Дальше еще раз пройдем следующий пункт, и это будет про эмпатию. Эмпатия — это чувствование вместе с клиентом его чувств, но при этом с отделением себя от клиента, с осознанием своей отдельности. Зачем это необходимо? Булжевск был склонен к очень тщательному уточнению чувств: он добивался максимальной точности называния. Я связываю это с тем, что чувства, особенно давно переживаемые, в каком-то смысле «указательные»: они отсылают нас к неопределенным потребностям и смыслам, которые мы приписываем различным событиям. И вот такая точность называния позволяет клиенту правильно понимать собственные переживания, максимально точно их осознавать и, таким образом, менять представление о самом себе, менять я-концепцию, адаптируя ее к реальности. Параллельно меняется и концепция мира, то есть картина мира, тоже с адаптацией к реальности, и человек в целом становится более реалистичным.
Вообще я считаю, что задачей психотерапии является усиление реалистичности клиента. Не какие-то изменения в клиенте как самоцель, не продвижение клиента куда-то, не «просветление» и не инсайты. На мой взгляд, все, что я могу сделать для клиента, — это способствовать осознанию его собственной жизни. Вполне возможно, что эту идею я как раз вынесла из чтения Лужецка. Я не могу сказать, где именно я ее «подцепила», но у Лужецка довольно много о том, что, осознавая, клиент получает возможность рассматривать условия ценности, получает возможность опираться на организмическую оценку и таким образом изменять я-концепцию, картину мира и, в итоге, собственную жизнь. Чтение Лужецка было занятием просветляющим и, самое главное, очень гуманистическим, потому что Лужецк, клянусь, был святой человек. Немного на свете святых людей, и я думаю, что Лужецк как раз к ним относился.
Теперь, по просьбе общественности, расскажу, как я понимаю, почему теории личности так отличаются друг от друга, почему они выглядят так, а не иначе. Когда я стала рассказывать про Фрейда, я говорила о том, что его теория была создана в определенное время и определенным человеком. Что это было за время? Мы знаем, что человеческое общество развивается циклично: времена свободы сменяются временами несвободы, потом снова наступают периоды свободы, затем реакция, и так далее. Что касается человеческой сексуальности, то проявления и периоды проявления в разные исторические времена контролировались очень по-разному.
Например, XVII–XVIII век в Европе — это были времена некоторой сексуальной «разнузданности». Мы читали романы Дюма и помним, как во времена короля Людовика Солнца было много любовниц, как внебрачные дети получали титулы герцогов, и в общем это воспринималось как нормальное и правильное. Конец XVIII века в Лондоне — времена, когда, по ощущениям, «все были бесстыдные», и Французская революция тоже сопровождалась разнообразным сексуальным бесстыдством. Некоторые помнят, что в те времена, например, светская дама могла одеваться по утрам при присутствии многочисленных ухажеров. Это было нормально: ухажер приезжал с утра, присутствовал при одевании дамы, советовал, какой корсет под это платье надеть, с какими кружевами и лентами, какие чулки надевать, и так далее. Все это обсуждалось прямо в будуаре, и ничего ужасного в этом не было.
Потом времена изменились. Времена, когда жил и работал Фрейд, — это Вена, в которой в этом смысле царила суровая реакция. Более того, во всей Европе в это время были суровые времена. Может быть, вы знаете, что в Англии где-то в начале XIX века, примерно в районе 1827–1829–1837 годов, истерию некий врач лечил удалением матки. Слышали про это? Логика была такая: истерия у девушек «в матке», если удалить матку — истерия пройдет. Нормальное, как тогда считалось, дело.
