Мы довольно долго обсуждали, о чем вообще можно говорить на тренинговом поле. В чем-то мнения сошлись, а в чем-то разошлись. Сошлись в том, что говорить стоит про отношения. А разошлись в том, что одни тренеры в своих группах видели много интересного именно в описаниях женско-мужских отношений, а другие видели много опасных моментов, о которых, по их мнению, правильнее было бы говорить через терапевтические отношения. Поэтому мы с Максом решили выбрать такой вариант работы, где само понятие отношений можно описывать более широко, в популярном и понятном виде, пытаясь как-то перепроверить и прояснить, что именно объединяет разные формы отношений. При этом понятно, что тема женско-мужских отношений тоже сюда входит, тем более что в психоаналитической традиции о них часто рассуждают именно мужчины. Поэтому мы решили, что одна из подходящих возможностей нормально говорить о женско-мужских отношениях — это делать это другим мужчинам в поле, то есть в ситуации, где есть некоторое взаимопонимание. Но начинать, конечно, проще с терапевтических отношений.
Что такое терапевтические отношения? Часть аудитории это уже знает, часть не знает, а часть, может быть, и не узнает никогда, если мы с Максом ничего по этому поводу не скажем. Если говорить совсем конкретно, терапевтические отношения — это некоторый разговор двух людей об актуальных переживаниях и потребностях одного из них. И пока я как терапевт могу удерживать в зоне важности потребности, интересы и актуальность моего клиента, я остаюсь терапевтом. Если я начинаю игнорировать его феноменологию, его зону небезразличия, то я, по сути, превращаюсь в другого клиента. И в этом смысле происходит потеря терапевтической позиции. Это значит, что в общем разговоре я решил, что мои потребности важнее, чем потребности клиента. С этого момента я уже не терапевт, а просто еще один участник разговора. А разговор двух клиентов, двух обычных людей, может быть очень ценным, живым, насыщенным, но это уже не терапия.
С другой стороны, если я совершенно игнорирую свои собственные потребности в отношениях с клиентом, то мне, в сущности, нечего ему дать, потому что в этих отношениях меня самого нет. Я как человек не присутствую. А многие толковые терапевты давно сошлись в том, что мы работаем собой. Не навыками, не какими-то гениальными теориями, не блестящими интерпретациями. Мы приглашаем клиента в некоторый мир собственных переживаний, а он приглашает нас в мир своих переживаний, и между нами происходит обмен. В лучшем варианте разговор клиента и терапевта — это диалог. А диалог нельзя заранее задать. Он не может быть полностью прописан. Это то, что образуется в межличностном пространстве двух людей, какое-то время живет, а потом может исчезать.
Это, конечно, дороговато обходится, потому что клиент, как правило, в начале терапии не очень задумывается о том, как вообще устроен терапевт. Пока способ клиента не отделен от него самого и не стал предметом исследования, клиенты очень часто обнаруживают только то, что их как будто обижают, не ценят или не любят. И в этом смысле одна из задач начального этапа терапевтических отношений — эти отношения вообще сформировать: сформировать безопасность, сформировать привязанность. И уже в рамках существующих отношений фрустрация способа может быть очень эффективным методом. Но если клиент еще не способен отделить от себя свой способ, тогда это опасное мероприятие. Потому что он может подумать, что фрустрируют его самого, а не его способ. И тогда у него возникает вполне понятная мысль: я прихожу к человеку, который меня непрерывно обижает, и еще плачу ему за это деньги. Странная ситуация, я вроде не мазохист. Поэтому в рамках уже существующих отношений это может быть очень эффективно, а вне них — очень рискованно.
Есть ведь и идея о том, что вся терапевтическая работа в каком-то смысле осуществляется в зоне негативного переноса. Но до этого в норме есть период позитивного переноса. И дело не только в идеализации, хотя идеализация — это та энергия, которая позволяет нам держаться вместе. Мы действительно в этот период видим лучшее. Но кроме этого, за счет идеализации мы успеваем привыкнуть друг к другу, рассмотреть друг друга, привязаться друг к другу. И тогда мы хотя бы можем простить те моменты, когда возникает тупик, не разрушить ценность терапевта в тот период, когда он уже не является абсолютно поддерживающей и кормящей матерью, а оказывается таким персонажем, который иногда и отказывает, и не совпадает, и вообще не всегда делает то, чего от него ждут.
