Стоит ли правильно валидировать переживания клиента? Бывает, что то, что для клиента является нормой, для нас выглядит как насилие. Например, в семье или в маленьком городке нормой может считаться, что все дома ходят голыми, без домашней одежды. Ребенок, начиная ходить в садик, в школу, бывать в гостях у друзей, постепенно понимает, что так принято не везде, что в других семьях устроено иначе.
То же относится к детским сексуализированным играм. Когда ребенок осваивает тему сексуальности, среди сверстников это может быть простым исследовательским интересом: дети играют в доктора, рассматривают свое тело, подглядывают, пытаются понять, как устроены люди, смотрят книжки, удивляются. Им может быть интересно и одновременно отвратительно представлять, как целуются взрослые. Но если среди шестилеток появляется десятилетний ребенок, он уже привносит в игру другое, более зрелое сексуальное содержание. Это становится избыточной нагрузкой для психики.
Если что-то происходит между двумя людьми, одному из которых четырнадцать, а другому тридцать лет, в этом уже звучит взрослая сексуальность, непосильная для подростка. Четырнадцатилетний — несовершеннолетний, и для него чрезвычайно важно, чтобы освоение темы сексуальности происходило среди сверстников. Как только появляется кто-то значительно старше, он привносит переживания, не соответствующие детскому периоду, когда ребенку просто интересно собственное тело и устройство окружающего мира.
Иногда взрослый, увидев совершенно невинную игру пяти- или шестилетних детей, навешивает на нее собственные проекции и реагирует чрезмерно. Любая ситуация насилия или абьюза чрезмерна для ребенка: происходит нечто, что он не способен переработать и с чем не может справиться. Например, когда мама бьет папу, это уже чрезмерная ситуация физического насилия для ребенка. Или учитель музыки постоянно гладит ребенка по спине. Для взрослой женщины это может быть неприятной попыткой нарушить границы, которую можно прекратить взглядом, отказом, уходом или прямым разговором. Но для ребенка такая ситуация чрезмерна: разница между ним и взрослым, в том числе в сексуальном становлении, слишком велика.
Для ребенка это может быть шоком. Он испытывает страх, стыд, ужас, может думать, что сам виноват в происходящем. Поэтому бытовая реакция клиентов: «Зачем вы, психологи, достаете наши старые травмы? Мы же нормально живем», — не всегда отражает реальность. Даже если человек не распознал свой опыт как травматический, он живет в социокультурной среде, общается с другими людьми и рано или поздно понимает, что в других семьях не происходило того, что происходило в его семье. Тогда травма осознается на отставленном этапе.
Человек может вдруг понять, что пережил инцестозный эпизод: например, дядя его соблазнял, а семья никак на это не отреагировала. Семьи, в которых ребенка безнаказанно бьют, где есть сексуальные домогательства или инцестозные ситуации, часто оказываются очень хрупкими, неспособными увидеть страшную правду. В них действует отрицание как психологический механизм.
Это похоже на семью, которая не замечает, что ребенок употребляет наркотики: дома появляются шприцы, ребенок приходит в измененном состоянии сознания, пропадают ценные вещи, но все продолжают спрашивать, кто вытаскивает деньги из кошелька. Отрицание — это когда признать реальность настолько страшно, что она помещается в слепое пятно и просто не замечается.
Клиенты, пережившие инцестозные ситуации, часто рассказывают, что пытались об этом говорить. Девочка могла сказать матери: «Папа делает это», — а в ответ услышать: «Не может быть, он просто тебя любит» или «Ты выдумываешь». Ребенок сталкивается с девалидацией своих переживаний. С одной стороны, он понимает, что происходит что-то неправильное, неприятное и постыдное, что это нужно прятать. С другой — все вокруг делают вид, что ничего не происходит.
Так бывает и в семьях, где к маленькому ребенку приставал дедушка, сосед, преподаватель или учитель. Ребенок не способен себя защитить, а семья может отреагировать на страшную правду шоком и бессилием, как будто не в состоянии решить эту проблему. Спустя двадцать лет мы можем увидеть, что рядом были взрослые, которые могли вмешаться: отец мог поговорить с соседом, напугать его, прекратить ситуацию; можно было обратиться за помощью и к другим взрослым. Но ребенок в первую очередь пытается обратиться к самым близким. Если самый близкий оказывается хрупким и отрицающим, ребенок перестает искать поддержку.
