Есть деятельность. Деятельность соответствует потребности, она укреплена мотивом, то есть предметом потребности. Предмет потребности и называется мотивом. Получается, что всякая потребность «опредмечена» мотивом, а всякая деятельность дальше разворачивается как совокупность действий.
Действия соответствуют цели. Цели можно обосновывать, и действия поэтому целенаправленные, направленные на достижение этой цели. Осуществляются действия с помощью операций, которые соответствуют условиям, в которых дана цель. То есть цель одна и та же, но способы ее достижения будут зависеть от обстоятельств. Это и есть та схема, которую Леонтьев описывает как «трактовку» развертывания деятельности: потребность — мотив — деятельность; затем цель — действие; затем условия — операции.
Мне самой не всегда легко представить, как это «хозяйство» разворачивается при анализе каких-то конкретных случаев. Для меня это философско-методологический конструкт, но внутренне он понятен и, по-моему, работает. Важнее всего для меня здесь то, что личность устроена как иерархия мотивов: внутри нас есть разные «важности», и они соотнесены друг с другом, соподчинены.
Если говорить о том, как это выглядит в живом опыте, то у нас есть осознаваемые важности, которые как будто представлены нам вместо мотивов. Например: быть хорошей, быть полезной, быть красивой, умной, любимой, успешной, быть хозяйкой, матерью, женой, любовницей и так далее. Поскольку это вещи сознательные, я подозреваю, что за ними стоят какие-то неосознаваемые мотивы. Возможно, там стоят потребности, о которых говорил Данила: безопасность, привязанность, признание (или достижение). Эти потребности мы обычно напрямую не осознаем. Мы не говорим в обычной жизни словами «потребность привязанности» или «потребность безопасности». Такие слова, как правило, всплывают на поверхность уже в психотерапии, когда клиент рассказывает о своей жизни и о чувствах, которые возникают у него в связи с тем, что происходит.
При этом у Леонтьева про конкретные потребности почти ничего нет: он не перечисляет их и не фиксирует, какие именно бывают потребности. Там скорее дана структура, а чем вы ее наполните — тем и будет. А вот действиям соответствуют уже какие-то сознаваемые цели. Эти цели даны в обстоятельствах, и обстоятельствам соответствуют способы достижения. Это и превращается в задачу: слова, которые конкретизируют, что именно мы будем делать, чтобы получить желаемое.
На бытовом примере это выглядит просто. Если я собираюсь съесть суп, мне придется идти к холодильнику, доставать суп, наливать из кастрюльки в ковшик и греть на плите, потому что микроволновки дома нет. И жить без микроволновки, честно говоря, плохо: все время приходится мыть ковшики. Вот это и есть иллюстрация того, как цель (поесть суп) реализуется через действия и операции в конкретных условиях (нет микроволновки — значит, греем на плите и моем посуду).
Меня спросили про Анохина, нейрофизиолога, и его концепцию «образ потребного будущего», и как это соотносится с теоретическим мотивом. Я думаю, что «образ потребного будущего» имеет отношение скорее к целям, потому что это представленная в сознании картинка. Тогда это ближе к целям, чем к мотивам. Хотя у Леонтьева есть намек на то, что бывают осознаваемые «мотивы-цели» (через дефис): то есть мотивы можно вывести из мрака бессознательного, и тогда они становятся осознанными мотивами-целями. Получается, Леонтьев в принципе признавал возможность осознания мотивов. И тогда мы тоже можем говорить, что мотивы могут становиться осознанными, если ориентироваться на эмоции и чувства, которые сопровождают деятельность по удовлетворению потребностей.
Дальше у Леонтьева, на мой взгляд, исключительно важная вещь — личностные смыслы. Он говорит, что иерархия мотивов, их соподчинение, то, как они соотнесены друг с другом, придает событиям нашей жизни смыслы. И именно эти смыслы, приписываемые событиям, вызывают чувства. С этим я полностью согласна. Более того, до того как я в очередной раз перечитывала Леонтьева, я думала, что либо так устроена вселенная, либо я сама это придумала, потому что идея мне очень близка.
