В принципе, я достаточно хорошо слышу вопросы из аудитории, так что можно выкрикивать из зала. Хотя, с другой стороны, у лекции все-таки есть некоторая внутренняя логика: предполагается набор базовых посылок, и, возможно, время закончится не раньше, чем я успею сделать из них какие-то выводы. У меня бывает, что до выводов не всегда удается дойти, но попробуем.
В качестве мизансцены начну с двух цитат из Маховикова. Они мне очень понравились. Первая касалась того, что мы, русскоязычное гештальт-сообщество, довольно долго жили, читая книжку «Гештальттерапия. Теория» в очень странном переводе. Там была фраза, которая касалась, я уже не помню, как это звучало по-английски, но переведено было как «опора на себя». И эти книжки до сих пор существуют в таком переводе. Особенность этого перевода связана с тем, что человек, который переводил, мало что понимал в гештальттерапии. Потому что изначально в тексте было понятие опоры на Self. А переводчик перевел это как опору на «я». И, соответственно, весь смысл подхода пошел совершенно по другим рельсам.
Потому что тогда возникало представление об автономии как о способности опираться на себя: самоподдержка, опора на себя. А к гештальттерапии это, по большому счету, не имеет никакого отношения. Потому что гештальтисты рассматривали автономию как опору на функцию контактирования. То есть опора на Self — это способность в процессе развития сформировать такую функцию Self, которая могла бы обеспечивать необходимое контактирование. Иначе говоря, это опора на функцию контакта. А это сильно отличается от понятия автономии как опоры на самого себя. Потому что само выражение «опора на себя» выглядит довольно идиотски. Оно напоминает мне Мюнхгаузена, который сам себя вытащил за волосы из болота.
Это одна цитата. Дальше, возможно, в процессе лекции станет понятно, зачем она была нужна. А вторая цитата из Маховикова — про различение нужности и важности. Для меня это тоже очень интересная вещь. Потому что в понятии «нужность» лежит нужда. Когда я нуждаюсь в чем-то или в ком-то, это значит, что я не могу собственными силами обеспечить что-то очень важное для своей жизни и формирую нужду во внешнем персонаже или веществе, которое могло бы мне это дать. И здесь очень существенно отличие от понятия важности.
Важность определяет, если брать украинское слово «вага», вес. То есть человек, который важен, обладает для меня существенным весом. Он значим для меня. Но в этом смысле без него я не помру. Моя жизнь будет вполне интересной и без него. Просто с ним мне веселее, интереснее, увлекательнее. И тогда очень важная штука заключается в моей способности не испытывать необходимости, не испытывать нужды в отношениях как таковых.
Собственно, к чему я все это веду. Та лекция, на которую меня сподвиг этот теннисный сбор, — это лекция про отношения. Для меня отношения можно рассматривать как некоторое движение от нужды к важности, от зависимости к автономии. Но здесь я понимаю автономию не как способность быть отдельным и самоподдерживающимся, а как способность сформировать множественность отношений. И в этом смысле, если не одни отношения для меня важны, то могут быть другие отношения, которые для меня важны. Может быть целый ряд отношений разного качества. И тогда существенное значение имеет способность человека быть в отдельности, способность выдерживать паузу между встречами, способность обеспечивать себе достаточно увлекательную жизнь даже тогда, когда кто-то из важных людей находится в отлучке.
С точки зрения одной из психологических школ, в течение всей жизни, начиная с рождения, ребенок способен выдерживать без нарушения психических функций лишь определенное время отсутствия значимого другого. И чем он младше, тем травматичнее для него отсутствие матери в пределах досягаемости. В самом раннем возрасте это могут быть буквально несколько минут. И мама как некоторый эталон, если отсутствует дольше определенного времени — часа, двух, — провоцирует у ребенка очень мощный кризис, вплоть до деструкции.
Там описывалось много любопытных вещей про синдром госпитализма у маленьких детей. В советской школе борьбы с инфекционными заболеваниями была такая прекрасная идея: если ребенок заболел какой-то инфекцией, его нужно засунуть в бокс подальше от всех остальных, чтобы не распространять карантин, и там лечить. И только после выздоровления можно допускать к нему родственников, в частности маму. Когда речь шла о более-менее взрослых детях, это еще как-то работало. А когда дело касалось младенцев и малолетних детей, начинались серьезные проблемы. При отсутствии мамы в течение определенного времени у ребенка иммунитет падал настолько сильно, что, вылечивая одно заболевание, он тут же подхватывал другое, несмотря на всю стерильность. В общем, лечился долго и счастливо, а маму к нему не пускали. Ну и психические последствия синдрома госпитализма потом становились достойной работой для психотерапевтов.