В инцестозной ситуации тот, кто совершает сексуальное насилие, значительно старше и может использовать способы, которые подавляют волю ребенка. При этом не хочется упрощенно делить людей на насильников, которые просто не знают границ. Часто у таких людей действительно перепутаны границы: они не умеют себя останавливать, сами могут быть знакомы с опытом того, что с ними делали то, чего делать было нельзя. Если граница была нарушена именно в этом месте, человек может оставаться растерянным и затем сам нарушать ее, занимая позицию взрослого: например, став учителем после того, как к нему в детстве приставал учитель.
Многое зависит от окружения, в котором жил клиент. В инцестозных ситуациях инцест иногда длится в семье очень долго, а ребенок используется семейной системой; как ни горько это говорить, он может даже стабилизировать ее. Бывают сложные семейные устройства: мать не ценит себя, считает себя некрасивой и восхищается красивым мужем. Она видит, что девочка лучше справляется с отцом: девочка попросит денег — он дает, мать попросит — не дает. И часть функций, которые не должны принадлежать ребенку, оказывается у него.
Вместо того чтобы уважать себя и занимать свою позицию рядом с мужчиной, мать может прямо говорить дочери: «Мы без него не сможем прожить», «Я не могу сейчас с ним развестись». В ответ на рассказ ребенка это фактически означает: «Пожалуйста, терпи дальше, потому что мне это нужно». При этом объективно семья могла бы жить беднее, снимать комнату в общежитии, работать кассиром в Макдональдсе. Это была бы тяжелая жизнь обычного человека, но не невозможная. Однако мать по каким-то причинам оказывается зависимой от партнера и соглашается на патологические условия близости.
Инцест в семье — это всегда некоторый нелегальный договор между участниками. Если начать исследовать такую историю, открывается очень сложная картина. Даже дядя и тетя могут любить девочку, которой она рассказала о происходящем, но помочь ребенку — значит включиться: взять ее к себе, позволить ночевать, поддержать мать, делать что-то конкретное. Гораздо легче отреагировать так, будто рассказа не было. Как будто у семьи нет сил помочь ребенку, потому что изменение ситуации требует большого вложения сил.
Если в семье находится кто-то очень активный — например, двоюродная бабушка, которая узнает об инцесте, приезжает, устраивает скандал, поддерживает ребенка и вмешивается, — это дает клиенту совершенно другой опыт. Клиент оказывается защищен. Стала ли при этом счастливее мать — уже другой вопрос. Но чтобы защитить ребенка, нужно мощное включение, а отрицать и делать вид, что ничего не произошло, всегда легче.
Это похоже на семейный дефолт: когда между людьми исчезает любовь, шанс вернуть друг друга еще есть, но для этого нужно что-то делать. Однако люди откладывают на завтра, потом еще на завтра и в какой-то момент просто плывут по течению, вместо того чтобы снова попытаться что-то изменить.
Так ребенок получает опыт девалидации чувств: с ним случается беда, он говорит о ней, а все делают вид, что беды нет, и продолжают жить как прежде. Бывают семьи, где дети фактически брошены и очень рано взрослеют. Иногда атмосфера в семье, где происходит инцест, может казаться даже мягче, чем в другой семье, где ребенка неделями не кормят и могут избить. Но и там, и там ситуация тяжелая. Дети беззащитны: у них нет возможности самостоятельно устроить свою жизнь.
Ребенок также получает опыт, что можно терпеть любую ситуацию: закрыть глаза, перетерпеть, дождаться, пока это закончится. Он получает опыт расплачиваться за близость телом. Если девочка никак иначе не получала близость, а только тогда, когда папа ее трогал, близость и сексуальность патологически сливаются. Она не представляет, что может быть иначе.
У таких людей нарушается способность выстраивать близкие отношения. Они часто очень недоверчивы, постоянно мобилизованы стрессом, могут быть устроены почти параноидно. Как будто внутри записано: за близость нужно платить сексуально. Если в семье был жуткий дефицит принятия, связи, заботы, защиты — всего того, что должна давать семья, — человек, вырастая, может говорить, что впервые к нему прикоснулись, когда его насиловали, и что именно тогда он впервые почувствовал себя кому-то нужным. Так запечатлевается представление о человеческой близости.
