Диффузия реальности

Я хотел бы начать лекцию цитатой филолога XIX века Вильгельма фон Гумбольдта. Это был любопытный персонаж, основатель целого направления в филологии, которое впоследствии назвали принципом лингвистической относительности. Он исследовал основные принципы языка, но это было самое начало XIX века, и, как многие европейцы того времени, он был убеждён, что все языки устроены по европейскому типу. Такой нарциссизм европейцев XIX века: есть европейцы, а все остальные в какой-то мере их копируют.

При этом Гумбольдт был одним из первых исследователей языка, рискнувших изучать языки совершенно иных народов — тех, кого в сравнении с европейскими культурами тогда называли варварами, носителями каких-то странных проявлений культуры. Он обнаружил любопытные факты, которые потом легли в основу идеи: хотя филологи не всегда аккуратно обращаются с психологическими терминами, общий смысл состоял в том, что мышление разных народов организовано в соответствии с их языком. Между языками существуют важные различия, и эти различия связаны с организацией мышления.

Вслед за Гумбольдтом целый ряд лингвистов начал исследовать языки американских туземцев и обнаружил, например, что представления о правом и левом могут сильно отличаться от европейских. Европеец скажет: «Справа от меня», «Слева от меня», — указывая дорогу. Но существует народ, представители которого так никогда не скажут: их ориентация в пространстве организована через стороны света. Если спросить, как пройти куда-то, человек ответит: такое-то расстояние на северо-восток, затем столько-то на юго-восток и так далее. Это очень любопытное отличие.

У китайцев культура тоже несколько иначе устроена. Письменный язык очень сложен, поэтому сформировалась целая наука каллиграфии, в которой важно чрезвычайно точно воспроизводить иероглифы. Многие исследователи отмечают, что китайцы относятся к копированию с большим уважением. Целый ряд художников могли подписывать копии своих картин, созданные другими людьми: если копия достаточно близка, художник мог признать её своей картиной.

Поэтому понятие авторского права может быть трудно осознать в том смысле, что главное — чтобы было похоже. Если китайский автомобиль похож на европейский, то, в общем, всё нормально: какая-нибудь японская или американская фирма может признать китайский аналог оригинальным автомобилем. В Европе же, в связи с ценностями индивидуализма, понятие копирования имеет принципиально иной смысл.

К чему я всё это говорю? К тому, что восприятие реальности, как показывают труды этих интересных людей, сильно отличается в зависимости от той системы, в которой мы организуем собственное мышление, — например, от языка. От языка может зависеть восприятие времени и пространства, способы обращения с ценностями и многое другое. У какого-то народа, допустим, может отсутствовать система числительных: есть «один» и «много». Соответственно, люди совершенно иначе обращаются с восприятием реальности, в которой находятся. Это первый тезис; я попытаюсь к концу лекции всё собрать, насколько удастся.

Какое отношение это имеет к клинике? Достаточно прямое — к функции Personality. Нам известно, что собственное прошлое мы воспринимаем довольно проективно. Это, наверное, норма гештальт-терапии: в зависимости от актуальной потребности, состояния, настроения. Если у меня плохое настроение, то, пытаясь вспомнить прошлое, я буду избирательно выбирать из него самые неприятные аспекты. Если у меня прекрасное настроение, то и прошлое окажется безоблачным. Мои прогнозы на будущее тоже зависят от настоящего.

Но я хочу обратить внимание, что в зависимости от состояния мы избирательно воспринимаем и воспоминания, и надежды. Кроме того, имеет значение то, как устроена функция Personality. Мы часто говорим о ней как о некотором наборе представлений, но там же находятся наши ценности, идеалы, представления о собственном достоинстве.

Для меня чувство собственного достоинства — это некоторый балласт, который выполняет ту же функцию, что балласт на корабле. Когда вокруг тишь да гладь, достоинство не имеет для нас особого значения. Но если мы попадаем в зону турбулентности, чувство собственного достоинства позволяет кораблю идентичности не перевернуться.