Очень многое любопытное по этой теме описано у Боулби, и я очень отсылаю аудиторию к Боулби. Там много хорошего написано про прерывание контакта со значимым другим. С моей точки зрения, чем взрослее становится человек, тем больше у него удовлетворяющих и разнообразных отношений, и тем дольше он способен выдерживать периоды отлучки значимых людей.
Следующий важный пункт, как мне кажется, был описан у Перлза в книжке «Эго, голод и агрессия», которую, на мой взгляд, даже гештальтисты незаслуженно обходят вниманием. Там есть целый раздел, который называется «Теория ментального метаболизма». Слово страшное, а смысл достаточно ясный. Перлз, критикуя идеи Фрейда относительно развития психики, говорил, что базовая метафора развития психики — это не сексуальный инстинкт. Сексуальный инстинкт не является витальным, и потому плохо подходит для описания развития психики. А вот среди витальных потребностей, которых не так много, наиболее подходящей является пищевая потребность.
Соответственно, как нам известно, метаболизм — это некоторый обмен: обмен веществ, которые организм поглощает, и веществ, которые он в процессе переваривания отторгает и выделяет вовне. Мне кажется, что поглотительный цикл описан очень достойно и подробно. А вот выделительный цикл описан, на мой взгляд, недостаточно. Все способы прерывания контакта хорошо описывают именно поглотительный цикл, то есть когда что-то берется из окружающей среды. Но вообще-то не менее важен и выделительный цикл.
Я думаю, что он был так плохо описан не потому, что менее важен, а скорее потому, что выделительный цикл сопровождается у нас нехорошими ассоциациями. Это как будто нецарское дело. Понятно, что представители высших сословий, видимо, вообще ничего не выделяют, а в лучшем случае питаются нектаром, как бабочки. Из-за такого нехорошего отношения к выделительной функции много хороших идей, наверное, и остановились у умных людей. Но мне кажется, что эти вещи не менее важны, чем поглощение.
Возвращаясь к идее ментального метаболизма, мне кажется, Перлз довольно любопытно сделал некоторый аналог фрейдовской теории драйва. Помните: оральная стадия, анальная, генитальная. Его аналог, из-за которого его, собственно, и выгнали из психоаналитиков, был связан именно с идеей пищевой потребности. Он радостно умудрился заявить на психоаналитическом конгрессе, что Фрейд проворонил значение зубов у ребенка. За это, в общем, и пострадал. Но идея, как мне кажется, довольно глубокая, хотя, думаю, в перспективе ее так и не освоили в достаточной степени, даже хотя бы на том уровне, на котором аналитики освоили теорию драйва.
Если продолжать эту линию, то один из ранних способов отношений можно описать через то, что я называю неограниченным сосунком. Это такой тип существования, при котором можно просто демонстрировать нарушение жизнедеятельности, и за тобой будут убирать отходы и в тебя вставлять питательные вещества. В этом смысле неограниченный сосунок часто встречается и у мужчин, и у женщин, просто немного по-разному. Например, у женщин есть прекрасная песня: «Женское счастье — был бы милый рядом». В этом смысле милый оказывается эквивалентом груди.
При таком типе межличностных отношений, собственно, откуда в груди берется молоко и вся остальная периферия груди, для ребенка значения не имеют. Важно просто обеспечить такой цикл контакта, в котором плач и ухудшение жизненной функции обмениваются на появление питательных веществ. А самое важное — предпринять все значимые усилия для того, чтобы объект удовлетворения потребности был непрерывно рядом или хотя бы на расстоянии досягаемости. Параллели, я думаю, вы вполне можете провести сами.
Во всяких клинических формах это тоже хорошо видно. Когда я еще работал в больнице, была прекрасная картина, связанная с паническими атаками. Там был муж-прапорщик и жена с истерией. Их альянс был прекрасен, потому что она обеспечивала для него многообразие аффективного мира и интенсивность переживаний, а он, собственно, являлся грудью, потому что обеспечивал всю остальную адаптацию: еду, питье и прочие радости. Беда была только в одном: поскольку их отношения прогрессировали, то как только он уходил на работу, она вызывала скорую помощь, потому что лично ей становилось очень плохо.