Я искренне считаю, что нет никаких чувств, «записанных» в ситуации, как будто в такой ситуации должны быть такие-то чувства. Чувства возникают вследствие того, что мы приписываем событиям смысл. Например, смерть кошки для одного члена семьи может быть глубочайшей трагедией, а для другого — событием не радостным, но освобождающим. Одно и то же событие, а чувства разные, потому что смыслы разные. Любое событие, чтобы вызвать в нас чувства, должно быть сначала маркировано смыслом.
И тогда в терапии я получаю доступ через чувства клиента к смыслам, которые стоят за его действиями. А смыслы, стоящие за действиями, позволяют добраться до мотивации. Поскольку я предполагаю, что большая часть мотивации «пробралась» в голову в докритический период, я таким образом получаю возможность делать ревизию мотивации: ревизию смыслов и, соответственно, менять чувства, представления, то есть эмоции, когниции и действия клиента так, чтобы жизнь клиента нравилась ему больше.
Клиенты редко приходят, потому что у них все хорошо. Клиент, впервые пришедший, появляется не для того, чтобы нас обрадовать: он приходит, потому что в жизни что-то плохо, что-то мешает. Даже если он говорит «я хочу разобраться в себе», это обычно не отвлеченная философская задача, а попытка улучшить жизнь, которой он недоволен. Если человек жизнью доволен, к психологу он не ходит: ему и без психолога хорошо.
И получается, что пользуясь этой схемой, мы можем вмешиваться в жизнь клиента на том уровне, на котором возможны изменения. Потому что изменить чувства клиента напрямую невозможно. Сколько ни говори «не надо так чувствовать», он все равно продолжает чувствовать, как чувствовал. Уговаривать — не уговаривать, толку мало. А вот если добраться за чувствами к слою смыслов и сделать ревизию смыслов, тогда можно изменить чувства, а вместе с ними — представления, когниции и действия. Потому что смыслы, как мне кажется, социально обусловлены и приписаны: смыслы приписываются.
В этом месте прозвучало: «Смысл — это интроект». Да, если говорить в этих терминах, то смыслы, о которых говорит Леонтьев, — это наши дорогие сердцу интроекты. И ревизия интроектов — важнейшее занятие: ревизуя интроекты, мы меняем смыслы, приписываемые событиям, а значит, меняем чувства, мысли и действия.
Это, на мой взгляд, самое важное в теории Леонтьева и то, чем, как выяснилось, я всю жизнь пользуюсь в работе. И это же меня напрягало, когда я пришла в гештальт: меня удивляла сосредоточенность на чувствах. «Что ты чувствуешь?» — спрашивали друг у друга терапевты и клиенты. Все непрерывно чувствовали. А я не понимала, что мне толку с того, что клиент сейчас чувствует то-то и то-то. Остановить его чувства я не могу, заставить перестать чувствовать и начать чувствовать другое — тоже не могу. Толку от чувств мало, если не понимать, откуда они берутся. Другое дело, если воспринимать чувства как указатели на дороге: тогда по ним можно двигаться и находить что-то важное — смысл.
При этом чувства, конечно, важны, потому что на них можно опираться, чтобы уточнять картину. На этой неделе я работала с клиенткой, которая говорила: «У меня страхи, очень много страхов, я все время боюсь. Мне надо научиться не бояться, собраться, взять себя в руки, проявить волю и настойчивость, перестать бояться, потому что страхи мешают жить». Я, поскольку я «злая и недобрая», спросила: «Расскажи, пожалуйста, что это за страхи? Прямо сегодня с утра начала бояться?» Она говорит: «Нет, не то чтобы с утра, у меня все время страхи», и дальше перечисляет начало дня — что было до нашей встречи, какие именно «страхи» возникали.