Потом этим людям сложно выстраивать отношения иначе, и они могут идти маргинальным путем. Для них связь с другими людьми возможна только через тело, потому что другого опыта у них нет. Поэтому, когда кто-то с бытовым осуждением спрашивает девушку, почему она так легко «продается мужчинам», важно понимать: возможно, именно так она когда-то научилась получать близость.
Важно также не поддерживать их терпение, потому что терпеть они умеют очень хорошо. За счет этого они могут оставаться в тяжелых, жутких ситуациях и не уходить из них. Человек, переживший жесткое нарушение границ, в какой-то момент научился не замечать сигналы об их нарушении.
Поэтому понятно, чем мы можем заниматься на отставленных этапах травмы. Наш клиент будет терпеть то, чего терпеть ему даже не нужно. Он не будет уходить из ситуаций, из которых давно пора уйти. Была прекрасная клиентка: она купила себе туфли, в которых невозможно ходить. Я смотрю и понимаю: в этих туфлях невозможно ходить. Мужчины этого не поймут: там была высокая платформа и совершенно отсутствовала опора. Она считала, что у нее ноги не такие, поэтому она не умеет в них ходить. Бывает обувь, которая нужна, чтобы выйти из машины и зайти куда-то, а дальше женщину должен держать мужчина, потому что она падает. И это была очень дорогая обувь.
Человеку, переживавшему насилие, нельзя было злиться на другого. Нельзя было ненавидеть второго, хотя ненависть там возникает. Во всех этих ситуациях возникает ненависть к тому, кто причиняет боль. Это нормальное, враждебное чувство в ситуации, когда тебя насилуют. Но обратить эту ненависть на другого оказывается невозможно: страшно, это взрослый, который потом покупает тебе вещи и кормит тебя; это нужный тебе человек, с которым есть связь, например родитель. Причины могут быть разными, в каждой истории будет свой повод.
Эта ненависть, как соляная кислота, начинает разъедать человека изнутри. И тогда очень просто считать, что не с туфлями что-то не в порядке, а с моими ногами: они не умеют ходить в этих прекрасных, замечательных туфлях. Уже одного этого феномена, который озвучила женщина, достаточно, чтобы увидеть ее виктимность. Нарушается когнитивная схема восприятия ситуации. Я смотрю на ситуацию, понимаю, что ко мне чрезмерно агрессивны, что туфли не подходят, — и могу спросить: кто вообще придумал такие туфли? Романтик какой-то.
У людей, переживших насилие в любом виде, нарушается восприятие происходящего. Они почему-то считают, что должны справляться с ситуацией, расширяют зону ответственности за все происходящее и не чувствуют своего размера, не замечают причиняемого им ущерба. Это могут быть очень интересные женщины или мужчины. Например, мужчина рассказывает ситуацию, в которой получает много агрессии: хороший врач в больнице, которому коллеги подсовывают тяжелых, бесплатных больных с ВИЧ и гепатитом, а себе берут пациентов без ВИЧ и гепатита, да еще и оплачиваемых. Ситуация агрессивная, позиции вроде бы равные, а его позиция даже устойчивее, статус выше. Почему он позволяет так с собой обращаться? По одной простой причине: он даже не замечает агрессивности происходящего.
Другой человек легко приспособится: «Я это не возьму, я это не возьму, я это не возьму». А этот врач берет тяжелую ситуацию на себя, принимает всех этих клиентов, рискует своим здоровьем. Если он хирург, нужна специфическая защита во время операций. Значит, у него есть опыт очень жестко продавленных границ — сексуальных или не сексуальных, это уже второе дело.
