Потому что эту сторону своей души клиент почему-то не нагружает в этой жизни. Это пример такой патологической адаптации. Если мальчик был очень обижен, то, может быть, в последующей жизни он не будет связываться с женщиной, которая чуть сильнее, которая имеет какую-то власть. И тогда, в принципе, эта проблема никак не будет для него актуализироваться. Или, если, допустим, клиент испытывает токсический стыд, он может просто всегда очень хорошо одеваться, быть ухоженным и немножко избегать встречи с собой за счет каких-то дополнительных ресурсов. Поэтому это и называется патологической адаптацией: когда мы это сложное место за счет каких-то условий пытаемся беречь. В принципе, о травме мы можем догадаться по тому, насколько клиент не пользуется какой-то частью своей жизни. Или по тому, как он убегает в каких-то ситуациях. Это как неиспользующиеся прелюдии, как рука, которой не поднимают тяжести. Вот это и есть один из способов увидеть травму.
Если перейти к травме близости, то можно сказать, что, конечно же, самые первые, самые сложные раны и шрамы мы получаем в самом раннем возрасте. Ни один мужчина, ни одна женщина не может нас поранить так, чтобы мы буквально развалились на части, если только это не замыкается с какими-то первичными ранними травмами. И то, о чем говорила Лена, в каком-то смысле больше обращено к терапевту: мы пытаемся понять, как это выглядит со стороны клиента. А мне сейчас хочется посмотреть со стороны клиента. И вообще любого терапевта, потому что я тоже клиент, когда прихожу к своему терапевту, я тоже клиент.
Мне хочется остановиться на том, что мы находимся сейчас в такой зоне развития нашего интенсива, когда уже понятно, что очень скоро это все закончится. И похоже, что в этой точке может возникнуть очень много разных переживаний, связанных с тем, что какого-то желаемого опыта, за которым мы сюда приехали, пока не случилось. И, как правило, это относится к зоне отношений. Что-то не успел попросить, о чем-то не успел сказать другому человеку, от кого-то не успел погреться, как говорят клиенты: хотелось погреться, но не позволил себе. И я знаю, что я это делаю всегда. И было очень много надежд на то, что в этот раз будет иначе. И вот мы прожили уже столько дней вместе, немножко друг друга узнали, уже имеем опыт того, что эта ситуация для нас в большей или меньшей степени безопасна, и тем не менее что-то останавливает.
А останавливает, конечно же, наш опыт установления близости в очень ранних периодах взросления. И этот опыт у каждого из нас абсолютно уникальный. Что можно назвать травмой близости? Интересная вещь: по сути, обычная человеческая жизнь, обычные способы обращения мамы с ребенком, папы с ребенком, самая обычная жизнь уже делает наше детство в каком-то смысле травмированным. И благодаря этому мы такие разные, и благодаря этому мы так по-разному входим в отношения.
Например, можно ли назвать травмой близости ситуацию, если мама, когда у нее был маленький ребенок, много читала Спока? Знаете такого доктора Спока. И вроде не плохой человек, но он предложил мамам убедиться в том, что ребенок сыт, живот у него не болит, ему не жарко, и дальше, если он плачет, маме рекомендовалось не подходить. Просто для того, чтобы не баловать, чтобы ребенок учился справляться с этим сам. Дать ему 15 минут, дать ему проораться. Доктор Спок говорил, что это хорошо. А на самом деле это тихий ребенок, отчаянный и безнадежный. И так далее.
Или, скажем так, можно ли считать травмой близости, если мама растит мальчика вместе с мужчиной, которого не уважает? У женщины в ее опыте вообще нет уважения к мужчине, нет любования им. И у нее есть большое желание вырастить мальчика лучше, чем вырастила ее свекровь, чтобы он вырос лучше, чем вот этот мужчина, который рядом. И в результате получается, что мальчик вынужден все время стараться, стараться обслужить мамины потребности. Он никак не может попасть в мужской мир, потому что мужской мир — это плохо. С самого раннего детства ему транслируется: мужской мир плох, ты должен быть лучше, чем они. Можно ли считать это травмой близости? Да, можно, конечно. Потому что потом этот мальчик вырастет, и его отношения во взрослом мире будут окрашены тем, что было в детстве.
Получается, что каждый опыт, который мы получили, нас формирует. Мы не можем вырасти, не будучи травмированы. Никак не удается другому человеку любить нас так, как мы хотим, так, как, может быть, существует у нас идея о том, как это должно быть хорошо. Мы все живые люди. Мы что-то делаем, мы друг друга травмируем, раны превращаются в шрамы, мы становимся такими, какие мы есть. И что же делать дальше, как жить? В принципе, ничего страшного. Если ты живешь так, если так сложился твой предыдущий опыт близости, то уже как-то с ним и живешь. И в результате качество твоей жизни обусловлено предыдущим опытом. Раз выжил, значит, выживешь и дальше. И в этом смысле психотерапия — это профессия, без которой вполне можно обойтись. Как-то мы все живем в отношениях друг с другом, более угловатым способом, менее угловатым способом.
