Травма абьюза. Терапевтические «ловушки»

Я буду говорить с учетом терапевтической позиции: как работать с людьми, пережившими очень жесткие ситуации. Вы можете прокладывать мостики к своему клиентскому опыту. Юра предложил прекрасное взаимодействие в тройках, которое потом позволит кое-что понять о себе. А сейчас я просто введу вас в эту тему, чтобы стало немного яснее, как обращаться с собой, если вы клиент, у вас есть хороший терапевт и есть опыт жесткого нарушения границ.

Термин «насилие» скорее социально-психологический. Любое жесткое нарушение физических границ — это физическое насилие: когда мама избивает ребенка или один партнер избивает другого. Обычно мужчины сильнее и чаще это делают, но это не обязательно гендерная проблематика. Есть тема сексуального насилия: маленький ребенок не может противостоять взрослому, и мы говорим об инцестных ситуациях. Или это может быть просто ситуация сексуального насилия, когда один человек не смог противостоять другому. То есть речь о любом очень жестком нарушении границ, когда не хватает сил справиться.

Иногда с тобой все в порядке, просто класс, в котором ты учишься, живет на основе других ценностей. Там важно быть крутым, а не умным. Или, наоборот, с тобой все в порядке, но в классе важно быть умным, а не крутым. Ты не синхронизируешься с классом, и он выталкивает тебя как что-то чужеродное. Это тоже очень тяжелый опыт наших клиентов. Иногда семья довольно поддерживающая, но взаимодействие с одноклассниками очень сложное. И тогда клиент получает те же шрамы, что и человек, переживавший жестокое обращение в отношениях с одним из родителей.

Есть несколько моментов, очень важных в терапии. Во-первых, любая жесткая ситуация оказывается огромной перегрузкой и для клиента, и для нас. Психика реагирует на нее вполне адекватно: разбивает ситуацию на маленькие фрагменты. Это называется травматической диссоциацией. Чтобы было легче переживать, эмоции отсоединяются от события: клиент может помнить событие, но не испытывать чувств, которые его сопровождали. А иногда опыт просто вытесняется, и человек ничего не помнит.

Клиент может не понимать, почему испытывает огромный ужас, например от близости. Спрашиваешь: что было в детстве? «Все хорошо было». Что-то помнит — и рассказывает эпизоды, в которых практически невозможно обнаружить насилие. Я буду использовать историю одного своего клиента, который разрешил ее использовать. Я получила на это разрешение, поэтому случай снимается на видео и будет представлен на конференции; этических нарушений здесь нет.

Через четыре года терапии клиент осознал, что все детство боялся мамы. Они случайно оказались в одном городе, шли вместе по улице, и клиент заметил, что привычно отстраняется от матери. И тогда вспомнил то, чего все годы нашей работы в воспоминаниях не было: в детстве и подростковом возрасте у него был специфический язык тела — одно плечо выше другого, тело словно заворачивалось, пытаясь защититься. Источник травматизации обнаружился через четыре года. И то, что после этой ситуации нахлынули воспоминания, говорит о правильном ходе терапии: клиент стал внутренне сильнее и смог выдержать то, что раньше было невыносимо.

Травмированный клиент может не помнить даже сексуального насилия. Бывают трагические истории: мама отправляет шестилетнюю девочку к дедушке, девочка почему-то не хочет ехать. А мама сама находится в вытесненном, диссоциированном опыте инцестуозного использования этим же человеком. Она не помнит собственного опыта и совершенно не понимает, почему девочка сопротивляется. Вот что такое диссоциация: клиент не помнит пережитого.

Если вы психотерапевт и замечаете последствия травмы, важно смотреть на избегаемое. Последствия травмы проявляются, когда клиент по какой-то причине избегает определенного элемента взаимодействия с окружающим миром. Например, женщина не общается с мужчинами или сын не ездит в родительский дом. В душе есть место перелома, травма получена, и единственный способ патологической адаптации — не нагружать это место.

Если женщина была замужем, развелась и потом никогда не выходит замуж и не встречается с мужчинами, это не обязательно значит, что она просто решила жить соло. Возможно, она очень травмирована. Один мужчина редко может травмировать настолько, чтобы реакция стала такой болезненной: обычно новая травма накладывается на какой-то детский опыт. Если нас не отвергали в детстве, то отвержение во взрослой жизни обычно переживается как: «Ну да, люди разлюбили друг друга, можно найти того, кто полюбит». Но если вы замечаете в опыте клиента избегаемые области, можно предполагать связь с травмированностью и говорить с ним об этом.

