Сетинг, терапевтические отношения, пограничная ситуация

О терапевтических отношениях. Начнем с сеттинговой рамки: это определенное время, определенное место, в котором вы встречаетесь с клиентом, и определенная частота этих встреч. Сеттинг защищает терапевтический процесс.

Есть интересная форма работы — телефон доверия. Поскольку клиент может прервать разговор в любой момент и мы не можем контролировать длительность консультирования, такая работа может быть только поддерживающей, без глубоких интервенций. Если клиент переживает что-то сложное и внезапно прекращает разговор, он может не справиться с этим переживанием самостоятельно. Поэтому сама форма предполагает поддержку.

То же самое относится и к нашей работе. Если мы не можем контролировать терапевтический процесс, возникают риски. Например, вы добрый терапевт, у вас пока немного клиентов, и есть хороший клиент, который постоянно пишет вам ночами. Сначала вы отвечаете, а потом у вас возникает роман или меняются обстоятельства, и вы уже не можете отвечать ночью. Клиент может оценить это как отвержение, как вашу холодность и решить, что все, что было до этого, было не по-настоящему.

Если вы нарушаете сеттинговые рамки, ваша задача — везде, где вы сталкиваетесь с клиентом, сохранять возможность терапевтического процесса. Даже если вы отвечаете ему ночью, едете с ним в одной машине в другой город или почему-то пьете с ним шампанское на банкете. Если это клиент, с которым вы работаете годами, он предполагает терапевтическое к себе отношение. Поэтому, если вы просите клиента принести вам кофе, это выход за рамки. Вы можете попросить его об этом, но потом занимайтесь терапией по этому поводу.

Вообще лучше разделять области жизни: спать с любимыми, встречаться с однокурсниками, а терапией заниматься с клиентами. Хотя соблазн нарушать эти границы, конечно, бывает.

Сеттинг два раза в неделю — возможный вариант, но бывают кризисные состояния, когда клиент нуждается в стабилизации. Он без вас еле держится и больше не может. В таких случаях встречи должны быть чаще. Если процесс раз в неделю для него нетерапевтичен, если он оказывается брошен и ему не на кого опереться, мы выбираем такой сеттинг, который сделает процесс терапевтичным.

Маркер того, что клиенту недостаточно встреч, — когда он каждый раз приходит с одними и теми же проблемами и начало сессии повторяется словно под копирку. Для меня это признак того, что клиент захлебывается болезненными переживаниями, ему не на кого опереться и ему мало контакта.

Есть и клиенты, не способные к более зрелым отношениям. У них может быть очень базовый дефицит: они способны находиться только в отношениях слияния или конфликта. Им все время нужно «прикасаться к маме», проверять, на связи ли терапевт. Поэтому некоторые клиенты пишут, чтобы убедиться, что терапевт доступен, или приходят чаще, потому что не способны быть без другого человека и могут существовать только в отношениях зависимости или конфликта. Мы должны делать процесс терапевтичным и смотреть на зону ближайшего развития: сколько времени клиент может выдерживать без нас — и еще немного.

Теперь перейдем к терапевтическим отношениям и терапевтичному процессу. Где-то в идеальном мире существуют представления о том, какими должны быть целебные для клиента терапевтические отношения. А мы — я, вы — только целимся в этот идеал, исходя из того, какие мы есть и что с нами сделала жизнь.

Конечно, хорошо, чтобы между терапевтом и клиентом возникала атмосфера принятия. Это необходимое, но недостаточное условие эффективности терапии. Что такое принятие? Гештальт-терапия работает через теорию парадоксальных изменений: клиент живет так, как живет, и это лучшая форма, которую он смог найти, чтобы жить сейчас. Мы можем впечатлиться тем, как он выстраивает отношения с нами и как вообще живет.

Важно, чтобы клиент понимал границы вашей толерантности. Если вы не способны принять то, как он живет, это будет влиять на процесс. Например, если перед вами клиент-мужчина, который никогда нигде не работал, важно заметить, способны ли вы относиться к этому спокойно. Мы все равно отвлекаемся на собственные чувства.

Здесь можно говорить об эстетическом фокусе восприятия терапевтического процесса. Как мы понимаем, что перед нами произведение искусства? Не обязательно через восхищение. Когда вы смотрите фильм о Холокосте, вы можете страдать, испытывать тяжелые чувства — но при этом понимать, что перед вами произведение искусства. Любые чувства, возникающие при встрече с произведением искусства, могут быть маркером этой встречи.