Но раз уж мы попали в это поле психотерапии, у нас есть возможность заметить то, что с нами происходит. Ведь каждый шрам, каждый изолированный опыт окружен энергией очень разных чувств. И эти чувства чаще всего связаны с горем, со стыдом. Ведь нас не очень любили. Иногда бывает страшно встретиться опять с нелюбовью и получить отвержение. А иногда стыдно быть нелюбимым и отвергнутым. Там может быть вина, там может быть боль, унижение. И, как вы понимаете, перечисленные чувства все не из приятных. И нам очень хочется не переживать их снова. И тогда, естественно, это становится препятствием для того, чтобы в группе, при новой встрече, приближаться к другому человеку.
Я не знаю, хорошо это или плохо. Может быть, и хорошо. Потому что мы можем сейчас, в последние два дня, попробовать сделать что-то новое и получить опыт, который нам нравится. Мы можем рискнуть и сделать что-то, и даже если получится как обычно, на мой взгляд, это все равно хорошо. Потому что ваше приближение, ваша встреча все равно будут происходить в другом окружении, немножко не так, как это было тогда, когда формировался ваш печальный опыт. И вы сможете пережить, может быть, какие-то другие чувства, если удастся не сбежать от стыда, не впасть в ярость, не загоревать навсегда и не уйти из этого контакта, а остаться здесь и пережить.
Мало того, даже если вы ничего не смогли изменить в том, что происходит, уже понятно, что, может быть, и не надо. Неизвестно, каким будет другой опыт, какой будет другая возможность. Но, по крайней мере, вы сможете обнаружить, как у вас это получается, какие уникальные индивидуальные способы вы применяете для того, чтобы все было как обычно. На мой взгляд, в отношениях близости, в отношениях встречи страшна идея о том, что все должно быть как-то иначе. Надежда может быть, но оголтелая надежда тоже оказывается большим препятствием. Если же это надежда с пониманием, что может да, а может нет, тогда можно встречаться, пробовать и позволять себе переживать то ли новый приятный опыт, то ли новый неприятный опыт.
Когда мы рассматриваем терапевтические отношения с нашими клиентами, получается, что это «тыкание», когда клиент тыкается в какие-то свои прежние способы, которые ему не позволяют взять эту ситуацию более в свою жизнь, и является самым важным. Ради этого вообще организована терапия. Не ради того, чтобы все прошло гладко, а ради того, чтобы в процессе этого контакта вдруг оказались актуализированы вот эти старые, неработающие, прерывающие контакт способы. И это самое важное. На этом хорошо бы останавливаться и этот опыт рассматривать.
Если, столкнувшись с эмоциями, которые связаны с болезненными моментами прошлого, человек бежит, терапия невозможна. Многие терапевты говорят о том, что они не хотят ранить клиента, что они его любят и стараются не говорить о неприятном. А наш с вами взгляд состоит в том, что возможность говорить о неприятном и является самой хорошей поддержкой клиента. Потому что клиент когда-то справился с травмами, с ранами, в тот момент смог собраться и как-то во всем этом выживать. Но какой-то эмоциональный кусок оказался не прожит. И поэтому работа со старыми болезненными переживаниями является очень важной. Потому что клиент получает какое-то послабление, когда эмоционально переживает то, что не было прожито в свое время.
Конечно, он очень боится, и ему кажется, что если он к этому подойдет, то не сможет остановиться: будет плакать вечно, не сможет разговаривать с начальством, не сможет слышать детали от своих клиентов. Но на самом деле все это не так. Это чувства, которые не исчезают, но и не обрушиваются целиком. Наша психика в свое время все равно это как бы отщепила. Все равно есть травматическая диссоциация. Так что не получится, что подготовился на какой-то части, а потом вся картинка собралась, и мы получили весь комок чувств прямо сейчас. Так не будет. Все равно мы добираемся волей-неволей к пазлам, к разбившейся картинке. Он начнет плакать, но это будет через пять минут или через пятнадцать, потому что диссоциация чувств спасает.