Он взял отпуск — все прекрасно, она чувствовала себя очень хорошо. Отпуск закончился, он пошел на работу — скорая помощь. Его вызвали, он вернулся, спасли. На следующее утро он снова пошел на работу — снова скорая помощь. В общем, альянс был прекрасен, за исключением того, что он не мог ходить на работу. Вот такой вариант развивающихся отношений.
Следующим этапом отношений и следующим способом отношений является так называемый ограниченный сосунок. Это тоже прекрасное явление. Такой сосунок уже знает, что еда просто так во рту не появляется. Ее нужно обнаружить, а обнаружив — занять это место. В этом смысле возникают условия: вот где сказка красивая — я выполняю определенные условия, и с этого момента появляется счастье.
Для мужчин это часто выглядит так: кто-то начинает у кого-то яблоки тырить, кто-то несется за какими-то сапожками. С момента, когда условие выполнено, счастье уже гарантировано. Правда, сказка на этом заканчивается, и какого именно вида это счастье, мы не знаем. В женском варианте здесь есть сказка про прекрасную Золушку. Золушка была ограниченным сосунком, потому что выполняла определенную деятельность. Но залогом счастья для Золушки было наличие определенного подходящего размера ноги. Если размер ноги подходящий, значит, она подходит к принцу, и на этом сказка заканчивается. Потому что принц превращается в грудь, которая, собственно, гораздо лучше, чем папа.
Хотя поразмышлять на досуге про такой тип отношений очень интересно. Можете ли вы представить себе жизнь Золушки после свадьбы? Ведь весь набор интроектов, который у нее есть, довольно своеобразный. Золушка должна ходить по двору, долгое время проводить на кухне, разбирая гречиху, долгое время мыть залы этого дворца, если она живет привычным образом. Вот такая королева получается. Очень своеобразная картина.
На мой взгляд, самым ярким представителем ограниченного сосунка, и, по-моему, даже Перлз об этом упоминал, являются все виды бюрократии. Еще в идее Сфинкса, в мифологии, понятие бюрократа описано прекрасно. Бюрократ — это человек, который смог, выполнив определенные задания, усесться на какой-то канал поступления полезных веществ. И самое главное для него дальше — убивать всех конкурентов, которые могли бы на этот канал претендовать. С этого момента опять начинается сосунковое счастье. Вариантом счастья является зарплата — это маленькое счастье. Другим вариантом счастья являются откаты — это уже большее счастье. Все зависит от интенсивности канала, на котором сидишь, и от количества усилий, которые нужно приложить, чтобы отогнать конкурентов.
Различные типы отношений вообще очень интересны. Они могут быть индивидуальные, парные, семейные, могут быть отношения в сообществе. На нынешний момент, например, в нашем сообществе пока достаточно много усилий делается для того, чтобы не возникала бюрократия. То есть нет людей, которые обладали бы такой разрешительной и запретительной функцией, которая обеспечивала бы им приток денег. Менеджмент существует, какие-то управляющие функции определенные люди выполняют, но непосредственно денег за этот менеджмент они не зарабатывают.
И в этом смысле пока царство ограниченных сосунков в сообществе не представлено. И до тех пор, пока оно не будет представлено, сами отношения будут выталкивать людей в более поздние стадии развития отношений. Понятно, что какие-то преференции по мере роста появляются, но они все равно возникают скорее в виде репутации, веса в сообществе, а не непосредственно в виде питательных веществ, то есть денег. Это очень любопытный феномен, который влияет на само существование и тип отношений в сообществе.
Хотя влияет он не только позитивно, но и негативно. Потому что любая менеджерская деятельность в нашем гештальт-сообществе является вторичной. В этом смысле психотерапия, ведение групп, программ и так далее — первичны. Продукт в виде услуги первичен, за него люди получают деньги. А менеджмент, кроме менеджмента терапевтической группы как таковой, менеджмент сообщества является почетной обязанностью. И, соответственно, он вторичен. А все вторичное, как известно, делается медленно и плохо. Разница только в том, что чиновники тоже делают все медленно и плохо, но берут за это деньги. А в гештальт-сообществе все делается медленно и плохо, но бесплатно. Вот и вся разница.
Соответственно, дальше через понятие сосунковости можно описывать все виды зависимости. В основном психологическая зависимость связана с тем, что один или оба участника отношений отказываются какую-то неотъемлемую часть жизнедеятельности производить самостоятельно. В самом банальном варианте это отказ, например, зарабатывать деньги. И тогда один из участников отношений витально зависит от своего партнера, потому что сам не может заработать. Это известная история.