Я у Игоря Кона в книге про гомосексуальность (книга называется «Лунный свет на заре интимности», о Наполеоне, любви) прочитала восхитительную историю о высокопоставленной даме, которая отдала внучку в частную школу, содержавшуюся двумя почтенными светскими девицами. Через некоторое время девочка стала жаловаться, что эти две дамы к ней присаживаются с нехорошими намерениями. Бабушка подала на них в суд, и дело слушалось в палате лордов, потому что содержательницы пансиона были дамы благородные, имели титулы, достаточно почтенные. Обсуждение шло в таком ключе: если признать, что девочка говорит правду, то получится, что женщины их сословия могут заниматься сексом не по принуждению мужа ради деторождения, а имеют сексуальные желания и потребности. А тогда, переходя от частного к общему, следует умозаключить, что и матери, жены и дочери лордов могут иметь сексуальные желания и могут заниматься сексом не по принуждению ради деторождения, а из разнообразных побуждений. Но их жены, дочери и матери не могут так поступать, потому что они приличные женщины. Следовательно, девочка лжет, и в иске следует отказать. Восхитительная история. То есть бытовало мнение, что приличные женщины никаких сексуальных желаний иметь не могут. А вы знаете, что общественное мнение давит на людей, и, соответственно, выяснялось, что ни у каких приличных женщин действительно нет таких сексуальных желаний.
Когда Фрейд начал работу как врач общей практики, он столкнулся с большим количеством неврологической патологии, никак не объяснимой с физиологической точки зрения. Рефлексы все неврологические на месте, а, например, не работает нога, человек не ходит; рука парализована или лишена чувствительности; еще что-нибудь такое. Гениальность его предположения состояла в том, что он объяснил эти явления вытесненными сексуальными желаниями. Вытесненное для него означало неосознаваемое. Это было революционное предположение, потому что если приличные женщины никаких сексуальных желаний не испытывают, то предположить, что это не так, — это было сильно. Его хаяли за это. Более того, он научился с этим работать и оказался способен оказывать таким пациентам помощь.
Надо сказать, что пансексуализм его теории связан с тем, что он «раскрыл запретное», как я себе это представляю. Он так впечатлился тем, что оказывается это есть, в то время как «не должно же существовать», что «этого нет», а тут оно есть — и именно поэтому психоанализ все время говорит о сексуальности. Хотя по мере развития теории сексуальность стала пониматься шире: как жизненная движущая сила. В психоанализе слово «сексуальность» — это не про секс, это про энергию жизни, про жизненные потребности. Но в пансексуализме теория очень сильно отталкивается от того, что все объясняется через сексуальные желания, и это, конечно, не очень. Именно поэтому в 50-е годы XX века была сильная реакция: много людей, которые сначала следовали за Фрейдом, откололись и стали развивать свои концепции, в которых сексуальность занимала значительно меньше места, а движущих сил человеческого развития предполагалось больше.
То, что Фрейд так впечатлился, связано со временем и местом. Представьте себе жизнь в те времена. Я, например, люблю читать книжки, воспоминания, художественную литературу и документальные книги. Документальные книги надо уметь читать: люди описывают привычные для себя вещи, они не объясняют специально, что это значит, поэтому приходится догадываться, что они имеют в виду, и восстанавливать картину по деталям.
Во времена, когда Фрейд начинал работу, чтобы вы понимали, как люди одевались: приличная женщина не выходила на улицу так, чтобы у нее было видно что-то кроме лица. Она выходила «мукоодетой»: голова покрыта, волосы убраны, воротник под подбородок. Довольно часто лицо было закрыто муатом. Платье с длинным рукавом, обязательно перчатки. Приличная женщина не выходила на улицу «полной ткани»: платье было в землю. Щиколотки, которые было видно из-под платья, — это было неприличие. Надо было ухитриться, например, сесть в экипаж так, чтобы не продемонстрировать никому щиколотки, потому что это считалось неприличным. На ней было множество нижних юбок, не одна, а множество. Какой-то парадный костюм 1800 какого-то года, который я видела в музее, весил 16 килограмм. Женское парадное платье — 16 килограмм. Это не предел: парадное платье XVIII века весило 19 килограмм. Представляете? Там и метраж ткани, и нижние юбки, и разнообразные «пыточные приспособления» в виде корсета и обручей — все это было надето на женщину.
Но не только на женщину. Мужчины одевались не намного легче. На улице 32 градуса, а он должен быть в длиннополом сюртуке, в рубашке, в кальсонах, в брюках, в носках по колено, в перчатках, в шляпе, плюс галстук, жилет. То есть человеческое тело относилось к области сильно неприличного. Поэтому идея, что телесность так сильно влияет на человеческую жизнь, была странной, революционной и очень впечатлила Фрейда.