Иногда бывает так, как если бы на какую-то травму картинка была разбита, и не удается собрать ее целиком: удается собрать маленькие кусочки, а остальные куда-то разлетелись. Или это событие произошло в тот момент, когда психика еще не была сформирована, когда еще не было психических возможностей обложить это не травмами, а какими-то словами. То есть есть даже такие травмы, до которых ни один метод психотерапии не способен добраться. Потому что они отложились в такие времена — и все. Почему это было, мы никогда не сможем сказать. Может быть, на основании наблюдений, на основании того, как мама смотрела на дочку, как мать обращалась с младенцем, когда он потом пошел в психотерапию, можно будет что-то понять о том, что должно было случиться в детстве. И только.
В принципе, есть такие сложные события, которые так на вас повлияли, так определяют вашу судьбу, что психотерапия может быть и бессильна. Или может только немного менять, немного просвечивать, немного помогать. И тоже не всегда кажется, что справляешься с другим так, как можно. На самом деле очень многие люди живут счастливо и не обращаются в психотерапию. И после того пазла, о котором говорила Вера, становится понятно, что до конца сложить какую-то идеальную картинку, чтобы опыт нашего взаимодействия с другим человеком был абсолютно удовлетворяющим, мне кажется, просто невозможно.
Когда Данила говорил фразу: «Я совершенно не понимаю, как два человека могут жить вместе хотя бы какое-то время», — в этом есть правда. Настолько по-разному складывается картинка сложностей в близости, особенностей, нюансов. И везет людям, у которых эти пазлы — пазлы травм, пазлы шрамов, пазлы особенностей индивидуальности — как-то так удачно подходят друг к другу, как ключ к замку. Да, они не обращаются к психотерапевту. И не нужно им объяснять, что как-то не так они живут, что не так они живут, как пара с феями всю жизнь. Посмотреть на это со стороны человека, который бежит в психотерапию, иногда просто невозможно: кажется, нужно только лечить. Зачем? Ну, хорошо лечить, да.
А вот если этот человек приходит в психотерапию и очень долго своему терапевту на интервью, как я слышу из рассказов терапевтов, в течение долгого количества встреч пытается доказать, что с ним все в порядке, что с ним все хорошо, он все понимает, всем доволен и все прекрасно, — но ведь он от чего-то оказался в этом поле. Зачем-то пришел. Что-то есть, что беспокоит, и с этим очень трудно встретиться. Например, я встречусь с тем, что у меня не все приятно, и мне будет стыдно. Или я встречусь с тем, что не так уж я прекрасен, и все люди это увидят и скажут: «Фу, ты не заслуживаешь жить среди нас». И тогда жажда попытаться избежать, спрятать, не показать, с одной стороны, защищает и организует наш контакт без боли, без страха, без унижения. Мы прекрасны, у нас все в порядке.
Но если удается в этой ситуации психотерапии, а она все-таки достаточно эксклюзивная, потому что где еще ты увидишь, что собралось вместе такое количество людей, которые готовы учиться замечать себя, замечать другого, говорить о переживаниях, поддерживать друг друга, — идеал, правда, — то в этом смысле эта ситуация эксклюзивная. И в этом же смысле она кажется мне достаточно безопасной. Когда мы сидим в кругу среди большого количества людей, даже если кто-то откликается на нас каким-то травмирующим, болезненным, стыдящим, отвергающим образом, всегда найдется какое-то количество людей в группе, которые откликнутся иначе. И у нас появится необходимый объем, появится возможность, может быть, выскочить из того закрытого детского опыта, который когда-то нас травмировал, и появится еще одна дорожка, еще одна бороздка в Personality, в зоне опыта: не всегда меня отвергают, бывает так или иначе.
И я могу еще заметить некоторые вещи. Даже если я встречаюсь с травматизацией, то есть опять все происходит по-обычному: вот я говорил, говорил, что хочу поработать, и никто не откликнулся, никто не сказал: «Выходи немедленно». Я говорил, сотрясал воздух, что хотел бы поработать, а где они? И завтра, может быть, не отозвался никто. Но тем не менее я могу заметить, что, в общем, мне, конечно, обидно, но ничего дополнительного страшного со мной не случается. Все как всегда. И уже можно смотреть на те способы, которыми я организовываю себе свои вещи.
И вот в этой искусственной среде, в хорошем смысле этого слова, мы можем позволить себе новые попытки сделать что-то иначе в надежде на то, что, во-первых, мы уже не маленькие, как были тогда, а во-вторых, люди разные, и не все похожи на мою маму, например, или на моего папу, или на моего первого мужчину, или на мою первую женщину. Если удалось заметить, что вокруг реально убийц нет, убийц моей души, таких окончательных, то я заезжу. И, наверное, если говорить о том, что я переживаю, когда смотрю, что время идет, а человек качественно мучается и не сдвигается с места, то у меня появляется зачастую иное сожаление.