Виктимность — это когда то, что помогало выживать в ситуации насилия, становится замороженным опытом. Мы продолжаем использовать этот старый опыт, чтобы выстраивать современную жизнь, хотя он совершенно не актуален и приводит нас к трагедии. Если такая девочка выросла и мужчина на свидании берет ее за руку, говорит: «Ты пойдешь со мной», — и ведет ее, она идет. Она не хотела, но потом будет испытывать жуткий стыд: вроде взрослая женщина, ей за тридцать, вокруг люди, она могла в любой момент прекратить эту ситуацию. Но в детстве нельзя было сказать «нет» отчиму, и это поведение сохраняется. Вот это и называется виктимностью. Не потому, что я хочу быть изнасилованной или избитой, — просто поведение сохраняется.
Я сейчас рассказываю очень чистую, примитивизированную линию, потому что там есть еще и власть над родителем. Конечно, мама не смогла взять денег, а я смогла. Мама не смогла удержать папу, а я сказала: «Папа, не уходи», — и он не ушел. Это тоже власть над родителем. И когда дядя берет ее за руку и ведет, ей трудно проявить к нему сильную агрессию, потому что это как будто агрессия к родителям.
Они оказываются настолько охвачены страхом, что человек входит в трансовое состояние. Это не зависит от пола. Ему говорят: «Ты должен посмотреть больного», — и он не способен сказать «нет». Он реагирует не проактивно, а реактивно: тебя понесла жизнь, тебя несет ситуация, которая агрессивна для тебя, и ты вообще не можешь ее остановить. Хотя остановить ее обычному человеку легко. Можно сказать: «Не бери меня за руку, пожалуйста, подожди. Мне нужно позвонить мужу». Можно спросить, когда тебе говорят взять больного: «А в чьей он палате? В твоей? Ух ты, как интересно». Пары фраз достаточно, чтобы выстроить границу. Но для клиентов это оказывается невозможно.
Поэтому если за вами идет мужчина со стеклянными глазами, а вы крепко держите его за руку и куда-то ведете, не ведите его. И наоборот. Вдруг человек попадает в зону, связанную с прошлым, и его творческое приспособление совершенно нарушается. В работе вы просто восстанавливаете творческое приспособление. Тем, кто боится брать клиентов, переживших жестокость в собственный адрес, важно помнить: вы восстанавливаете возможность ориентироваться в себе, восстанавливаете границы. Можно даже не притрагиваться к болезненному опыту, если вы не готовы его слушать.
Для женщин, переживших опыт соблазняющего большого блестящего родителя, это может быть слишком сложным. Они начнут защищаться от вас, демонстрируя сексуальность во всех ее проявлениях, а вы можете так и не понять, что это всего лишь защита, страх места настоящей сексуальности. До настоящей сексуальности они еще не доросли, она у них немного подростковая. О настоящей сексуальности с этими клиентами можно говорить, когда они уже почувствовали стабильность отношений, какую-то близость в них, когда речь заходит уже о другом. Но точно не через сексуализацию контакта. Сексуализация — это защита.
Если моя клиентка очень боялась начальника, как она встречала его, когда он вечером звонил в ее дверь? Конечно, в коротеньком халатике. Как это воспринимал мужчина? Возникала абсолютная путаница. Истероидные женщины часто оказываются в сексуальном контакте, хотя не хотели этого. Само их поведение оказывается очень провоцирующим, но при этом инстинктивным. Происходит не то, что она на самом деле испытывает. Это способ справиться с большим, пугающим, агрессивным мужчиной, рядом с которым я маленькая девочка. Мужчины большие, умные, женщины маленькие. Я живу среди взрослых людей, и единственный способ справиться — соблазнить. Это попытка обездвижить хищника.
Демистификация — это развенчание мифа. Есть картинка: мужчины большие, женщины маленькие. Задача — вернуть реальную картину. Вы видите на очередном сеансе откровенно эротизированный наряд, вспоминаете, что было в прошлый раз. Может быть, вы ее пристыдили, поругали: «Ну как ты смеешь так с собой обращаться?» Даже если ваш текст звучал терапевтично: «Срочно прекрати это делать». Или были обтекаемые фразы: «Куда катится твоя жизнь?» Коллеги узнают себя в этих фразах, но это собирательный образ.