Кроме того, XIX век был веком серьезных технических достижений и развития науки. Человечество внезапно «все смогло»: стали строить железные дороги, длинные железные мосты, изобрели электричество, паровые машины. Внезапно человечество стало практически всемогущим. И это всемогущество было рациональным, построенным на проверяемых вещах: математика, физика, химия. Сила человеческого разума потрясала. И внезапно выяснилось, что человеческое поведение далеко не всегда определяется рациональностью: оно может быть очень иррациональным, странным и неведомым, регулироваться совершенно неосознаваемыми вещами. Это было невообразимо круто. А если еще эти неосознаваемые вещи сексуально окрашены, то идеи пансексуализма становятся непреодолимо притягательными. Я думаю, что популярность психоанализа была связана именно с этим: на фоне торжества рационального внезапно обнаружилась сила иррационального, и именно это потрясло общественность.
Можно еще вопрос? Да. «А иррационального почему?» Иррационального — в смысле желания иррационального, проявлений бессознательного. Первая опубликованная большая книга Фрейда — «Психопатология обыденной жизни». Я очень хорошо отношусь к этой книге, она мне нравится: увлекательная, просто написанная, без всякого «заверятельства», и там очень интересные примеры. Во-первых, эта книга демонстрирует уровень образования Фрейда: он был прекрасно классически образован, и можно только завидовать и восхищаться. Там масса примеров проявлений иррационального, то есть проявлений бессознательного: когда человеческие действия определяются не сознательными побуждениями, а действиями бессознательной стихии. Например, ошибки, описки, оговорки, забывания, всякие такие вещи. Не буду сейчас пересказывать — возьмите книгу и почитайте, она очень увлекательная.
Ну, например, всякие странности: человек открывает важное совещание и говорит: «Здравствуйте, мы сегодня будем совещаться на такую тему, объявляю совещание закрыто», а не «открыто». И тогда вы, наверное, подумали про то, как ему не хочется сидеть на этом совещании, и что сопротивление у него на эту тему есть. То есть ошибки, описки, оговорки и другие проявления бессознательного не объяснимы рациональными и сознательными побуждениями.
Что касается того, почему, например, идеи Керлза были построены вокруг еды, — тоже все несложно. Он участвовал в качестве санитара, если я правильно помню, в Первой мировой войне. На фронте он сильно недоедал. После войны Германии тоже было очень тяжело: инфляция, деньги с утра до вечера обесценивались, зарплату давали каждый день, и люди не успевали побежать с ней за хлебом. В общем, он сильно голодал. Поэтому у него так много метафор связано с едой: это его наиболее сильное и незабываемое переживание, то, что лежит на поверхности.
На самом деле любая психологическая теория построена вокруг чего-то, что произвело на человека наибольшее впечатление. Например, во времена засилья материализма американский психолог Альберт Бандура обратил внимание на то, что идея материалистов о том, что всякое научение является следствием подкрепления, не объясняет всего. Логика подкрепления такая: мы делаем хорошо, получаем приз, постепенно связываем между собой эти вещи и потом делаем так, как делали, когда дали приз. А Бандура обратил внимание, что даже обезьяны могут научиться, не получая никакого подкрепления, а просто глядя на других обезьян.
Я могу сказать, что так учатся не только обезьяны, но даже собаки. Однажды, возвращаясь домой с прогулки со своей собакой, я прихватила с собой соседскую собаку. Мы поехали на лифте до восьмого этажа, моя собака уже собралась заходить домой, и тут я вспомнила, что мне надо соседке еще пару слов сказать. А Дик, соседский, в этот момент уже добрался до своей двери, сел у порога и стал на нее ритмично говорить «такав», как будто «звонил», чтобы ему открыли. Я зашла к соседке буквально на минуту, моя собака осталась около моей двери. Когда я вышла, она сидела под дверью и говорила «такав». Ей достаточно было один раз увидеть, как это работает, чтобы понять, что если ей будет нужно, она сможет этим воспользоваться. Более того, это произошло через много лет после того события: я проснулась среди ночи от того, что за окном ритмично говорили «такав». Она действительно аккуратно сидела на крыльце, правильно сидела и говорила на дверь «такав», надеясь, что ей откроют.