Когда я вижу человека, который врывается в новый опыт очертя голову, не посмотрев, есть ли убийца в кругу, который его сейчас «замочит», я действительно испытываю сочувствие, потому что слишком много риска. Но и некоторое удовольствие тоже — такая моя личная особенность. Мне не странно это сказать. Как мы вчера разговаривали с Олегом, когда работали с супервизорами, человек, который очень долго проживает предконтакт, так долго проживает предконтакт, что ему не хватает времени всей жизни, чтобы прожить этот предконтакт, конечно, получает бонус в плане безопасности. Каких-то серьезных шрамов, шишек, гипотез у него нет, но он и удовольствия получает меньше. Безопасности много, а живости, долгосрочности, насыщенности — мало. Как будто безопасность есть, а потом приходится лечить пролежни. А человек, который врывается, рискует достаточно часто. Безопасности у него поменьше, но у него много удовольствия, а лечить надо все время шишки, ссадины и так далее. И вот и то, и другое — цена способа.
Я хочу добавить, что терапевт, как живой человек со своим набором особенностей, со своим способом становления близости, может оказаться совершенно незнакомым с вашей зоной сложности. И тогда он может сказать вам, как терапевт, что ему непонятно, от чего человек так переживает: ведь все же так просто, можно сделать вот так или иначе, и вообще непонятно, от чего страдает клиент. А может встретиться кто-то, кто сам пережил подобный опыт. И у него в этом месте уже не рана, а шрам. Он уже научился с этим обращаться, уже знает, какой он в этом месте, у него есть разные творческие способы обходиться с этим. И тогда он может вас в этом понять и пригласить в зону переживаний по этому поводу.
Но чаще всего мы избегаем этой зоны переживаний. Потому что у нас самих в этом месте еще не шрам, а рана, или вообще слепой стыд. И тогда к этому правда очень не хочется прикасаться. Я почему это говорю: потому что не надо ждать от терапевтов чудес, от тренеров каких-то невозможных чудес. Мы живые люди со своим букетом травматизаций и шрамирования. И как именно случится наша встреча, никто не знает. Но пробовать-то можно. Ситуация правда достаточно безопасная, и вы тоже люди взрослые.
Хотя нас все время как будто подталкивает: надо успокаиваться, а то сами уже что-то на пределе, от бессилия. И хочется говорить другие слова. Например, такие: знаете, если чего-то не случилось, то, может быть, пока не время. Может быть, стоит поискать ресурсы, подусматривать, поизучать тексты других людей. Потому что редко бывает так, что сразу раз — и все как-то хорошо случилось. Если в этом месте мы пережжем, если в этом месте нас парализует, то получается какая-то игра в людей и в души, без настоящего прикосновения, как будто вкладыши перекладываем. Получается немного фальшиво. Животные, кажется, тоже пытаются играть, они глядятся друг с другом, и у них это тоже неплохо получается. Может быть.
Но если какую-то сторону своей души не давать выражать, то она начинает стучать изнутри и давать о себе знать. Поэтому выхода нет. Придется все время себя отлавливать, и придется решать задачи развития, которые в свое время не были решены. К сожалению, это так.
Важно, чтобы для того сложного опыта, который клиент пережил и от которого хочется убежать, были найдены слова. Это и является спасением от психосоматизации, от алкоголизации, от отыгрывания, от игрового поведения. То есть если найден психологический язык для того сложного, что в свое время не было пережито, если это как-то стало обозначаться, тогда появляется способ разминировать эту мину. Поэтому сама по себе психотерапия, не только как лечение, а просто как психотерапия, является полезным делом. Потому что мы пытаемся найти психологический язык для того, чтобы выражать те сложные моменты, которые есть в нашей душе.
Сейчас бывает модно готовить такое определение, что психотерапия интересуется исключительно чувствами. Но это неправда. На самом деле самым важным является опыт проживания на границе контакта. Тот опыт, который мы получаем, всегда сопровождается чувствами. И попытки избежать проживания каких-то чувств — как раз тот самый путь, который не дает нашему опыту стать нашим водителем, нашим ориентиром, нашим ресурсом. Мы как будто все время что-то делаем, не замечая, что при этом чувствуем, не знаем, как это называется. И тогда вроде бы много чего в жизни пережил, а ничему не научился, ничего не стало для тебя ресурсом твоего творчества, твоего приспособления. Ты не меняешься — так мы говорим. Одни и те же грабли. Все знаю, а делаю одно и то же. Знаю, как надо.
Именно поэтому чувства так ценны: они являются маркерами жизни на границе контакта. Так что чувствуйте себя, переживайте себя. Нечего сбегать — толку от этого никакого.