Вместо этого можно сказать: «Что-то произошло, ты выглядишь иначе», — и исследовать контакт. Скорее всего, вы наткнетесь на тревогу и страх. Эта женщина научилась использовать эротизированное поведение как способ справляться с хищниками. Это не истинная сексуальность, а способ власти. Возможно, это и способ отвлечь внимание от себя — таким нарядом, таким поведением. Это может быть проявлением агрессии. Ее задача — научиться, глядя мужчине в глаза, говорить: «Не стыди меня. Ты чего? Ты же мой терапевт».
На самом деле это способ избежать совсем нечувственной близости. Как встретить мужчину в прямом бою? У женщин и мужчин достаточно сил, чтобы встречать друг друга в таком противостоянии — без убийства и спецэффектов. Если у нее появятся эти силы, ей уже не нужно будет все сексуализировать. А пока она сексуализирует, это приводит к странным, дурацким ситуациям. Она хотела сказать «нет», но вышла в халатике. Хотела сказать «нет», но захихикала, и лямочка упала с плеча. Это контрфобическое поведение: человек делает совершенно противоположное тому, что ему нужно.
Есть еще одна важная интимная часть, которую стоит опознавать в клиентах. У всех нас, если мы переживали очень жестокий опыт, есть некоторый такой кусок. Клиницисты назвали бы это параноидностью. Человек как будто прячет свое ядро от других людей, туда никто не вхож, и он никому по-настоящему не доверяет. У людей, переживших жестокий опыт, очень похожие метафоры. Они говорят: «Я представляю себя в каменном мешке, до меня не добраться». Или: «Я в колодце, стою там, зацепившись за скобу, и абсолютно один». У них есть ощущение абсолютного одиночества.
Партнер, с которым такой человек живет, может даже не догадываться, что тот к нему не привязан. Это нарушение близости на глубоком уровне. Ты подозреваешь, что любой может причинить тебе боль, никому не будет дела до твоих переживаний, любой может тебя использовать — даже тот хороший человек, с которым ты живешь уже двадцатый год. Как будто это удар по самой возможности выстраивать отношения с другими людьми, отношения привязанности. Гернберг описывал это в книге «Агрессия при расстройствах личности». Довериться человеку очень страшно: мало ли что, лучше не доверять.
Такой параноидный кусок есть у людей, переживших жесткое нарушение границ. С одной стороны, она в халатике встречает хищника, которого боится, а с другой — он до нее никогда не доберется, потому что она глубоко внутри. Тогда появляется опыт отщепления: тело и «я» — это немного разные вещи. Я могу бросить тело между нами, ты можешь им пользоваться, но до меня не доберешься. Тело отщеплено, и его не жалко. Через тело можно владеть мужчинами, удерживать их, но, чтобы эти люди доверились и выстроили настоящие отношения любви, должно произойти очень и очень многое.
Даже садомазохистические отношения могут держаться на этом. Почему в некоторых семьях есть отношения насилия, а люди не готовы из них уходить? Если я глубоко одинок, если я внутри, в каменном мешке, у меня нет того обмена, который бывает с партнером в наполненных, близких отношениях. До меня можно достучаться только какими-то приключениями и очень сильными чувствами. Я могу сделать непроницаемый вид, немного высокомерно посмотреть на партнера, когда у него кризис и все плохо. Он взбесится, опрокинет котлеты на пол, я испугаюсь — и начинается азартный, садомазохистический эмоциональный вихрь.
В обычных отношениях, если кто-то набедокурил и извиняется, другой может сказать: «Я вижу, что ты раскаиваешься, но я пока еще злюсь. Потерпи немного, через какое-то время я остыну». Так пара соразмеряет свои чувства. В садомазохистических отношениях, напротив, если кто-то делает шаг навстречу, другая сторона обязательно должна этот шаг не принять и унизить партнера. Когда ты открываешься, признаешь свою вину, пытаешься приблизиться, за это получаешь очень жесткую негативную реакцию.
По одной простой причине: у второго человека появляется шанс наконец-то быть услышанным, вывалить весь негатив, все свои обиды и продемонстрировать агрессию именно тогда, когда другой извиняется, открывается и становится уязвимым. Получается такая нестыковка. Работая с этими парами, можно заметить: то один не принимает движение второго, то второй не принимает движение первого. Извиняться и делать шаг навстречу для них — будто бы не сила, а унижение.
