Стыд и другие чувства, останавливающие контакт

Сегодня наш интенсив пересекает экватор: мы прошли ровно половину. Кажется, что к этому моменту глубина терапевтической работы и динамических процессов в группе уже должна была достичь уровня проработки тем. И здесь, возможно, проявляются блокировки: в предъявлении себя, выражении чувств и желаний, реализации этих желаний, сближении с партнёром или терапевтом. Сегодня мы хотели бы поговорить о том, что нам мешает и как с этим обращаться.

Есть один очень любимый терапевтический вопрос — для многих любимый, для многих ненавистный, ставший предметом множества шуток: «Что ты сейчас чувствуешь?» Нам хотелось бы пояснить, что подразумевается под этим вопросом и зачем нам нужно знать о чувствах другого человека.

Чувства, безусловно, не всегда являются целью психотерапии. Однако прикосновение к ним может быть ключом, открывающим дверь к тому, что можно назвать эмоциональной цепочкой. Когда мы встречаемся со своими чувствами, они становятся маркером ситуации, в которой мы находимся, того, как мы осуществляем то, что по-немецки обозначается словом «гештальтирование», маркером наших желаний и потребностей. Поэтому мы поговорим не столько о полном перечне чувств, сколько об их природе: почему иногда трудно их предъявлять и зачем вообще это нужно делать.

Когнитивная схема клиента важна, образы, которые у него рождаются, важны, телесные ощущения важны, эмоциональные феномены, которые он переживает, тоже важны. Из всех этих психических феноменов мы сейчас сфокусируемся именно на эмоциях. Хотя к психической сфере относятся также когнитивные и поведенческие явления, чувства для нас оказываются главным и важнейшим видом искусства, говоря классически.

В книге «Гештальттерапия» Фриц Перлз и Гудман пишут, что чувство — это непосредственная реакция на отношение между потребностью организма и возможностью окружающей среды её удовлетворить. Все остальные психические феномены также отражают это соотношение, но делают это опосредованно.

Представьте, что мы испытываем жажду — потребность организма во влаге. В этот момент чувства ещё нет, есть просто жажда. Если мы увидим стакан воды именно того объёма, который необходим, то, возможно, выпьем его, даже не заметив возникновения каких-либо чувств, не замедлившись и не осознав, что с нами происходит. Но если в окружающей среде воды не найдётся, возникнут чувства: досада, страх, если дело происходит в пустыне, или что-то ещё. Несоответствие между потребностью и возможностью среды её удовлетворить вызывает чувства, которые мы условно называем негативными, например злость: воду не принесли. Если же воды окажется много, мы, вероятно, испытаем радость или чувства из этого регистра, то есть условно положительные.

Важно заметить: жажда сама по себе чувством не является, жажда — это ощущение. Мы часто говорим: «Выразить чувства», «Рассказать кому-то о своих чувствах». Но с точки зрения гештальттерапии эти фразы не вполне точны, поскольку внутри нас чувств нет. Внутри существуют физиологические ощущения. Жажда — физиологическое ощущение, и чувством она становится, только когда мы соотносим её с тем, что происходит в окружающей среде: например, есть вода или нет.

То же относится к чувствам, направленным к другому человеку. Фраза «Я злюсь на этого человека и боюсь выразить ему злость» тоже не вполне точна. Пока некоторый набор ощущений по отношению к этому человеку не выражен, он ещё не приобрёл форму. А чувство — это одна из форм, которую приобретает то, что происходит внутри нас, когда мы пытаемся это выразить. Контакт, ключевой конструкт нашего подхода, — это процесс, в котором физиологическое превращается в психологическое. Ощущение в теле, например напряжённые кулаки, может стать злостью только тогда, когда мы пытаемся его выразить.

Чаще всего наше представление о том, что мы испытываем к человеку, и то, что мы пытаемся ему выразить, не совпадают. В выражении это оказывается чем-то другим. Это принципиально: любое чувство, как и любая мысль или иной психологический феномен, становится таковым в момент выражения, в момент преобразования физиологии в психологию.

Чувства и эмоции имеют регуляторное значение. Исследуя эмоциональную сферу клиента, мы обращаем внимание, способен ли он испытывать стыд, раздражение, когда происходит нечто, не соответствующее его потребностям, и способен ли говорить об этом раздражении. Может ли он испытывать вину, если удовлетворяет свою потребность таким образом, что нарушает потребность другого, и способен ли извиняться. Чувства регулируют наше поведение в социуме и наше отношение к самим себе.