Та клиентка, которая испытывала ужас во взаимодействии с мамой и телом выражала большой страх, не имела эмоциональных связей с людьми: сама эмоциональная связь обозначала для нее боль. Она очень хотела близости, ее запросом было выйти замуж, найти отношения, начать встречаться с мужчинами. Но только через четыре года она поняла, насколько ужасна для нее сама возможность быть рядом с кем-то.

Лишь через четыре года терапии ей удалось завести живое существо — собаку. Она говорила: «Боже мой, это самое счастливое, что есть». Поэтому и разрешила докладывать этот случай: ее месседж — заводите собак, потому что вы получите опыт любви. Это был первый опыт любви в ее жизни. Конечно, была еще терапия, но травмированные люди часто не верят, что все это честно и по-настоящему. Их связь с терапевтом бывает параноидной: «Ты, конечно, говоришь, что я тебе нравлюсь, но…» Они на всякий случай берегут себя от лишней боли.

Когда она рассказывала маме о собаке, мама спросила: «А ты уверена, что собака тебя любит?» Но однажды клиентка упала и увидела, как этот маленький пес бегает вокруг нее, скулит и жалеет ее. В двадцать лет она впервые поверила, что тоже имеет право на тепло, любовь и искреннюю привязанность. Кроме собаки у нее тогда никого не было. Значит, мама делала с ней какие-то очень тяжелые и сложные вещи.

Мы видим шрам, но само событие может быть недоступно памяти. Иногда мы можем сказать клиенту: «Если ты один, возможно, это важно. Возможно, на бессознательном уровне ты выбираешь быть один». Сейчас клиенту эта идея может не подойти, но он способен вспомнить ваши слова через какое-то время.

Когда ребенок пытается рассказать о насилии, а взрослый отменяет его попытки или даже реагирует наказанием, говоря: «Что ты такое говоришь? Папа же тебя просто любит», ребенок чувствует себя преданным, неуслышанным, оставленным наедине со своей болью. Он понимает, что такое выученная беспомощность: влиять на ситуацию не получается. Пытаешься влиять — становится только хуже. Значит, влиять не нужно.

И вот эта женщина вырастает, начальник унижает ее при коллективе и, например, говорит: «А мы собираемся в сауну, поехали с нами». Она чувствует растерянность. Это может быть умный, замечательный человек с высшим образованием. Но если я не переживала в детстве грубого, длительного, хронического насилия, такая ситуация не станет для меня виктимной: я скажу «Николай Иванович, спасибо большое, не очень лестно, но нет, придется вам без нас, без женщин» — и забуду об этом. Для меня это будет ситуация средней интенсивности, нарушение границ, но не разрушение.

Для человека, переживавшего насилие, вся психика — даже при наличии новых способов справляться с миром — реагирует привычным образом: надо терпеть, не нужно влиять на ситуацию, если противостоять, будет только хуже. И возникает вывод: наверное, в чем-то ты все-таки виноват, раз с тобой такое происходит; наверное, с тобой что-то не то. Человек ведет себя виктимно — то есть использует старые способы быть в ситуации насилия. Мир давно изменился, а он еще не может поверить, что с миром можно обращаться иначе.

Виктимность не означает, что женщина хочет быть изнасилованной или избитой, а мужчина — чтобы его использовала какая-нибудь жесткая начальница. Это не гендерная история, а вопрос того, у кого больше власти и у кого ее меньше. В новых обстоятельствах нужно справляться с ситуацией, используя коммуникативную компетентность. Но человек ведет себя виктимно, потому что в его прежнем опыте только такое поведение его спасало.

У одной клиентки были многочисленные нарушения границ и чудовищный дефицит привязанности — две травмы одновременно. Для нее быть хорошим человеком значило быть максимально послушной. Например, они поехали за рубеж, она сидела, пила кофе и чувствовала, что локоть попал на солнце: было очень жарко, кожа начала сгорать. Но она не убрала руку и не пересела. Это виктимное, саморазрушительное поведение, которое показывает, в какой ситуации она находилась в детстве. Почему-то было невозможно заботиться даже о телесном комфорте.

Нужно было бы копнуть в детство, но детства нет: оно не восстановлено, отщеплено, диссоциировано. В результате она получила ожог и попала в больницу. Просто пересесть для человека, пережившего травматический опыт, оказалось невозможно. Быть хорошим, послушным человеком было настолько ценно, а внутри было вписано знание: ты должен терпеть все, иначе с тобой не захотят быть.