В симметричных парах возможны очень жестокие вещи: можно заломить женщину, изнасиловать в бытовых отношениях, не услышать ее «нет», побить. Но и женщины могут сделать все что угодно: например, при значимых для мужчины друзьях рассказать, что он не умеет заниматься любовью. Это два очень сильных игрока, которые бессознательно играют друг с другом и могут заиграться так, что уже не остановятся.
Для стабилизации такой пары обычно привлекаются все вокруг: ребенок, полиция, психолог. Накал настолько велик, что пара сама уже не выдерживает и втягивает кого-то еще. Это сложно еще и потому, что, если клиент ходит к психологу или вы работаете с парой, любое неосторожно сказанное слово может быть использовано в очередном бою. Ваша репутация тоже может оказаться под ударом. Но это просто сильные игроки: они могут «съесть» одного специалиста, потом другого и пойти играть дальше.
В этом сильном игровом пласте много кипения, а игра заменяет близость. Иначе человеку будто бы нечем питаться, ему скучно. Так бывает и в группах: идет обычная работа, затрагиваются трогательные, глубокие темы, а человек спит, скучает, не понимает, о чем речь. Но как только кто-то начинает с кем-то жестко взаимодействовать, он просыпается и слушает. Мы понимаем, из какой он семьи: там были симметричные бои, где использовалась тяжелая артиллерия — суицид, алкоголь.
Ссорится семейная пара, ребенок уже подрос — и ребенок режет себе вены при родителях, потому что только так может их остановить. Это симметричная реакция: родители прекращают ссориться, вызывают скорую, все в крови, все охвачены ужасом. Или она во время ссоры выпивает полбутылки водки и выходит пьяная. Паническая атака, сердечный приступ — все что угодно может использоваться, когда пара не находит способа выйти из пике.
Если вы работаете с такими парами, важно помогать им выходить из этого пике. Вспомните, что говорится о садомазохистическом взаимодействии на сексуальном уровне: такие клубы считаются самыми безопасными и приятными именно потому, что там очень уважают границы, все ритуализировано и «нет» означает «нет». Границы там очень четкие. А у пар, которые играют друг с другом, этого как будто нет. Когда ты извиняешься, у другого в этот момент отмороженное лицо. Твоя вина может быть совсем невелика, но в ответ ты получаешь ледяную реакцию. Ты орешь — а у другого высокомерное, непроницаемое лицо.
Люди, пережившие тяжелый опыт, бывают очень хорошими игроками, но на пограничном уровне. И у каждого из нас есть пограничный кусок. Хорошо бы знать об этом, чтобы наши демоны были нам знакомы и для них находилось место в психике. Иначе, если мы делаем вид, что мы только святые и бедняжечки, к которым прибежали властные мужчины, или мальчики, над которыми глумились властные мамы, мы не замечаем мощного агрессивного противовеса, который вырос в ответ на это.
Этот противовес позволил нам выжить. Это та злая собака, те защиты, которые помогли пережить страшную беду. Это и демоны, и защиты одновременно. Если у нас был тяжелый опыт, мы можем быть опасны для других людей. Если наши границы пробивали, мы можем не замечать границы других. Ничего страшного, жизнь от этого становится азартной и драйвовой, но мы расплачиваемся истинной близостью и тонкостью.
Самые тонкие чувства похожи на цветы: они не растут в смерче, не могут расти как сорняки. Глубина отношений невозможна при таком стрессовом, жестком взаимодействии. Там другая глубина: людей объединяет что-то иное. Одна моя клиентка очень давно сказала: «Я вот ему это устроила, а он пошел и спиртное принес. Он меня выдержал». Такая близость строится, как на войне, на других основаниях: кто-то выдерживает моего внутреннего демона, и я за это очень благодарна, потому что понимаю, что больше никто не выдержит.
Два человека мучают друг друга и испытывают глубинную привязанность, потому что кажется: это невозможно больше ни с кем. Когда люди выплывают из такого опыта в менее травматичные, более позитивные отношения, первое время они, вероятно, испытывают тоску. Фронтовая дружба и дружба в мирное время — это разные вещи. На архаичном уровне происходит то, чего на цивилизованном уровне мы можем никогда не испытать.