Но к нам часто приходят клиенты, у которых чувства приобрели токсическую форму: например, форму токсического стыда или невротической вины. Бывает и так, что человек настолько травмирован, что перестаёт ощущать некоторые чувства, они диссоциированы. Например, он не пугается ситуаций, которые в действительности вызывают страх и вынуждают обычного человека становиться аккуратнее, осторожнее, избегать опасности. Мы оцениваем, как звучит эмоциональная гамма переживаний клиента: возможно, какие-то клавиши западают или не получают своего звучания.

При этом некоторые чувства могут быть не вполне доступны человеку в силу его личностной организации. Например, шизоидные люди глубоко понимают человеческую природу: они понимают, как устроен человек, словно видят его изнутри, и не удивляются тому, почему люди стыдятся. Считается, что есть типы личности, для которых стыд переживается глубже и реже, а есть такие, для которых чувство вины ближе, чем чувство стыда.

Любое чувство носит регуляторный характер. В частности, оно регулирует наш энергетический баланс. Когда потребность и возможности её удовлетворения равны, чувства нам не нужны. Чувство возникает там, где это уравнение нарушается, и балансирует его. Выражая и проживая чувства, мы справляемся с энергией, возникающей в ситуации недостатка или избытка чего-либо.

Часто терапевт говорит, что клиенту трудно выразить свои чувства или донести что-то до другого. Для меня это вопрос о взаимной ответственности. Поскольку чувство формируется в контакте и находится исключительно на границе контакта, это всегда вопрос равной, взаимной ответственности.

Требование к ребёнку быть каким-то определённым может быть слишком жёстким. Если ребёнок в это требование не вписывается, он впоследствии заплатит за это токсическим стыдом. Он растёт в атмосфере, где родителям не годится всё, что он делает: он слишком шумный, слишком грустный, слишком медленный, слишком быстрый. Любой клиент, даже очень красивая женщина модельной внешности, может испытывать токсический стыд. Например, если в её семье было принято, что женская красота — это быть маленькой и полненькой, как мама, а бабушки и тёти смотрели на неё и думали: «Какая-то наша девочка не удалась».

Встречаясь с клиентом, мы стараемся понять, в каком месте он был ранен, в каком месте его проявления в этом мире не были поддержаны средой. Люди, которые фальшиво и громко поют, но родители при этом поддерживают их во всём остальном, могут впоследствии испытывать стыд именно тогда, когда пытаются петь. Возможно, они будут петь хорошо, возможно — плохо, но стыд останется. Всё то, что среда не поддерживает, в конечном счёте оказывается помечено токсическим стыдом.

Если родителям не нравилось, как вы выглядите, вы, вероятно, будете немного прятаться от окружающего мира. Если им не нравилось, как вы думаете или как медленно всё делаете, вы будете пытаться стать не собой, стать не таким. Сейчас мы описываем нарциссическую проблематику — формирование фальшивого «я», попытку стать другим, таким, чтобы родители наконец были довольны. И чем успешнее эта маска, которую отшлифовывает нарциссически организованный клиент, тем более одинок он внутри: он понимает, что таким, какой он есть, его никто не знает. И стоит кому-то разглядеть его настоящего, как он ожидает реакции отвержения.

Синдром самозванца связан с трудностями людей, столкнувшихся в детстве с отсутствием принятия. Ребёнку нужно, чтобы у него было место быть таким, какой он есть. Но родителю может не нравиться, что ребёнок слишком быстрый, что у него много фантазий, что он считает, например, что все муравьи разные. Повод может быть любым — всё зависит от внутренних конструкций и ожиданий родителя.

Токсический стыд лечится принятием в психотерапии. Это не достаточное условие исцеления, но необходимое. Терапевту важно хотя бы немного давать клиенту право быть тем, кем он является. Если вам нравятся весёлые и шумные люди — хорошо. Если вам нравятся люди, занимающиеся только творчеством и не слишком ориентированные на социальные требования, — тоже. Главное, чтобы терапевт не пытался вместе с клиентом сделать из него то, чем он не является, подобно тому, как это пытались делать родители.

Стыд — ключевое переживание при нарциссической проблематике, но проблема шире самого стыда, поскольку стыд относится к аффективной сфере. Ребёнок проявляет эмоции, элементы своего существа. Если рядом находится мать или другой родитель, выполняющий её функцию, и он не может принять этот аффект, у ребёнка возникает несколько вариантов.