Разница между токсическим и здоровым стыдом, на мой взгляд, как раз зависит от этого балласта. Если он более или менее нормально организован по своему объёму и хорошо укреплён на судне, то в моменты, когда какие-то события подвергают сомнению меня как достойного человека, этот балласт выравнивает корабль. Тогда стыд скорее возвращает меня к более правильному поведению, соответствующему мне, и имеет динамический смысл. А если с достоинством ситуация сложнее, если оно слишком подвижно или имеет слишком малый вес, здоровый стыд превращается в токсический. Тогда происходит крушение: я никуда не годен, лекции читать не умею — и дальше по кругу.

Следующий важный тезис: я хотел бы рассмотреть окружающую нас реальность через некоторые клинические феномены. На мой взгляд, в психотерапии сейчас наиболее удобны для описания клиники размышления Кернберга. Насколько представления Кернберга об идентичности можно перенести на окружающую общественную реальность — не знаю. Может быть, это сработает, может быть, нет, но некоторые факторы кажутся мне любопытными.

Если здесь собрались люди, увлечённые клиникой или планирующие ею увлечься, то вы, конечно, знаете основные тезисы Кернберга для дифференциации психотического и пограничного уровней организации, пограничного и невротического уровней. Насколько эти тезисы приложимы к сообществам и текущей общественной реальности — вопрос открытый.

Кернберг вводит понятие тестирования реальности как того, что отличает более или менее здоровых людей от психотически организованных. Вслед за целым рядом исследователей он описывает, что психотики не могут ясно обнаруживать, осознавать и использовать границу между внутренним и внешним миром. Если бы я сейчас был психотиком, то при отсутствии этой границы мне было бы совершенно неважно, есть аудитория или нет: я мог бы спроецировать на аудиторию то место, где хочу читать лекцию, спроецировать двести человек — и всё нормально.

Моё представление о мире было напрямую связано с работой с психиатрическими больными. Как вы думаете, за восемь лет представление о том, насколько мир сошёл с ума, сдвигалось или нет? В моём мире процентов семьдесят людей казались полностью сумасшедшими. Потом я поменял место работы, больше вышел в частную практику. И, соответственно, при настроенности на диагностику различных невротических проявлений у окружающих людей возникает вопрос: какой процент невротичности составляет личная реальность психотерапевта? У аналитиков была красивая идея: а насколько невротики вообще здоровы? Непонятно, есть ли разница между здоровыми и невротиками.

Возвращаясь к критерию тестирования реальности, приведу следующий любопытный тезис. Вчера я приехал и увидел на телефоне сообщение TripAdvisor: «С помощью новой хроники путешествий вы можете сохранять воспоминания о своих поездках». Я всегда думал, что могу сохранять воспоминания физиологическими методами. А теперь это предлагает мобильный телефон. И в этом смысле для меня это уже некоторый сдвиг.

Следующий момент связан с внедрённостью гаджетов в нашу жизнь. Я думаю, значительная часть из вас, если откажется от них на время — ради эксперимента, кстати, рекомендую, если психика достаточно устойчива, — испытает шок. Попробуйте отказаться от гаджетов на неделю. Можно хотя бы на сутки, но не на один день: вы почувствуете синдром отмены не меньше, чем от других зависимостей, а может быть, и больше. Уровень зависимости от гаджетов уже достигает клинического уровня. У людей, которые сильно на этом завязаны, появляются изменения физиологических состояний, психофизиологических проявлений, синдром отмены, абстиненция и так далее.

Ещё одна любопытная вещь: если посмотреть исследования, которые проводят социальные сети, особенно крупные торговые площадки, то они весьма существенно собирают информацию о предпочтениях потенциального покупателя. Посты, которые вы размещаете в Facebook, лайки, которые ставите постам других людей, — в сети ничего не исчезает. На основании всего этого можно создать некоторое представление о том, что вы за человек. Для покупок это, конечно, хорошо, но согласия на диагностику вашей личности вы не давали.

И тогда возникает клинический феномен синдрома открытости. Синдром открытости — это когда я представляю, что мне ничего не нужно говорить, потому что вы вполне способны прочесть эту лекцию в моей голове: мой внутренний мир открыт для вас. В какой-то степени при помощи компьютерных технологий этот синдром уже присутствует.

Кроме того, клинической оказывается и параноидная идея о том, что за тобой следят. Если у вас есть GPS-навигатор в телефоне, различные приложения вполне могут рассказать, куда вы едете. То есть за вами действительно следят: GPS-модуль позволяет посмотреть, куда и как вы перемещаетесь. А если составить данные двух GPS-модулей, то можно понять и с кем.