Дай бог, чтобы наше детство не было настолько травмированным. Иногда клиентам не везет: они рождаются у очень сложных, тоже травмированных родителей. Родители делают с ними то, что могут, и это может оказаться жестоким по отношению к детской психике. Единственное утешение в том, что родители часто менее жестоки, чем бабушка с дедушкой, а бабушка с дедушкой — менее жестоки, чем прабабушка. Ситуация все-таки постепенно смягчается. Мы как родители, вероятно, будем лучше своих родителей, но в чем-то можем быть недостаточно хороши для своих детей. В какой-то момент позитивного влияния недостаточно, чтобы перекрыть негативные моменты.

Если у вас был любой жестокий опыт, он обязательно влияет на вашу жизнь. Если вы попадаете в похожую ситуацию, мозг говорит: нужно терпеть, не влиять на происходящее, выдерживать, ничего не менять. Сознание сужается, других способов реагировать просто нет. Можно проходить много лет терапии и все равно испытывать бессилие перед такими ситуациями.

Я надеюсь, что терапия в конце концов позволяет когнитивно овладевать ситуацией. Человек понимает, что не хочет здесь быть, пишет подруге: «Я не хочу. Как ты думаешь, я могу уйти?» Подруга отвечает: «Конечно, уходи сейчас. Просто встань и уйди». Но человек не может встать и уйти. Например, семья заставляла ее чрезмерно заботиться об отце-алкоголике, никак не нарушать его покой. И вот она сидит на свидании, хочет уйти — и не может. Только благодаря внешнему влиянию подруги она встала, что-то неясно буркнула и ушла. Если бы не было подруги и терапии, она бы осталась. Ее можно было бы взять за руку и куда-то вести. Это не потому, что человек хочет этого, а потому, что он бессилен перед прошлым опытом.

И последнее на сейчас — о враждебности к себе, о ненависти к себе. У людей, переживавших жестокий опыт, часто есть враждебность к себе. Как терапевту мне не помогает простое рассуждение: «Если ко мне были враждебны, то почему я враждебен к себе?» И бесполезно говорить клиенту: «Полюби себя, побереги себя, заботься о себе».

Враждебность к себе — это такой внутренний заботливый родитель, как аудитор при жестких налоговых законах: чем жестче законодательство, тем жестче аудит. Это попытка отшлифовать, выдрессировать себя так, чтобы не встретиться с агрессией родителя. Если я буду ходить по струночке, может быть, мне не попадет. Если я буду вот так с собой обращаться, может быть, мне не попадет.

Психика учится ловить жестокие требования окружающей среды: будь то класс, где нельзя себя защищать, или учитель, который стыдит ребенка при всех. Бывают истории, когда один ученик становится козлом отпущения: например, мальчик напоминает учительнице бывшего мужа, и именно его она начинает гнобить, а класс это подхватывает. Не смей себя защищать — будет только хуже. Если кто-то пытается его защитить, этот человек тоже попадает под агрессию дисфункциональной, патологической системы отыгрывания.

Внутренняя жестокость к себе когда-то была внутренним аудитором. Нужно было отшлифовать себя: стать незаметным, не отсвечивать, не иметь своего мнения, превратиться в серый камень, чтобы не привлекать внимания. И в какой-то момент ты становишься все менее реактивным, все более сдержанным и аккуратным.

Вот этот жест был лишним, можно было просто сказать словами. Если бы я сказала словами, она бы от меня не поранилась. Слава богу, мы давно работаем и есть возможность восстановить отношения, а иначе я бы ее просто потеряла. Но в какой-то момент ты начинаешь постоянно следить за собой: если клиент слышит твою лекцию и ты сказал в ней что-то не то, если ты сидишь с коллегами за столом и рассказываешь, например, анекдот про геев или про узбеков, проявляя нетолерантность, и клиент это услышал, перед ним может снова разверзнуться его старая драма. В ней вы окажетесь в роли насильника и садиста — просто из-за неаккуратного движения.

Может быть, вы сами нетрадиционной ориентации и сами юморите на эту тему. Или вы сами из национального меньшинства и повторяете что-то вроде учительского стереотипа о том, что у них математические способности выше, чем у славян. Но если в этом можно услышать агрессию, клиент обязательно ее услышит, потому что его задача — избежать боли. Он знает, что другой человек нестабилен: может делать добро, но в любой момент может причинить боль. Это знание остается надолго.

Женщина может смотреть на мужчину, с которым живет, и думать: «Еще не бьет, еще не бьет, еще не предает». Как Золушка, которая всегда знает, что наступит двенадцать часов и человек покажет свою суть. Это внутренне циничные, разочарованные люди — им иначе было нельзя. Они столкнулись с такой стороной жизни, что оставаться романтичными было практически невозможно. Они видят жизнь в более темных красках и подозревают людей в гораздо больших грехах, чем есть на самом деле.