Как правило, все равно речь идет о взаимозависимости. Например, один из участников семейных отношений отказывается зарабатывать деньги, а второй отказывается жить в семье иначе как в позиции потребителя. И получается такой обмен: деньги — товар, работа — дом. Женщина занимается домом, мужчина занимается работой. И такие взаимозависимые отношения очень устойчивы, потому что в течение жизни мы все хуже осваиваем новые навыки. Отсюда и идея, что тревога по поводу ухода партнера у многих женщин, которые не работают, очень велика. Он, конечно, важный, но если она не умеет строить отношения иначе как по зависимому типу, то она все равно либо останется в этих отношениях, либо выберет аналогичные.
И это не обязательно только такой банальный вариант. Есть и более продвинутые, более неявные формы. Например, когда один из участников отношений не способен координировать собственные аффекты или не способен обращаться с собственной психической жизнью. Тогда этот человек будет чрезвычайно нуждаться во внешнем персонаже, который бы обрабатывал его психику, например путем контейнирования. Человек живет, живет, живет, накапливает какое-то количество дискомфорта, но осмыслять его, обрабатывать аффект или вырабатывать новую стратегию деятельности по мере изменения собственной жизни он себе в этой способности отказывает. И тогда все накопленное за день, за неделю или за какой-то другой промежуток времени он вываливает партнеру и как будто говорит: делай с этим что-нибудь, чтобы я был счастлив. Он может совершенно не осознавать степени этой зависимости, но зависимость при этом крайне глубокая.
Это похоже на бакланов. Бакланы — это птицы, которые съедают за день больше собственного веса. Примерно такое же количество голода может быть в глазах у вашего клиента. И, конечно, вы можете обнаружить, что, поскольку ваш вес примерно такой же, как у клиента, не дай бог, если он баклан. Кроме того, бакланы живут на небольших деревьях. Поскольку они много едят и много какают, то в течение небольшого времени эти деревья полностью покрываются продуктами жизнедеятельности баклана. А там уже фотосинтезу нечего осуществлять. Поэтому эти деревья превращаются в крайне красноречивые памятники жизнедеятельности баклана.
Рисковая активность еще характеризуется, на мой взгляд, любопытным феноменом, касающимся границ. Если я не очень способен определять свои границы самостоятельно, то я буду определять их через границы других людей. А если я по-детски определяю границы других людей, то мне необходим контактный способ такого определения. Для этого я буду использовать провокативную активность. То есть для того, чтобы обнаружить собственные границы, а это мое искреннее и внутреннее желание, я буду атаковать, кусать всех окружающих и по их реакции обнаруживать, где мои границы. В этом смысле рисковая активность тоже очень показательно проявляется.
Можно наблюдать людей, которые постоянно цепляют других, а потом очень сильно удивляются, что для тех, кого они кусают, это выглядит как агрессия. Потому что при рисковой активности это может самим человеком и не переживаться как агрессивная деятельность. Он просто честно пытается ориентироваться, но вот таким кусательным способом. И если ему вдруг говорят: ты такой агрессивный, он отвечает: боже мой, да что же вам в голову-то пришло, что за чушь, я вообще границы определяю. Вот такой набор провокаций может быть хронической ситуацией в отношениях, когда другой ценен просто потому, что он является ограничителем моей собственной безграничности. Я буду постоянно его тыкать, чтобы он вовремя заорал: вот здесь моя граница находится.
Также эта рисковая активность может обеспечивать такую красивую невротическую зону, как привязанность. Если шире понимать эту активность, то это ситуация, когда я могу вцепиться, а вот то, во что я вцепился, использовать с пользой не могу. Потому что если я разожму зубы, то потеряю. Как у того варвара, который сырный. И многие невротические отношения связаны с тем, что один из участников вцепляется, но постоянно испытывает голод из-за того, что он, собственно, ничего не может потребить от другого в виде обмена, потому что у него есть только один вариант — держать. И голод связан как раз с тем, что зубы используются не по назначению: не для того, чтобы отпустить, а потом разжевать, а как некоторый способ вцепления.
Или, если вы видели маленьких обезьян, у них очень интересно используются руки. Мама ходит себе спокойно, а ребенок лежит. Она над ним проходит, он только раз — четырьмя конечностями уцепился, и счастье случилось. Мама дальше ходит себе спокойно, не меняя скорости движения, а ребенок уже под защитой перемещается из пункта А в пункт Б. Вот это и касается невротических форм привязанности, когда основная потребность — обеспечить непосредственный контакт, непосредственную близость значимого другого. И с этого момента можно чувствовать себя счастливым. Наверное, вы понимаете, что я говорю про психологическую зависимость, просто метафорически.