И когда она это рассказывает, я могу ей сказать: «Вот это ты описываешь как чувство вины. А это — как неловкость. А это — как растерянность. А это — как разочарование. А это — как опасение конкретных вещей». Когда я получаю точное представление о чувствах клиентки, мы можем двигаться дальше. Например, если она чувствует вину, важно понять ее ожидания. Такие чувства возникают, когда картинка происходящего не стыкуется с картинкой ожидаемого.
Она чувствует себя виноватой, потому что снова не смогла провести с ребенком столько времени, сколько хотела. И дальше в ее голове рождается огромное количество ужасов: она «отняла» у ребенка два часа материнского присутствия, и теперь, как ей кажется, с ребенком случится что-то страшное, травма на всю жизнь. Неловкость возникает из-за того, что ей пришлось оставить ребенка другому человеку, попросить «специального человека», возможно, у того были планы, а она их нарушила, потому что попросила без предупреждения. Когда мы имеем дело с конкретными чувствами, мы можем понимать ожидания, понимать «картинку потребного будущего», понимать усилия, которые были приложены, и тогда появляется возможность прояснить с клиентом, так ли это все, как она себе описала.
Я люблю говорить о власти слов, потому что я правда думаю, что слова — это сильно. Я работаю с помощью слов. Правильно называя, мы получаем доступ к переживанию. А переназывая, переформулируя, мы вызываем другие чувства. И в этом смысле мне понятна связь с Леонтьевым: его трехчленная схема, личность как иерархия мотивов и структура личности как структура личностных смыслов — это то, что позволяет работать. Я, может быть, не думаю его словами, потому что у него почти нет конкретики, у него есть структура, которую можно наполнить своим содержанием. У меня эта структура наполнилась конкретным содержанием, и мне в ней удобно.
При этом многие психологические достижения, которые я встречаю в книгах, тоже туда хорошо вписываются. Например, психоанализ, где «бессознательное рулит»: у Леонтьева тоже сказано, что мотивы не осознаются. У Фрейда сказано, что бессознательное может стать осознанным, и у Леонтьева тоже: то, что не осознается, может быть осознано. Психология объектных отношений говорит, что отношения формируют личность, и у Леонтьева сказано то же самое: отношения формируют личность, и в отношениях она снова проявляется.
У Леонтьева есть еще одна «прикольная» мысль: о зрелой личности можно говорить только тогда, когда человек предпринимает сознательные усилия по саморазвитию, по совершенствованию личности. Это похоже на то, что у человека есть самоотношение, есть некоторый я-идеал, и есть внутренняя работа по продвижению себя в сторону этого идеала. Для меня это и есть человеческая зрелость.
Незрелый человек для меня — это человек, которому «вселенная задолжала»: он ожидает, что кто-то придет и позаботится, или вселенная придет и принесет. А зрелый человек рефлексирует, что с ним происходит, делает сознательные усилия, чтобы двигаться вперед. У него есть идеалы, и он подталкивает себя к ним, совершая достаточно серьезную внутреннюю работу.
Если еще немного про мотивацию, то можно вспомнить таинственную «потребность в самоактуализации» в теории личности Роджерса. Возможно, это не отдельная потребность, а проявление личностной зрелости. Мне кажется, это хорошо прикладывается к тому, о чем мы говорим, просто другими словами.
Вообще я об этом говорила в самый первый раз: все психологические теории личности говорят примерно об одном и том же, только разными словами и заходят с разных сторон. Леонтьев заходил со стороны общественной деятельности и общественных отношений, в которые вписан человек, и это у него краеугольный камень. Забавно, что современные психологические тексты иногда с изумлением «обнаруживают» то, что нам вбивали на младших курсах. Я, например, читала про это в книге по гештальт-терапии постмодерна: там первая теоретическая часть, на которой многие застревают и не читают дальше, и там автор прямо говорит что-то вроде «детки, не мучайтесь, кому неинтересно…».
Я не подозревала, что то, что мне просто подарили в начале обучения, некоторые умные люди доходят до этого на склоне дней после долгих раздумий. Но в целом это про одно: человек устроен примерно одинаково, поэтому все видят примерно одно и то же. Просто слова неточные, точных слов мы не знаем, приходится пользоваться теми, какие есть.