Почему они не хотят разводиться? Потому что у каждого внутри слишком большой дракон. Но это не значит, что следующие отношения обязательно будут такими же. Следующий мужчина, например, может в какой-то момент посмеяться над собой и сказать: «Смотри, мы заигрались». Тогда отношения могут быть менее травматичными, хотя угол для демонов в них все равно должен быть.
В садомазохизме важно довести партнера до края пропасти и удержать на самом краю. Вы будто бы расстаетесь, но в последний момент возвращаетесь; будто бы вы беспощадны, но только до определенного предела. Речь здесь идет о жестоком обращении с клиентом и о том, чтобы в группе были люди, способные отреагировать цивилизованно, потому что поднимается масса архаичного аффекта.
Мир может относиться к нам как угодно, а наша задача — это выдерживать. Если кто-то в группе не может слушать и испытывает отвращение — это одно. Если тренеры слышат рассказ и испытывают огромное сочувствие, боль, симпатию, желание поддержать — это другое. Когда в группе поднимается очень болезненный опыт, у человека и так возникает много сложных переживаний, а тут еще включается групповой резонанс. Важно, чтобы условно позитивных реакций было больше, чем условно негативных.
Например, человеку могут сказать: «Пожалуйста, не говори мне этого, я не готов это слышать», а могут сказать: «С нами в жизни случается все то, что мы притягиваем к себе. Видимо, ты в тот период жизни...» Такие способы думать встречаются у психологов и психотерапевтов, но подобная фраза навешивает на человека иррациональную вину. Ею можно серьезно навредить.
Навредить можно и в индивидуальной ситуации, и в группе, но группа может дать очень много. Главное — помнить, что всплывает тяжелая пограничная ситуация, и группа может разделиться на жертву, преследователя и спасателя. Важно следить за тем, что люди с травматическим опытом могут быть беспощадны к жертве: «Со мной такое делали. Почему я должен тебе сочувствовать? Меня никто не жалел, почему я должен тебя жалеть?» Это похоже на дедовщину.
Иногда за фразой «Я не хочу это слышать» стоит возможность прикоснуться к собственной боли через боль другого. Это место еще шоковое, сил пережить свою боль пока нет, поэтому люди говорят грубо. Если вы ведете группу и она живо на это реагирует, вы не можете запретить ей быть честной. Но своим включением вы можете помочь клиенту переработать то, как группа отреагировала.
Задача терапевта — в каком-то смысле стать Ego-функцией: помогать переработать тяжелую реакцию группы. Кто-то не может это слышать — и что? Кому-то просто больно, по какой-то причине невозможно слушать. Не обязательно заставлять его сочувствовать. Можно заметить: «Ты видишь, что я тебя слышу, что остальные тебя слышат». Мы не просто принимаем, а помогаем клиенту обработать реакцию, которую может дать группа.
Группа часто дает пограничную реакцию, а у терапевта или ведущего иногда не хватает времени и ресурсов на все откликнуться. Десять человек сказали: «Все нормально», а одиннадцатый произнес: «Я испытал отвращение». Мы не успели уточнить: к чему именно? Может быть, к насильнику, к матери, которая отморозилась, или к чему-то еще. Но человек, рассказавший свою историю, решает, что отвращение испытывают к нему. В травмированном месте мы очень эгоцентричны: больше не о ком думать, кроме себя. И тогда эта ситуация становится ретравмирующей.
Хорошо, если у человека есть терапевт и он может прийти с этим работать. Бывает, что в группе задели и травмировали, но можно потом вернуться в ту же группу и прояснить: «Ты три месяца назад говорил, что испытал отвращение. Можешь вспомнить, к чему это было?» А другой отвечает: «К тебе». И ты уже, проработав свою проблему с терапевтом, можешь подумать: «Как причудливо. Почему он испытал отвращение ко мне? Что с ним происходит? Почему именно здесь у него такая странная реакция?» Так мы делаем клиента сильнее.
Не только насилие, но любая ситуация, связанная с пограничной тематикой, может быть очень жестокой для клиента: моббинг, война, ограбление на улице. Все это вызывает пограничный отклик. Группа — одновременно риск и большой ресурс. Поэтому важно, чтобы с группой был альянс, чтобы у человека возникало доверие и он мог возвращаться, прояснять, спрашивать. Если альянс не выстроен, человек остается в своем каменном мешке, его картина происходящего становится сверхценной, и изменить ее очень сложно.