С любой проблемой мы сначала работаем через когнитивное овладение. Клиенту важно понять: это его опыт, и он влияет на то, как он видит других людей. «Меня жизнь поломала, и я считаю, что любой может быть социопатичным по отношению ко мне, любой не справится со своей агрессией. Надо только дождаться». Ждать тяжело, поэтому можно немного поторопить процесс. Это называется провокативным поведением.

Даже если девочка, долго переживавшая инцестуозную ситуацию, приходит к учителю физкультуры в короткой юбке и ведет себя разнузданно, сексуально провокативно, она имеет право на то, чтобы взрослый человек сдержал свое сексуальное возбуждение. Если человек ведет себя провокативно, вы все равно можете сдержать свою агрессию и не дать ему подзатыльник. Второй человек может быть достаточно стойким.

Если у Юры будут клиентки, пережившие насилие, они могут ему не верить, могут думать: «Все равно». Они могут всячески провоцировать и соблазнять его, но он может превращать это в терапию. Мы превращаем это в терапию. И все же в какой-то момент, поскольку вы живой человек, вы совершите ошибку: махнете рукой, не слишком точно сформулируете интервенцию. Вы покажетесь агрессивным, насильником — и тогда можно будет говорить о еще одном пласте травмы, который пережил клиент.

Израненное животное не может быть мягким и добрым. Если у нас был очень сложный опыт, я, как израненное животное, в какие-то моменты опасен для других. Если меня обижал папа и обижали мужчины, я могу быть опасна для мужчин. Если меня обижали женщины, я могу быть опасна для женщин. Но триггером может стать не только пол человека: например, мой голос может напомнить клиентке голос ее отца. Что-то становится триггером — не обязательно голос, это может быть любая деталь.

Я могу бессознательно выстроить ситуацию так, чтобы повторить травматический опыт. Например, вижу, что тренер-женщина устала, не в себе, немного срывается на всех, — и именно в этот момент иду к ней говорить о самом важном и трепетном. Это происходит из тревоги: если человек зверь, пусть он покажет свою звериную часть.

Провокация — это упрямство, активность, сила, а не слабость. Если я все равно ожидаю наказания, пусть я хотя бы сам выберу день и время, когда оно будет. Саморазрушительное поведение хуже всего поддается психотерапевтическому воздействию. Но в нем закреплена сила клиента. Любое травмированное существо интуитивно знает, куда надо надавить, чтобы что-то разломалось.

Бывает, вы не в себе, вам говорят доброе слово — и вы расслабляетесь. Или вам говорят резкое слово — и конфликт сливается. Травматики обычно неловки: они делают что-то, чтобы конфликт слился, чтобы увидеть самое плохое, что может быть между вами. Это и называется саморазрушением. Им важно проявить это в вас, потому что они не верят, что этого не может быть. В благополучной ситуации их тревога нарастает, и они все равно хотят встретиться с привычным ужасом, чтобы снова воспользоваться теми способами, которыми привыкли пользоваться.

Клиенты могут занимать позицию покорности, соглашаться по умолчанию, но может быть и опережающее отвержение: опережающее «нет», отказ на всякий случай. Это тоже провокация и саморазрушительное поведение. Например, женщина устала, не заметила человека, не поздоровалась — и он проходит мимо, тоже не здороваясь. Он уже проиграл драму, уже отверг ее первым. Здесь очень много проективного материала. А если бы он сказал: «Ты чего со мной не здороваешься?», у него оставалась бы надежда на хороший контакт, и в жизни произошло бы что-то другое.

Это печально, потому что защиты, которые когда-то помогали, потом начинают мешать. Ты бережешь себя от боли, а в результате получаешь более сложную жизнь, чем мог бы. Если меня обижал отец, я могу быть опасна не только для мужчин, но и для женщин, если они проявляют что-то, напоминающее его агрессию. Насилие не имеет гендерной окраски: срабатывает то, что становится триггером.

У травмированных людей часто нарушено понимание того, как их воспринимают другие. Они защищаются, испытывают много боли, очень нуждаются в контакте, но лицо у них может быть отмороженным, потому что они боятся показать радость. Другие считывают это как отвержение. Они не способны заметить реакцию окружающих на себя, и важно давать им об этом обратную связь: эта часть интеллекта должна восстанавливаться.