Если говорить о фрустрации терапевтом клиента, то для того, чтобы эффективно фрустрировать именно способ, который у клиента не очень адаптивен, необходимо соблюсти несколько условий. Если эти условия разваливаются, ничего хорошего не получится. Какая-то часть работы обязательно должна быть потрачена на то, чтобы клиенту действительно стало безопасно в отношениях, чтобы он не остался один на один со своей тревогой, чтобы между нами была достаточная близость, и чтобы у него появилась свобода сказать терапевту, что тот делает что-то не то. Если такой свободы нет, это значит, что терапевт слишком грандиозен, а это уже опасно. Только при соблюдении этих условий возможен качественный обмен между терапевтом и клиентом, возможны те терапевтические действия, которые терапевт осуществляет.
При этом в разных терапевтических подходах есть совершенно разные представления о том, чем именно мы занимаемся. Например, в поведенческой системе бихевиоральный терапевт формирует определенные навыки. С точки зрения бихевиористов задача состоит в том, чтобы создать полезные навыки и заблокировать вредные. Аналитики, например, пытаются разруливать внутренние конфликты конкретного человека. А то, что делают гештальтисты, — это, наверное, попытка поддержать контакт человека с окружающим миром, исходя из предположения, что если контакты оказываются эффективными, то происходит обмен. А для того, чтобы контакты были эффективными, необходимо некоторое творчество. В этом смысле человеку, в отличие от животного, свойственна возможность удовлетворять свои потребности многими способами. И наша задача — привлечь внимание клиента к тому, как строится его контакт с миром.
Причем делать это, наверное, не в виде жесткой интерпретации, а в виде гипотезы. Например, можно сказать: я чувствую очень большую разделенность, потому что то, что я обнаруживаю в зоне наших отношений, очень сильно от меня отличается, и, может быть, это само по себе интересно. Бывает, что клиент как будто не попадает: ему нужно одно, а он использует для этого неподходящий способ, или выбирает такой объект для удовлетворения потребности, который в принципе не может эту потребность удовлетворить. Если, допустим, ко мне обращаются с запросом на материнскую поддержку, то я, по большому счету, никогда матерью не был и вряд ли когда-нибудь буду. Вероятность этого почти стремится к нулю. Соответственно, моя задача не в том, чтобы пытаться ею стать и искать в своем внутреннем пространстве какую-то материнскую идентичность, которой там нет. Моя задача — привлечь внимание клиента к тому, как строится наш контакт, и опять же, скорее в форме гипотезы, чем интерпретации, сказать о той большой разделенности, которую я здесь чувствую.
И, может быть, это само по себе окажется важным. Может быть, удастся либо переформулировать запрос, либо результатом терапии станет просто интересное понимание того, что обращаться нужно к тому объекту, который действительно может быть полезен. В этом смысле, разговаривая со многими аналитиками, можно услышать, что передавать клиента другому терапевту — это не терапевтично. А разговаривая со многими гештальтистами, мы скорее говорим о том, что какое-то время можно работать, а потом обнаружить, что клиент сильно заинтересовался другим терапевтом, и это нормально. Контракт выработали — и вполне можно передать. Не обязательно стараться быть таким двуполым и всевозрастным персонажем, который должен удовлетворять все возможные потребности. Потому что если я сохраняю себя как достаточно ценный объект, то могу быть полезен, но полезен именно в рамках своих явных проявлений и своих ограничений.
Здесь интересно, что сохраняется концепция меньшего присутствия терапевта в отношениях, когда он выступает как гиперпроективное пространство, как поле, на которое можно навесить множество проекций. Отсюда и идея, что он может быть двуполым и всевозрастным. А какая-то наша ценность — в более полном и качественном присутствии. Я не говорю, что одно хорошо, а другое плохо. Это просто разные представления о том, как делать терапию. Но если я более интенсивно присутствую в отношениях с человеком, то я неизбежно проявляюсь целиком собой. И тогда неизбежно проявляются и мои ограничения, и отношение клиента к этим ограничениям. Потому что на какую-то часть меня проекцию уже невозможно повесить: я здесь ясен, отчетлив, присутствую как конкретный человек.