Я ещё немного понагнетаю, а затем перейду от психотического уровня к пограничному. То, что касается Facebook и других социальных сетей: достаточно долго и я сам, и многие коллеги рассматривали Facebook как малозначимую игрушку для многих людей. Но появились интересные исследования, показывающие, что социальные сети влияют на людей не меньше, а возможно, и больше, чем телевидение и прочие средства массовой информации.

Тогда возникает большой вопрос: эта виртуальная реальность больше виртуальна или всё-таки больше реальна? Целый ряд протестов и народных выступлений в демократических и недемократических странах напрямую связан с социальными сетями. В этом смысле их влияние на реальность, существующую де-факто, вплоть до смены политического строя, оказывается очень большим — гораздо большим, чем кажется на первый взгляд.

Ещё одно отличие современных средств массовой информации: раньше не было понятия блогера, было понятие журналиста. Существующий конфликт между блогерами и журналистами заключается в том, что появились люди без специального образования, которые становятся лидерами мнений. С одной стороны, это большое демократическое достижение, плюрализм. С другой стороны, люди со специальным образованием могли проверять информацию, которую поставляли большому количеству людей. Сейчас значение специального образования и контроля над СМИ уменьшилось.

Раньше велись споры о том, что в Советском Союзе государство контролирует СМИ и потому пресса несвободна. Ленин был убеждён, что на Западе пресса тоже несвободна: конкретная газета зависит от денежного мешка, который её содержит. А сейчас, с появлением интернета, средства массовой информации почти ни от чего не зависят. Главное — собрать аудиторию, и можно говорить любые вещи.

В этом смысле правдивость, способность анализировать информацию и подавать её во вменяемом виде подменяются просто мнениями. Таких мнений появляется немереное количество. Долгое время очень ценилась идея борьбы с ригидностью структур, патриархальностью, различными проявлениями насилия над свободой личности. Сейчас давления патриархального общества стало гораздо меньше, но проблемой оказывается немыслимое количество малопроверенной информации.

Если раньше, чтобы приобрести знание, нужно было куда-то идти и добывать информацию, и это было основной проблемой, то сейчас главная проблема — фильтрация информации. Нужно убрать кучу идиотских идей, чтобы каким-то образом обработать имеющиеся.

Теперь перейдём к идее Кернберга относительно диффузии идентичности. Если вы читали Кернберга, то знаете его основной метод дифференциации между пограничной и невротической организацией личности. В структурном интервью он задаёт вопрос: «Опишите себя. Постарайтесь описать себя так, чтобы я за короткое время мог представить, что вы за человек».

Если попытаться свести это к более или менее внятной формулировке определения функции Personality, то можно обнаружить, что функция Personality является вербальной копией Self. Если совместить этот вопрос с нашим определением функции Personality, можно прийти к выводу, что Кернберг напрямую исследует функцию Self, определяя, пограничная или невротическая личность перед ним находится. Эта процессуальная вербальная копия Self — то, что Кернберг исследует в диагностике пограничного и невротического уровней организации.

Естественно, функция Personality в большей или меньшей степени осознанно передаётся от родителя к ребёнку. Если рассмотреть исторический момент с точки зрения поколений, то в пространстве до-, советском и постсоветском происходили очень любопытные вещи. Я просто кратко пробегусь по ним.

Например, революция 1905 года меняет остатки феодального мировосприятия на остатки буржуазного. Это очень серьёзное изменение, потому что раньше достоинство определялось тем, в какой семье ты родился, а в рамках буржуазного менталитета оно зависит от того, кем ты стал. Меняются ценности, установки, мораль и так далее.

Но эта система Personality ещё не успевает как-то организоваться, как наступает 1917 год. Там вообще всё переворачивается с ног на голову: все нормы летят к чёртовой бабушке. Одним из проявлений этого переворота становится разрушение религиозных институтов. Вся мораль претерпевает очень жёсткие и быстрые изменения. Кроме того, всё это происходит на фоне Гражданской войны, которая длилась до 1922 года или даже позже.