И на собачьих площадках тренеры очень выгодно работают с большими группами собак: они приводят своего хорошо обученного пса и показывают всем остальным в качестве примера. Говорят: «Сидеть», он садится, и все остальные понимают, как это устроено. Обучить всех остальных на примере команды «сидеть» гораздо проще, чем долго объяснять одиночной собаке, что от нее хотят. Посмотрел и научился. Вот это обучение на примере в бихевиоризме никак не укладывалось в глобальную теорию, потому что разнородные и разноуровневые явления не могут описываться одной теорией. И тогда происходит либо «схлопывание» теории, либо ее отмена, и развивается другая теория, основанная на другой парадигме.
Если говорить про психоаналитическую концепцию, то она для меня имеет такой гидродинамический характер: это про переливание жидкостей из одного пузыря в другой, из одной емкости по трубочкам стекает в другую емкость. У меня производственные теории вызывают такие ассоциации. В этом нет ничего плохого: для своего времени это была очень передовая концепция. Но постепенно все двигалось дальше, и в какой-то момент люди приняли другую парадигму, например идею системности.
Появилась идея о том, что целое больше, чем сумма частей. Свойство целого не есть сумма свойств частей этого целого. Соответственно, системный подход дальше длился и развивался. Потом происходили другие изменения, и сейчас мы живем в эпоху постмодернизма, когда идеи стали текучими, неуловимыми, «неарестуемыми» словами. Я читала про поле контакта в гештальтерапии, там как раз много про эту текучесть и неарестуемость словами. Правда, рассказывают они про это словами, но очень текучими и неарестуемыми.
То есть всякая концепция лежит к своему времени, и всякая концепция является отражением мира своего создателя. Я в прошлый раз говорила, что идея о младенческом всемогуществе, на мой взгляд, является отражением бессилия Фрейда, такой психики: как будто он попал в детскую, а ему уничтожают младенца, который на него писает от счастья. Для меня это так, потому что младенец не выглядит всемогущим существом.
Я говорила и про Карл Польния, и про Мелу Николаевну. Про Мелу Николаевну я рассказывала, что женщина была недобрая: ее старшая дочь не пришла к ней на похороны и говорила, какая мать у нее была сволочь. И вот Мела Николаевна писала о том, как младенец переполнен яростью, агрессией и желанием пожрать мать и облить ее ядовитыми экскрементами. Я это не воспринимаю. Я читала статью Милы Николаевны и в этом месте была потрясена, потому что до этого не предполагала, что младенцы переполнены кипящей яростью. Мои младенцы были очень милыми существами, правда исключительно милыми: пухлые, улыбчивые, тянули ко мне руки и ноги, махали, улыбались изо всех сил, глаза щелочками, как на фотографиях. Исключительно симпатичные существа, ничего агрессивного.
И вот посмотрите: у меня, у тебя, у вас, у каждого из нас есть некоторые взгляды на мир, и мы несем этот взгляд на мир другим людям. Нам неоткуда взять другого взгляда, потому что этот взгляд на мир, эта концепция вселенной сформирована нашим опытом. Никак не иначе. Поэтому всякие теории — это отражение жизни их создателя, там не может быть ничего другого. Это проекция? Конечно, это всегда проекция. Не в том смысле, что я неправильно что-то выношу, а в том, что я могу достать из себя и вынести наружу только то, что там есть. Ничего такого, чего там нет, я из себя достать не могу. А все, что там есть, — вследствие моего личного опыта. Достать я оттуда могу только результаты моего опыта. Поэтому все концепции личности так точно отражают жизнь своих создателей.
Сколько там времени? Десять минут. Вопросы? Меня спросили: «Можешь привести пример, как Роджерс уточнял эмоции?» Я могу, но книжку завтра не принесу, чтобы прочитать. Переспросили: «Как Роджерс уточнял эмоции? Что имеется в виду?» Имеется в виду, что он очень детально уточнял эмоции. Мне интересно понять, что именно имеется в виду, может быть, что-то еще.