Отсюда, кстати, возникают и более широкие вопросы. Например, интересно, что получится в тех культурных ситуациях, где меняются сами представления о родительстве. У американцев ведь уже приняли формулировки вроде «родитель один» и «родитель два», узаконили однополые браки. Интересно будет посмотреть, какие дети вырастут в этих условиях. Это не готовый вывод, а скорее любопытство к тому, как устроится идентичность и контакт в таких системах.
Если говорить о том, как вообще можно описывать контактирование, то в некоторых системах есть представление о разных функциях Self. Self — это некоторая система, которая обеспечивает контакт с окружающим пространством. В одном из способов описания представлены, например, функции Id, Personality и Ego. Функция Id — это, собственно, наши сырые переживания, то, что касается энергии, присутствующей в контакте. Функция Personality — это та функция, где складируется наш опыт. Это довольно важная вещь, связанная со способностью поддерживать ту идентичность, которая в данном контакте наиболее важна, удерживать ее, помнить, как она вообще выглядит. Такая память в виде библиотеки. И третья функция, которая для терапии особенно важна, — это функция выбора, хотя, мне кажется, не только выбора, но и формирования способа.
Наша терапевтическая задача — пользоваться опытом, причем и профессиональным, и жизненным. У нас есть некоторые точки опоры. Даже если я молодой терапевт, это не значит, что я совершенно неопытен во всех остальных областях жизни. Если я, например, два года учился в гештальт-программе, это еще не говорит о том, что я совсем не умею обращаться с женщинами, с детьми, не умею водить машину и так далее. И это не то, что я обязан напрямую предлагать клиенту, но это то, на что я могу опираться, поддерживая собственную терапевтическую идентичность.
Когда я общаюсь с клиентом, у меня возникает множество разных чувств. Некоторые из них посвящены тому, что нужно клиенту, а некоторые вообще сейчас не очень уместны. И моя задача в течение часа при помощи этой функции выбора — выводить на границу контакта те вещи, которые соответствуют зоне ближайшего развития клиента, то есть то, что для него может быть полезно и перевариваемо. В этом смысле какие-то вещи я как терапевт буду удерживать, а какие-то — разворачивать. И хорошо бы удерживать то, что сейчас не ко времени, а разворачивать то, что клиенту может быть полезно именно сейчас. В этом и состоит сохранение терапевтической позиции.
При этом терапевтические отношения — это не только позиция в конкретном контакте, но и некоторый отрезок времени, в течение которого клиент ко мне приходит. Моя заинтересованность в этом человеке, моя способность помнить то, что он говорил раньше, быть чувствительным к его потребностям и к тому, как эти потребности разворачиваются в поддержке роста, — все это и отделяет понятие терапевтической позиции в конкретной встрече от терапевтических отношений как более длительного процесса.
У меня здесь, правда, немного другой фокус. Мне кажется, что я всеми своими реакциями клиенту полезен как живой человек. Что-то происходит, и у меня возникает целый комплекс реакций. Но я не очень полезен, если буду выдавать их в такой форме, которая невозможна для усвоения. Во-первых, не все реакции можно дать сразу в короткий промежуток времени. Во-вторых, даже те реакции, которые я сейчас торможу как неполезные для клиента, возможно, требуют не отказа от них, а поиска такой формы, в которой я все-таки смогу их дать, и это окажется полезным. Тогда позиция терапевта — это не способность подавить свои переживания, а способность оформить их так, чтобы они оказались клиенту полезны и стали допустимы для внесения в пространство ваших отношений. То есть помимо селекции того, что у меня внутри, есть еще и поиск формы, в которой это можно предъявить.
И в этом смысле мы поддерживаем зону контактирования, зону отношений, и в рамках этого остаемся терапевтами. Если говорить о задаче супервизора, то, по-моему, мы ее еще не озвучивали на этой сессии. Задача супервизора — это, в принципе, попытка поддержать терапевтический процесс. То есть он не для клиента и не для терапевта как такового. Он некоторый катализатор, который помогает поддерживать те химические реакции, которые оказываются терапевтичными, и катализировать или, наоборот, ингибировать, то есть тормозить, те реакции, которые менее терапевтичны, или могли бы быть терапевтичными, но преждевременны, или уже давно устарели, или даются не в той форме. Задача терапевта — этот процесс осуществлять, а задача супервизора — всячески поддерживать осознавание терапевтом самого терапевтического процесса. Со стороны, как известно, всегда виднее. Поэтому постарайтесь своих супервизоров нежно любить: они действительно полезны для того процесса, который вы делаете.