Первый — поменять форму аффекта. Классические примеры: «Мальчики не плачут», «Девочки не дерутся». Мальчики и девочки вынуждены искать другую форму проявления своего аффекта. Сам аффект остаётся в теле, никуда не девается, он рождается в физиологии человека. В результате мы получаем другую, невротическую форму. Грусть и слёзы в большинстве ситуаций, где они возникают, — естественное и нормальное проявление. Но если мать, условно говоря, не в состоянии принять этот аффект, ребёнок вынужден искать другую форму его выражения. Так могут вырастать садистичные или агрессивные люди, которые вместо слёз проявляют агрессию. Форм здесь много.

Но иногда найти другую форму невозможно. Тогда возбуждение, которое возникло и не может быть принято окружающей средой, остаётся в теле и становится телесным симптомом. В этом смысле тело становится местом фиксации стыда, местом непринятого возбуждения. Практически каждый человек найдёт в своём теле какую-то фабулу стыда: он слишком низкий или слишком высокий, слишком полный или слишком худой, у него прыщ на носу — вариантов множество.

Тело чаще всего несёт некоторую фабулу нашего стыда именно тогда, когда человек не сумел выразить свой аффект на уровне физиологии, не сумел направить его в контакт и отношения. Тогда этот аффект остаётся в теле. Поэтому девушка модельной внешности может испытывать стыд, связанный с какой-то частью своего тела, если не нашла даже невротической, но психологической формы выражения того, что ей было запрещено предъявлять и проявлять.

Если сказать иначе, это психосоматический способ реагирования. Существуют психосоматически организованные клиенты. Любой психологический симптом — это способность вынести за пределы психики очень сложное переживание или конфликт. Внутри тогда становится легче. Например, у клиента возникает отёк в груди в моменты больших потерь. Плакать он не может, но отекает. Затем он работает с психотерапевтом, учится плакать и говорит: «Мне стало так плохо внутри. Когда я перестал отекать в течение месяца, а потом опять начал отекать, я почувствовал, как внутри стало хорошо».

Вот что такое психосоматически организованный клиент: когда в психике недостаточно способов справляться со всем сложным, что возникает, когда нет механизмов совладания, переживание можно вытеснить и вынести за пределы психики, в тело. У меня болит спина — есть я и есть спина, которая болит. У меня отекает лицо — есть я и есть лицо, которое отекает. Как будто это выносится за пределы психики.

Когда вы начинаете помогать клиенту переживать гамму эмоций, которые он на самом деле испытывает, но не может опознать, первое время, иногда достаточно долго, даже до полутора лет терапии, он может приходить не с самыми радостными чувствами. Он говорит: «Так я и знал: я опять буду плакать, опять буду сердиться, опять буду натыкаться на свои болезненные места». Но когда появляется возможность быть с психотерапевтом более ясным, такой способ справляться с эмоциями тоже получает право на жизнь. Как только сил внутри становится больше и вы помогаете клиенту справляться со всем потоком его переживаний, необходимость в этих психосоматозах у него исчезает.

Я говорю об упрощённой модели. Конечно, всё гораздо сложнее. Как только ты начинаешь переживать какой-то страх — понятно, что люди, например, могут пугать себя социофобией, — это одно. А можно каким-то образом выделять это с помощью плохой кожи, которая явно видна и связана с контактом, — это другое.

Это очень тонкая вещь, которую психотерапевт должен отслеживать. Она возникает не потому, что психотерапевт плохой или некомпетентный. Так мы привыкли справляться с собственным стыдом: как только чувствуем его приближение, мы что-то говорим в адрес того, кто напротив нас. И здесь нам надо быть очень внимательными.

Это не значит, что вы должны беречься и не делать ошибок. Если вы, например, любите немножко колоть случайно, ваша задача — как-то сказать: «Вы это сделали, я помню, это явно ваш паттерн». Почувствовал ли клиент сложность в этот момент? Смог ли он вам противопоставить что-то? Это всё может превращаться в работу. Конечно, мы стараемся не ранить клиента, но всё равно совершаем какие-то неловкие движения. И они хороши тем, что становятся работой.

Если вы идеально работаете, а я пока таких людей не встречала, особенно на длинной дистанции, каждый день в течение многих месяцев, клиенту негде будет развернуться. Те ошибки, которые вы делаете, если вам не стыдно их признавать, если вы соглашаетесь с тем, что это естественно для человека, могут стать развивающей зоной в контакте с вами.

Мы можем кратко пробежаться по другим чувствам, потому что стыд очень увлёк Олега как лектора, а чувств, в принципе, достаточно много. Непонятно, на какую из этих сил попадёт клиент. Есть клиенты, очень чувствительные к унижению, есть чувствительные к вине, есть чувствительные к страху. Вы его просто пугаете, и желательно, чтобы вы сидели подальше, а ещё лучше — так, чтобы он вас не видел, потому что у него возникает много сложного аффекта в ваш адрес. Стыд — это одно из чувств, но точно так же можно говорить о каждом.