Клиент приносит нам картину своей жизни и поведения — то, что он смог создать. Если это вызывает в нас чувства, значит, перед нами произведение его искусства. Важно не торопиться оценивать его, не расщеплять на правильное и неправильное. Это лучшее, что он мог создать. Если мы этим впечатляемся, то можем, в соответствии с Бейссером, двигаться из точки равенства себе к изменениям.

К атмосфере принятия предъявляются определенные требования. Можно говорить о чем угодно, но хорошо, чтобы история клиента помещалась в отношениях с вами. Например, клиент рассказывает, как его били родители. Важно не прерывать его словами: «Но они же, наверное, как-то тебя любили, раз ты стал таким хорошим юристом». Это преждевременное оправдание родителей. В этот момент вы становитесь плохим контейнером для детской боли, горя, отчаяния и ярости по отношению к родителям.

Есть терапевты, которых особенно задевает список претензий к родителям, и есть те, кого он не задевает. Хорошо, чтобы клиент и его переживания помещались в вас, чтобы вы могли их вынести, выдержать и терапевтически обработать. Для терапевта это тоже важный маркер: если я замечаю, что пытаюсь увести клиента от его переживаний, значит, я отвлекаюсь на какие-то собственные чувства. Это не преступление и не что-то ненормальное, это обычное явление. Но тогда мне нужно нести это в свою терапию. Если я этого не делаю, то неизбежно, осознанно или неосознанно, буду уводить клиента от его проблематики, потому что она задевает что-то мое.

Хорошо, чтобы терапевт позволял клиенту рядом с собой вырастать, чтобы клиент имел право не справляться рядом с терапевтом. Если у вас сильная защитная позиция и вы демонстрируете, что вы эксперт во множестве областей, что вы хороший терапевт, отличная мать, прекрасная жена и у вас все идеально, то вы немного прячетесь от клиента — от себя настоящего, со своими сомнениями и неуверенностью. Тогда клиент рядом с вами все время оказывается чуть хуже.

Между двумя людьми всегда существует бессознательный процесс. Как бы мы ни пытались быть правильными, терапевтически направленными, какими-то такими, чтобы происходящее нам нравилось и не вызывало сложных чувств, бессознательный процесс между клиентом и терапевтом все равно есть. Единственное, что мы можем, — смириться с тем, что он существует, и стараться иногда его замечать, когда он становится особенно явным.

Важно услышать историю клиента, валидировать его чувства, дать ему право на них, позволить этим чувствам вместиться и не пытаться их отменить. Я могу очень сочувствовать переживанию клиента и начать его успокаивать: «Да все нормально». Но это как раз девалидизация, потому что таким образом я сообщаю: твои чувства неправильные.

Если ребенок потерял клубнику и страдает, можно сказать ему: «У тебя будет еще тысяча таких клубник». Но в этот момент он горюет, и, говоря, что это ерунда, мы девалидизируем его переживание. Это очень важно.

Такая атмосфера в терапии сама по себе корректирует проблематику клиента. Родители, как и терапевты, могут не давать прямых посланий, но все равно что-то сообщать. Например, клиентка, пережившая сексуальное насилие, рассказывает об этом, а терапевт спрашивает: «Во что ты была одета? Замечала ли ты, что ситуация опасна?» Что это вызовет у клиентки? Вину или стыд. Терапевт как будто не обвиняет и не стыдит — он просто задает вопросы, — но в них уже присутствует обвиняющий оттенок.

Мы все равно что-то делаем с клиентами. Кто-то их баюкает, кто-то двигает по пути достижений, кто-то приносит в отношения много игры. У каждого терапевта будут свои клиенты, которым именно это нужно. Хорошо бы только, чтобы целебное воздействие перевешивало негативное. Негативное воздействие неизбежно есть всегда.

Интенсивность негативных и позитивных переживаний не вполне зависит от нас. Вопрос в том, можем ли мы превратить это в терапию. Например, клиент не выдерживает тепла, возникшего между вами, и начинает ссориться с вами. Или не выдерживает этого тепла и начинает вас соблазнять. Или вы избегаете эротического контекста, который существует между вами, и превращаете отношения в очень сухие, стараясь даже не смотреть друг на друга.

Если вы хотя бы немного понимаете, что вы всего лишь гость в истории клиента и можете помочь ему что-то понять про себя, становится легче. Клиент создает для нас в своем поведении некоторую картинку, почти произведение искусства, за которым что-то есть: его сильное переживание, его прошлое. Вы можете переживать это как клиентское чувство. Наверное, его бывает сложнее переживать, чем влюбленность клиента, хотя кому как. Возможно, со шизоидным терапевтом влюбленность переживается тяжелее.