Пример такой. Женщина говорит, что у нее много проблем из-за того, что она отпустила свою 20-летнюю дочь учиться в колледж. Роджерс: «Вы чувствуете, будто она ускользает от вас, и это причиняет боль». Клиентка: «Да, я как будто сижу здесь в одиночестве. Я словно чувствую, что она ушла, а я так и осталась тут». Роджерс: «Вы переживаете теперь именно это. Она покидает дом, а вы здесь, в полном одиночестве». Клиентка: «Да, да, да, я чувствую себя действительно одинокой». Это зеркальное переживание, с большой точностью. То есть он добывает то, что там есть, с максимальной точностью. Это правда важно.
Еще пример. Клиент говорит: «Я как-то странно себя чувствую, я вообще не понимаю, в чем дело». Я говорю: «Вы растеряны, что ли?» Она говорит: «Да, я как-то растерялась». Я спрашиваю: «А вы чего растерялись-то? Что такое случилось?» Она говорит: «Я не понимаю, что я должна делать». Я уточняю: «То есть вы растеряны, потому что вы не можете решить, что делать». Она: «Да, мне нужно сделать выбор, и я не могу решиться». То есть, уточняя, мы движемся к тому, что на самом деле ей нужно. Она начинает с того, что растеряна, а приходим к тому, что ей нужно сделать выбор относительно того, что делать дальше. Это уточнение переживаний позволяет клиенту добраться туда, куда ему нужно, и технологически это действительно важно.
Я видела, как люди работают иначе: клиент говорит «я испытываю стыд», терапевт отвечает «расскажите мне про это», и дальше идет разговор. Но я не буду пересказывать такие примеры, потому что это чужие секреты, и мне сложно приводить примеры, не нарушая границы.
Меня уточнили: «То, как ты рассказываешь, это не чисто речь о переживании себя, о чувствах, это о мыслях по этому поводу, то есть о чувствах и еще о каких-то соображениях». Я думаю, что невозможно работать изолированно только с чувствами. Все чувства возникают по поводу чего-то, по поводу событий. Чувства не живут сами по себе. Чувство — это эмоциональная оценка некого жизненного события. Что-то произошло, и по этому поводу у меня возникает чувство, которое оценивает произошедшее: я радуюсь, огорчаюсь, стыжусь, чувствую вину. Это всегда оценка. Чувства оценивают события. Поэтому, когда я обсуждаю чувства, мне приходится обсуждать и события тоже.
Я вообще гораздо более склонна обсуждать события, потому что я не могу, как правило, напрямую получить доступ к чувствам: мой клиент не обучен такому тонкому распознаванию чувств, как мне требуется. Этому обучена я. И я исхожу из предположения, что все люди одинаковые и в одной и той же ситуации испытывают одни и те же чувства.
И еще: не всякий клиент может сказать, чего он хочет. Более того, даже когда клиент говорит вам, чего он хочет, это не означает, что он хочет именно этого. По моим наблюдениям, то, с чем клиент к вам пришел, и то, что он формулирует как запрос, — это не более чем входной билет. Наверняка ему нужно от вас что-то совершенно другое, но об этом невозможно сказать сразу. Это слишком важная вещь. О важных вещах не говорят малознакомому человеку, про которого ничего не знают. Поэтому человек приходит с чем-то общепринятым, безболезненным: «Что мне делать со своей агрессивностью? Я хочу записаться на курсы по управлению агрессивностью». Это хороший «входной билет», а дальше мы будем говорить обо всем остальном.
«Еще у вас есть какие-нибудь ко мне вопросы?» Мне ответили: «Пишешь, что отводить, когда у вас никаких вопросов нет». Хорошо. «Было ли вам интересно?» — «Конечно». Очень хороший ответ. «Вы вообще хоть спросили почему?» — «Потому что она рассказывала». «Еще не рассказывала? Про то-то могу дальше рассказать. Мне интересно, какая будет следующая тема. Если я еще помню, что там должно быть. Я сейчас скажу, что там должно быть».