С того момента, когда человек начинает понимать свою агрессивность, начинается основной поворот в терапии. Когда я понимаю, чем могу быть агрессивен для другого, что я тоже человек и тоже могу причинять боль, начинается следующий важный этап. Моя клиентка, которой я показала тот жест, написала мне очень возмущенный и жесткий текст. Я вообще не понимала, в чем дело: для меня это была ситуация, как если бы женщина шла по улице и не заметила кого-то. Я не поняла, в чем была агрессивна. А когда она вдруг стала агрессивна ко мне, взяла ли она за это ответственность? Еще нет. Пока она не может за это извиняться.

Жить с нами, если мы травмированы, — испытание. Спасибо друзьям и любимым за то, что они выдерживают часть нашей агрессивности. В каком-то месте мы обязательно будем защищаться, будем небережны, потому что свою боль чувствуем, а то, как мы действуем на другого человека, пока понимаем плохо. Иногда агрессивный член группы внутри ощущает себя маленьким, белым и пушистым зайчиком и совершенно не понимает, почему группа не хочет с ним взаимодействовать.

Здесь нарушена интегративность. Психика травмированного человека не способна на нее в полной мере, потому что ему пришлось пережить слишком большую стрессовую нагрузку. Это похоже на пограничное нарушение. Обычно пограничные люди пережили очень жестокий опыт, поэтому и стали пограничными. Это не стигматизация: речь о том, что постепенно можно себя интегрировать, становиться более интегрированным, менее пограничным и наконец выпутываться из истории, в которой был.

При хаотичном детстве человеку нужно выполнить очень много задач, которые другим даются сами собой: поверить, что другой человек вряд ли причинит боль, что в отношениях возможен хороший взаимный обмен, что отношения могут быть длительными и не оборвутся внезапно. Такой опыт травмированный человек может позволить себе приобрести только со временем.

Иногда возникает адреналиновая связь: сначала один ранит другого, потом другой ранит первого. Истинная близость пока недоступна, потому что слишком много теней прошлого. Нужно проработать их в терапии, чтобы они перестали влиять на нашу судьбу.

Травмированный человек провоцирует не потому, что у него совсем нет надежды. Если бы надежды не было, он бы умер. Надежда где-то остается, но мир кажется настолько опасным, что сначала идет страх, а надежда прячется далеко. Когда мы выдерживаем его агрессивное поведение, не бросаем, не отвечаем своей злостью, не отвергаем, он постепенно начинает верить. Но его осторожность все равно уходит очень медленно.

Этим людям важно, чтобы вы умели понимать их боль. Поэтому они идут к терапевту, у которого эта боль живет внутри. Терапевт, выросший в хорошей семье и пришедший в профессию потому, что любит людей и ему интересно к ним прикасаться, может быть опознан травматиком как чужой. Конечно, у кого-то бывает хорошее детство, хотелось бы в это верить, но слово «относительно» здесь очень уместно.

Если у человека есть надежда, что я смогу понять его боль, он останется у меня. Если не могу — останется у кого-то другого. Иногда важно и то, что у терапевта не слишком безмятежный вид, будто он из совершенно цивилизованной жизни. Если видны какие-то ваши травмы, это может дать человеку надежду, что вы его поймете. Главное — не быть реактивным.

Если клиент говорит грубость, важно хотя бы взять паузу. Мы все провоцируем, и если партнер не реактивен, если он говорит: «Сейчас тяжелый разговор, давай возьмем паузу», не отвечает ударом на удар, появляется шанс. Возможно, партнерам нужно меняться этой ролью и в какой-то момент быть устойчивыми друг для друга. Тогда у пары появляется шанс, даже если оба травмированы и травмы в чем-то похожи.

Травма может действовать как вирусная инфекция. Травмированный человек часто проявляет пассивную агрессию, ранит другого, в том числе нормального человека, который хочет быть с ним. Если у этого другого хватает возможностей вырваться, ему потом все равно придется как-то это отыгрывать. В профессиональной среде мы учимся выдерживать и контейнировать эту агрессию. Это не значит, что у нас не возникают чувства; это значит, что мы тормозим реактивность, удерживаемся и выбираем форму и момент, когда можно сказать: «Тогда я был задет».

Я приводила Юрия Шевченко как человека, которому завидую, потому что он всегда выдержан. Я пытаюсь этому научиться, но хороша в другом: я часто невыдержанна, и мы потом с этим работаем. Реагировать симметрично умеет любой травмированный человек. Если кто-то говорит мне: «Я так плохо себя чувствовал, пришел к тебе на лекцию, чтобы поддержаться, а ты сказала обо мне очень плохое в своей лекции», то вместо того, чтобы услышать его боль и огорчиться, что я была неподдерживающей, я могу ответить: «Ты шутишь? А что, я не имею права читать лекцию так, как хочу?»