Меня спросили еще про «интерактирование» (как термин из гештальта) и «интериоризацию» (не помню, это Выготский или Леонтьев), и это разные названия или разные механизмы. Я думаю, что это примерно одно и то же, просто в разном философском оформлении. Механизм один: было что-то снаружи, потом оно было усвоено и стало внутренним. А объяснение и язык описания — разные.
Леонтьев по поводу интериоризации тоже высказывался, и я обратила на это внимание. И там же возникает вопрос о разнице между интериоризацией и интроекцией. Я надеюсь, что разница есть. Я очень горжусь, что я не интроецирую, а интериоризирую: для меня это какой-то более светлый процесс, где я успеваю подумать, прежде чем направить внутрь «внутреннюю версию».
Мне кажется, что интроецирование, как оно описано в разных книжках, — это то, что Перлз называл «проглатыванием без разжевывания»: когда что-то попадает в голову целиком, не переработанным. А интериоризация — более плавный переход, который происходит в результате освоения. Это даже по звучанию близко: в русском языке слово «интериоризация» как будто само подчеркивает процесс освоения «интериора», внутреннего. А интроецирование — это когда оно просто проваливается внутрь в целом виде. Но в целом описывается одно явление: превращение внешнего во внутреннее, только в разном качестве.
Потому что интериоризация, как ее описывают, например, детские психологи, происходит медленно. У кого были говорливые дети, вы это, может, помните. Я просто умирала со смеху. Сначала это еще не согласованное, потом это непрерывно звучащее: ребенок говорит все время, без остановок. Он думает вслух, потому что молча думать еще не умеет, он умеет думать только вслух. Вот он лежит ночью на втором этаже, уложенный спать, и оттуда непрерывно несется что попало — там «говорят».
Сначала говорят громко, пока не «отрубят»: раз — и оборвалось, там молчат. Потом начинают говорить все тише, тише, тише. Потом шепчут. Это оно сворачивается. Речь сворачивается и превращается в речевое мышление, по возрасту. А потом оттуда доносится только «тыдыщ, тыдыщ» и какие-то большие взрывы. А что остальное там происходит — уже внутри головы, в речи. Вот это, на мой взгляд, и есть процесс интериоризации: процесс свертывания, складывания и превращения во внутреннюю операцию или во внутренний процесс.
То же самое видно на процессе письма. Сначала действие развернутое: они сидят, пыхтят, у них болит рука, они выводят эту петельку у буквы «У» в обратную сторону. Кто-нибудь из вас, когда пишет, задумывается, в какую сторону у нас заворачиваются петельки? Да никто. Потому что это действие полностью свернуто, автоматизировано и превращено не то что в операцию, а в часть операции. Все свернуто целиком.
У меня есть ученик по английскому: он три месяца не может отличить B от D, путает, переворачивает. Он уже что только не делал, но «впасть» в это и усвоить не может. Он видит B — он видит D, он видит D — он видит B, и очень сильно огорчается. Это какая-то взрослая косность: вроде бы операция доступная, можно ее усвоить, но вот эта специфика… Тут же еще сильно зависит от «проваливости»: не переученный ли он левша? Я уже не расстраиваюсь, просто отмечаю, что такое бывает.
Я, кстати, интересовалась этим, когда начался переход с бумажных носителей на электронные, когда стали читать книги с экрана. Меня поначалу очень смущало наличие ошибок и опечаток, это раздражало. Период адаптации был несколько месяцев: больше чтения, привыкание к экрану. А потом включилось целостное восприятие: я перестала замечать опечатки и просто захватывала слова по смыслу.
И я нашла в интернете такой тест про восприятие информации: насколько буквально мы воспринимаем текст. Там было очень много ошибок, например вместо буквы «Ч» ставилась цифра четыре. И еще всякие варианты: какие-то слова, к которым мы привыкли, а в них просто переставлены буквы. Недавно в Facebook снова попадалось что-то похожее. И там вопрос был такой: смогли бы вы прочитать этот текст вообще без проблем?