Важно понимать, что в этой ситуации одновременно присутствуют разные переживания, а клиент использует то, которое ему привычнее или безопаснее. Интенсивность накала переживаний в отношениях с клиентом говорит о степени его эмоциональной зрелости. Если клиент недостаточно эмоционально зрел — потому что ему не повезло, в его жизни было мало поддерживающих фигур или, наоборот, много травмирующих, катастрофических событий, — он просто не успел созреть. Ему нужно было переживать ту сложность, которая у него была. Тогда встреча с вами, конечно, наполнена болью. Интенсивные переживания говорят о том, что впереди еще долгий путь эмоционального созревания.

Что такое враждебность? Это очень удивительно: сначала вы дали клиенту надежду, а потом ее отобрали. Например, человек слышал обо мне хорошее, пришел ко мне на лекцию в кризисном состоянии, чтобы на нее опереться, но опереться не смог — и после этого видеть меня не может. Сначала есть надежда, потом утрата, а потом враждебность.

Поэтому, когда вы сталкиваетесь с враждебностью, когда человек очень активно испытывает к вам массу чувств, хотя вы для него никто, всего лишь терапевт, это может означать, что у него была какая-то надежда, а потом вы ее отобрали. Конечно, не вы сами, а вы в его внутренней картине. Это требует исследования. Единственное, что здесь действительно интересно: какая же надежда была? Иногда, когда надежды у клиента нет, с одной враждебностью ему, может быть, даже проще: этот регистр переживаний для него уже привычен.

Мы практически работаем с переживанием, чтобы добраться до потребности, которая за ним стоит. Если я злюсь на человека, злость — это форма контакта, а не потребность. Не ловитесь на то, что мы развернули злость — и дальше все уже случилось, все хорошо. Это обычная ошибка. Злость мы разворачиваем только для того, чтобы понять, какая потребность за ней стоит. Злость — это как раз фрустрация.

Меня впечатлил пример несостоявшейся терапии: клиент не продержался больше одной встречи. Это был очень здоровый мужчина, и он все время огорчался, когда я задавала ему вопросы. Ему казалось: раз психолог, то психолог должен понимать все без слов. В этом была такая трогательная детскость. Он иногда начинал произносить фразу, потом обрывался, а я говорила: «Нет, договорите до конца». И он в этом месте очень огорчался: «Ну что ж ты, что ж ты не понимаешь меня?»

Нам всем хочется вернуться в состояние, когда была хорошая мама и она догадывалась обо всем, что мне нужно. Понятно, что этот человек одинок: никто не может быть с ним в отношениях на его условиях, потому что эти условия очень сложно выполнить. Какая-то женщина с сильным материнским радикалом, возможно, сможет вглядываться в глаза мальчика и думать: он сейчас хочет есть или ему хочется поговорить? Для него это будет чудом. Если он женится на такой женщине, сначала отношения могут быть прекрасными, но потом они, скорее всего, столкнутся с тем, что сексуальные отношения очень быстро развалятся.

Эстетика встречи с пограничными переживаниями, которые есть в каждом из нас, бывает разной. Дай бог, чтобы они были далеко, но если их приносят в терапию, их можно пролечить. Очень важно, чтобы клиент имел право быть честным. Если он говорит: «Я на тебя так сержусь, потому что ты меня не понимаешь. Ты знаешь меня полгода — почему ты до сих пор задаешь мне вопросы? Я что, тебе мало рассказала?» — это честно, это встреча.

Или клиент говорит, что вы его очень огорчаете, потому что все время говорите что-то, чего он от вас не ожидает. А ему казалось, что вы одно целое, что вы такой же, как он; он выстраивал с вами близнецовые отношения. Это тоже встреча. Главное, чтобы появилась честность, отталкиваясь от которой можно двигаться дальше.

Попадая в свои переживания — например, в стыд или вину, — мы можем начать оправдываться, пытаться загладить свою вину. Хотя ответом, который поддержит встречу, может быть: «Меня трогает, что я настолько для тебя важен». Тогда мы поддерживаем осознавание клиентом собственного переживания.

У нас осталось четыре минуты. Если у вас возникли вопросы — несмотря на вводность темы и на то, что многие из вас уже очень опытны в нашей работе, особенно супервизоры с огромной нагрузкой, — можно их задать. И спасибо не только оргкомитету, но и всей временной команде: мы понимаем, насколько это непросто.