Хорошо, если коллега не начинает конкурировать с группой: «О боже, они плохие, они плохо на тебя отреагировали. Слава богу, я у тебя есть, я тебе помогу». Если коллега выстраивает правильный диалог со сложной частью группы, человек возвращается и что-то проясняет — появляются шансы. Отношения в группе легко поломать: там слишком много непредсказуемого.
Именно поэтому группы могут быть очень лечебными в ситуации социального стыда. Быть изнасилованной стыдно, быть избитым стыдно. Но когда ты понимаешь, что в группе ты не один, что кто-то переживал такой же опыт и эти люди тебе нравятся, это уже лечит. Такое можно лечить социальным принятием. Поэтому группы и опасны, и целебны.
Когда-то, лет двадцать пять назад, я читала пример: пришел студент-афроамериканец и начал говорить о племенах, где определенные действия в первую брачную ночь считаются проявлением братства и заботы о девушке. Я не могу этого понять, потому что никогда не сталкивалась с тем, как это переживают эти люди. Но можно найти аналогию в нашей культуре. Для западного человека, наверное, странно, когда родители приезжают без предупреждения, стоят у двери, звонят, привозят много еды и остаются в гостях. Для него это может быть насилием; для нас — родительской бестолковостью. Для городского жителя это сильнее воспринимается как вторжение, а в сельской культуре границы могут быть более смешанными.
Культурные рамки влияют на то, что считается нарушением границ. Нарушением является сама нанесенная травма, но в другой культуре ее может не быть в том виде, в котором мы ее предполагаем. Был пример афроамериканского пастыря, для которого ситуация, воспринимаемая нами как инцест, в его культурном контексте таковой не считалась. Здесь важно сначала задать рамки и понять, что именно в данной культуре считается инцестом или нарушением.
Нужна большая просветительская работа с женщинами, пережившими изнасилование, с теми, кому внушили, что они «испорчены» и что их больше никто не примет. С этим необходимо работать. То, что предлагает Ольга, — добавлять трезвость, не закидываться в романтический пафос, сохранять контекст.
Важно учитывать и семейную систему. Когда она по каким-то причинам становится напряженной, сексуальное или другое насилие, направленное на ребенка, может становиться способом слить в него напряжение. Ребенок оказывается как будто «мусорным ведром» системы: энергия напряжения между взрослыми разряжается на нем. Он самый слабый, доступный, не может противостоять. Обычно бьют именно того, кто не способен защититься. Это очень важное замечание: насилие может быть способом разрядки семейного напряжения.
Например, папа приходит домой пьяным, и мама кладет девочку к себе в кровать, чтобы защитить ее. При этом нужно учитывать культурный контекст: есть культуры, где дети до десяти лет спят между мамой и папой, и это считается нормальным. Например, японская культура. Важно, чтобы у ребенка было другое, безопасное пространство и чтобы мы не делали поспешных выводов без понимания контекста.
Вы говорили о том, что насилие развивается так: сначала человека останавливают в возможности выражать чувства, затем запрещают сами эти чувства выражать, а потом он как будто вообще перестает иметь право их испытывать. Это подавление воли. Работа с этим не вполне идет в обратном порядке, но начинается с восстановления чувствительности.
Когда клиент с выученной беспомощностью говорит: «Мне рядом с ним было неприятно, но близость все равно продолжалась», можно спросить: «А что ты сделал с тем, что тебе было неприятно? Почему ты себя в этом месте не услышал?» Мы специально направляем дополнительное внимание на то, на что клиент привык закрывать глаза. Как будто нагружаем это нарциссическим либидо. В безопасном пространстве создается возможность снова чувствовать.
А затем появляется разрешение на это чувство в обществе и свобода выбора. Если человек чувствует: «Этот человек мне неприятен», он уже может выбрать продолжать с ним общаться, понимая, что это дается ему большой ценой. Например, потому что ему нужно, чтобы этот человек что-то подписал. Но тогда это уже не автоматическое подчинение, а осознанный выбор.
