Но это же почти невозможно выдерживать, потому что такого количества изничтожения, как от них исходит, больше нигде не встретишь.
У меня есть такой клиент уже четвертый год, это мой самый первый клиент, с которым я познакомилась. И каждый раз возникает ощущение: что с ним делать? Самое сложное для меня — удержать таких людей в психотерапии. Они относятся к тебе исключительно функционально: он пришел, чтобы ты на раз-два-три что-то с ним сделал. Они вообще очень функциональны.
Вот у меня новая клиентка, пятая сессия. Я ей говорю: «Слушай, ты ко мне так интересно относишься, очень функционально». Она смотрит с непониманием: ей вообще непонятно, о чем я говорю, а как еще ко мне можно относиться? Я говорю: «Я про тебя на самом деле вообще ничего не знаю. Ты хоть книжки читаешь или сериалы смотришь? Ты про меня много знаешь: ты знаешь, что я вышиваю под крестиком, что у меня там внук любимый, дети — все эти вещи. Я тебе все про себя рассказала. А про тебя — нет. Я, конечно, знаю, какие у тебя проблемы, но про тебя я по-прежнему ничего не знаю». Она буквально поднимает меня на воздух: «А зачем тебе это знать? Зачем тебе это знать?» Я говорю: «Ну мне интересно. Ты же человек, мне интересно, как ты живешь». И она смотрит на меня так, будто не понимает, как мне это может быть интересно. «Зачем мне это надо?»
При этом функционально я ее устраиваю: она предъявляет проблемы, с которыми я понимаю, что делать. Моими советами легко воспользоваться. Иногда я что-то переформулирую в ее проекциях — и она лучше после этого работает. С этим все понятно. А зачем ей вступать со мной в человеческие отношения — непонятно. И вот вопрос: как удерживать такого клиента?
Мой нарциссический клиент в первые полтора года приходил с одним и тем же: «Мне плохо, у меня депрессия, что мне делать?» И как будто кроме этого ничего не существует: «Ты приходишь — что мне делать?» Потом, уже сейчас, на четвертом году, он признался: «Я ходил, и никакого смысла в этом не было. На определенном этапе я хотел все это забросить к чертовой матери. Но мне совсем было плохо, и я ходил. Мне там чуть-чуть легче становилось».
Я прокомментирую это место. Он ходил, но как будто ему не становилось лучше, и он ее без конца обесценивал. И сейчас, чтобы ни в коем случае не признаться в том, что она ему зачем-нибудь нужна, что у него с ней есть какие-то отношения, он формулирует это так: «Хотел бросить, но было так плохо». То есть «ты, девушка, вообще не приказывай». При этом дальше он говорит другое: что без вас он никогда в жизни не выдержал бы каких-то вещей, что он работает, у него уже и практика своя, и он тренер, что благодаря вам он стал что-то понимать о себе. Это удивительная работа.
Эти люди переполнены чувством стыда. За всякой нарциссической проблематикой, за любыми рассказами о своем величии обязательно скрывается всепоглощающий стыд. Так это устроено. Это страх разоблачения, стыд быть неадекватным, неуверенность в том, что ты такой, какой есть, достаточно хорош для окружающих.
Дальше был вопрос из зала: они нарциссически организованы, достаточно сообразительные — как бы их идею «попробовать транспортовать», как им объяснить? Можно ли словами, через репрезентации, через идею селф-объекта, объяснить механизмы и сказать: «Смотри, если ты научишься строить отношения, тебя сильно попустит»?
Я на это могу сказать так: в случае моего нарциссического клиента проводить разъяснительные беседы было совершенно бессмысленно. Потому что, поскольку я была «никто и звали меня никак», то ничего из того, что я могла ему сказать, не имело для него значения и смысла. При этом его действительно «попускало». Каждый раз, когда я перебивала его и говорила: «Слушай, ты мне опять рассказываешь одно и то же, я это уже много раз слушала. И слышать мне это тяжело, потому что ты говоришь какие-то самообвиняющие вещи, которые мне не кажутся реальными. Потому что то, что я вижу, для меня ты выглядишь по-другому», — он останавливался и с надеждой начинал спрашивать: «А как же ты меня видишь?» И мы что-то ему про него говорили.
Интересно, что это продолжало иметь для него значение только до конца сессии. До конца сессии отношение, которое я к нему проявляла, оставалось важным. Но он прощался, уходил, и возвращаясь через неделю, снова выглядел «девственно чистым» в этом месте, как будто ничего не было. И я продолжала. Самым сложным было перебить его и оставаться с ним в том, что происходит прямо сейчас. Это работа на границе контакта: мы здесь находимся, у меня внутри возникает что-то по его поводу, и из этого еще надо выбрать то, что ему можно сказать. Это было наиболее эффективно, потому что он в этом удерживался — в прямом взаимодействии «вот здесь».
Потом он вставал, уходил, и в следующий раз возвращался совершенно чистый. Но однажды я встретила его в Киеве осенью. Он был бодр, весел. Я встретила его в метро. Он бросился ко мне и стал обниматься — неожиданно для меня. Я, честно, увидела его со спины, подумала: «По-моему, он», даже пошла догонять и кричать ему вслед, чтобы поздороваться, потому что думала, что хорошего не будет. Но когда мы оказались лицом к лицу, он оглянулся, подошел, мы обнялись. Он поблагодарил, я спросила, как дела. Он сказал, что у него все прекрасно, все прошло, забылось как страшный сон, все хорошо и замечательно.
Я так понимаю, что для них возможность вступить в какие-то реальные отношения, быть в отношениях прямо здесь — не говорить об отношениях и не обсуждать отношения, а быть в них — это редкий в их жизни опыт и очень ценный. Вполне возможно, что они за этим и возвращаются. Они за этим приходят снова и снова.
Другое дело, что это для них непереносимо, поэтому длительность этих эпизодов так невелика. Это ощущение близости, открытости, доступности оценки: когда я сижу здесь такой, какой я есть. Не такой, каким я стараюсь себя демонстрировать, а такой, какой я есть. В этот момент я доступен оценке. И эта оценка, скорее всего, не та, которой я хочу; наверняка я хуже, чем должен быть. И этот стыд непереносимый. И в то же время, когда я нахожусь здесь, я нахожусь так близко, как не бываю нигде в другом месте. Это очень ценно, но очень трудно переносимо. И все-таки я получаю хотя бы немножко близости, которую не могу получить ни в каком другом месте. А близость, мы помним, — это одна из фазовых человеческих потребностей.
Что у нас там со временем? Как вам сегодня? Никогда не было хорошо.