Например, унижение. Регуляторная функция унижения проявляется, когда вы вдруг оказываетесь меньше, чем ситуация, меньше, чем вы ожидали. Я помню, это очень сложное переживание для людей, которые живут в замкнутом пространстве. Допустим, начальство, которое имеет дело только с подчинёнными, выходит в обычный мир — и вдруг оказывается, что реакция на этого человека совершенно другая, что не все его шутки вызывают восторг. Ты ожидаешь от себя чуть большего, а оказываешься чуть меньше.

Если не быть очень хрупким в этом месте, унижение даёт ориентир: ты захотел от ситуации больше, чем она может дать. Или, например, очень красивая женщина, которая вышла замуж в семьдесят, болезненно реагирует на то, что молодые мужчины уже не реагируют на неё так, как раньше. Ситуация изменилась, а она хочет от неё несколько другого, чем та может дать. Или ребёнок задумал рисунок, нарисовал его, взглянул и заплакал от горя: в голове проект был один, а получились каракули. Он испытал боль унижения, потому что ещё не способен сделать так, как ему хочется. Здесь рядом и горе, и смирение со своим размером.

Это чувство очень важно, потому что оно помогает понять: человек захотел от ситуации больше, чем в этой ситуации возможно. Это может стать терапевтическим входом, когда мы работаем с людьми, пережившими тяжёлый опыт: сексуальное насилие или жестокого руководителя, который выстраивал патологическую атмосферу в коллективе. Свободы там не так много. Требовать от себя мужества в такой ситуации практически невозможно, потому что ситуация сильнее, чем ты можешь выдержать. Важно смириться со своей малостью, с тем, что ты просто как-то выживал и ждал, когда это закончится, и не испытывать унижения за это. Сейчас ты находишься в безопасной ситуации рядом со своим терапевтом и оцениваешь тот опыт из другой точки.

Люди, которые были, например, в концлагере, описывают, что испытывали стыд за то, что ничего не могли в той ситуации сделать. Но это происходит только в том случае, если они хотели от себя большего. Унижение — это когда ты хочешь большего, а мир обращается с тобой как с маленьким человеком: иногда по-человечески, иногда беспощадно. Если мы таким образом работаем с клиентом, пережившим очень сложное чувство, этого чувства становится чуть меньше.

К чувству унижения особенно чувствительны люди, пережившие психологическое насилие, когда ты оказываешься менее свободен, чем вообще положено человеку.

Отвращение тоже многое говорит. Оно говорит об изнасилованности чем-то. Чтобы я начала испытывать отвращение, нужно, чтобы я уже какое-то время терпела неподходящее для меня взаимодействие. Например, клиентка, которая живёт в семье со взрослыми детьми двадцати пяти — двадцати семи лет, в какой-то момент замечает, что не может читать лекции молоденьким студентам на дневном отделении: они вызывают у неё отвращение, и ей всё труднее работать. Её переживания болезненны, травматичны. Она на самом деле реагирует не на посторонних людей, которые являются чьими-то детьми и непонятно как живут свою жизнь. Она уже настолько изнасилована чем-то в своей жизни, что начинает испытывать это чувство, сталкиваясь ещё с одной каплей такого взаимодействия. Она что-то даёт молодому человеку, а он просто берёт и выглядит отдохнувшим.

Когда наши клиенты сталкиваются с отвращением, мы работаем с тем, почему они уже оказались изнасилованы, почему вовремя не остановились и как это можно было бы сделать в дальнейшем. Для меня это чувство — верхушка айсберга. Знаем ли мы, что клиенту стыдно, что он испытал унижение, — за этим следует огромный пласт феноменов, требующих терапевтической обработки.

Здесь можно сделать методологический комментарий. Обращение с чувствами, о которых мы сегодня говорили, — со стыдом, унижением, отвращением и другими переживаниями, которые мешают продвигаться и блокируют взаимодействие, — это прекрасная точка, в которой можно менять психотерапевтическую парадигму, переходя от интрапсихической к полевой. Потому что возникает вопрос: а что нам со всем этим делать? Если у клиента возникает сложность, какая-то блокировка, мы, конечно, можем в кавычках его продиагностировать: вот клиент, у которого есть, например, отвращение или унижение, который стыдится, и эти вещи будто бы мешают ему взаимодействовать с нами. Но эти чувства могут передаваться ему и исходя из каких-то невротических процессов самого психотерапевта. Психотерапевт неизбежно будет в поле.