Мне кажется, что кроме питательной потребности, той потребности, о которой я говорил сначала, в развитии психики существует еще не менее важная функция. Я уже не успею подробно, поэтому скажу только в двух словах. Другая функция, которая развивается у ребенка, — это ориентировочно-двигательная. В этом смысле способность ребенка садиться, например, обеспечивает изменение адаптационной функции со слуха на зрение. То есть как только я способен садиться, у меня появляется перспектива, я могу дальше видеть, а соответственно, функция ориентировки в окружающем мире очень сильно увеличивается. И модальность контактирования меняется.
Следующее значение имеет способность ребенка переместиться из места, где еды нет, в место, где еда есть, — когда он начинает ползать и ходить. И это тоже очень важная часть развития психики, которая обеспечивает автономию. Если человек в течение какого-то времени развил функцию контактирования до такой степени, что способен сам передвигаться от бедного контактированием места к месту, которое более богато в зоне контактирования, то он одиноким никогда не будет. Например, если человек способен передвигаться из какого-то постылого места жительства на интенсивность, это уже немереный вариант автономии.
И самое последнее — это значение гештальтиста, который не знал, что он гештальтист. Я имею в виду Выготского. Он выдвигал прекрасные идеи, очень хорошо монтирующиеся в гештальт-подход. В этом смысле у него были две идеи. Первая касалась зоны ближайшего развития, а вторая — того, что психика человека является закрытой системой, и без согласия самого человека мы ничему не можем его научить. Это, на мой взгляд, центральная и чрезвычайно важная идея, которая касается не только педагогики, в рамках которой писал Выготский, но и в первую очередь психотерапии.
Терапевт не способен, как бы клиент его ни стимулировал, ввести ему в голову какие-то ценные вещи. Все, что способен сделать терапевт, — это создать терапевтическую среду, из которой клиент может что-то взять. И когда мы пытаемся, как терапевты, что-то внедрить в сознание клиента, как правило, мы перестаем быть гуманистически ориентированными терапевтами. Мы можем быть гипнотизерами, можем быть дрессировщиками, можем быть кем угодно, но в этом смысле это уже работа не с психикой человека, а с психикой животного.
Все, что может сделать ваш терапевт, как это ни прискорбно, — он не способен улучшить вашу жизнь, он не способен изменить вашу жизнедеятельность. Он способен только создать среду, в которой вы могли бы взять что-то для себя, если вы того захотели и смогли. В этом смысле вся педагогика и весь рост Personality связаны с тем, что я или вы что-то берете из окружающего мира по собственному желанию, а что-то в него отдаете. Но без вашего согласия, не формального, а без вашего аппетита в этой зоне никакой терапевт, как бы продвинут он ни был, ничего сделать не может. Он может только создавать более или менее богатую терапевтическую среду. На этом функция терапевта заканчивается, и его возможности тоже.
И то, что касается зоны ближайшего развития, — тоже очень гештальтистская идея. То, чего мы можем хотеть от нашего клиента, зависит от его зоны ближайшего развития. Если мы хотим меньше, чем зона ближайшего развития клиента, ему скучно с нами. Потому что все то, что мы предлагаем ему осваивать, он давно уже освоил без нас, а может быть, и лучше нас. Может быть, его внутренняя зона гораздо шире, чем у терапевта, в той или иной области. А то, что находится за зоной ближайшего развития, — это уже та область, где, как бы ни стимулировал терапевт, клиент еще не готов осваивать какой-то навык, какую-то пищу или что-то еще перерабатывать.
И в этой зоне мы будем провоцировать у клиента облом, ощущение собственной неполноценности, некомпетентности и так далее. В этом смысле, когда терапевт торопится и пытается простимулировать клиента на больший шаг, чем его реальная возможность, он вместо прогресса стимулирует регресс. Возникает отчаяние, снижается чувство собственного достоинства и так далее. Когда терапевт требует от себя больше, чем его собственная зона ближайшего развития, происходит в принципе то же самое. То есть и у терапевта, и у клиента есть некоторая общая зона ближайшего развития отношений. И хорошо бы, чтобы мы были к ней чувствительны.
Вот на этой оптимистической ноте я заканчиваю. Большое спасибо.