Дальше на интеграцию Personality влияют Первая мировая война со всеми её последствиями и затем Вторая мировая война. Она тоже очень сильно воздействует на функцию Personality, на представления о том, что хорошо и что плохо, на формирование различных этических выборов. Были и периоды голода, которые оказывали крайне жёсткое влияние.

Потом наступает более-менее небольшое затишье. До 1990-х годов мы наблюдаем движение от индивидуальных ценностей к коллективным. Это тоже меняет функцию Personality, потому что возникает идея, что коллективные ценности, а точнее государство в лице его чиновников, важнее каждого конкретного человека, который оказывается всего лишь взаимозаменяемым винтиком.

Дальше возникает перестройка, и мы снова имеем поворот на 180 градусов: возвращаемся к буржуазным ценностям, но уже с опытом советского человека. Это крайне любопытно. То, что происходит сейчас, тоже соответствует тому, о чём мы говорили в начале лекции: вся система меняется под влиянием научно-технического прогресса и его последствий.

Получается, что в филогенезе функция Personality претерпевает немеряное количество и количественных, и качественных изменений. Если раньше изменения норм и правил происходили не чаще одного раза в рамках поколения, то присутствующие здесь люди застали и перестройку, и нынешнее изменение ценностей, установок и так далее.

При этом изменения могут носить очень разный характер. В 1990-е ценности просто менялись по знаку: то, что было хорошо, становилось плохо, и наоборот. Например, те, кто преследовал КПСС, раньше считались врагами, воровавшими деньги у народа, плохими людьми, а потом стали бизнесменами — соответственно, хорошими и успешными. Ценность просто менялась на противоположную.

Когда я это переживал, мне казалось, что это маловыносимое явление: норма остаётся, а знак меняется на противоположный. КПСС была умом, честью и совестью эпохи, а потом стала нехорошей структурой. Но когда модуль остаётся, это всё же более-менее переживаемая система: меняется знак, но не меняется сам модуль.

То, что происходит сейчас, выглядит иначе. Возникает очень большой фоновый шум: ценности не просто меняются, они размываются. Складывается общее представление из огромного количества мнений разных людей: уже не два мнения, не «либо — либо», а, условно, сотня мнений. И во всём этом теряется способность ориентироваться в пространстве. Когда есть север и юг, ориентироваться более-менее просто; но если исчезают сами север и юг, это становится невозможно.

Есть ещё один важный критерий. Мы говорим о защитах: есть примитивные, архаические защиты и зрелые, вторичные. В настоящий момент возникает любопытная вещь. Люди могут быть достаточно устойчивыми, в том числе терапевты, способные выдерживать очень большие эмоциональные напряжения. Но стоит заговорить о политике — и проективная идентификация зашкаливает: раз, и человек потерял лицо.

Похожая ситуация возникала в индивидуальной психотерапии в 1940-е годы, когда аналитики говорили о появлении некоторого количества клиентов, способных вызывать очень интенсивный контрперенос даже у очень опытных специалистов. Тогда понятия пограничности ещё не было. Именно такие случаи стали одной из причин появления новой диагностической категории — пограничной личности. Эти люди, даже встречаясь с хорошо проработанным аналитиком, вызывали у него крайне интенсивные переживания. Когда начали анализировать, что это за люди, их описали как погранично организованных.

На мой взгляд, второе важное явление — влияние пограничной ситуации на стабильность любого, даже очень хорошо организованного и управляемого человека. Я думаю, что, если окажусь в пограничной ситуации, первичные защиты у меня всё равно будут присутствовать. Не потому, что я погранично организован, а просто потому, что ситуация пограничная. Вопрос в том, что более здоровые люди быстрее переходят от первичных защит к зрелым, в отличие от пограничных людей, которые в принципе живут с использованием первичных защит.

Если резюмировать некоторые представления этой лекции, то древнекитайская поговорка хорошо это описывает: «Не дай бог жить в эпоху перемен». На мой взгляд, мы живём именно в такую эпоху. Наше мировосприятие и наша работа, особенно психотерапевтическая, должны учитывать эту ситуацию.

Мы сейчас живём в пограничной ситуации, а может быть, даже в пограничном временном промежутке. Пока мы не обработаем все феномены, которыми я вас пугал в течение лекции, функция Personality и функция Ego будут испытывать очень большие вызовы. Поэтому в рамках сообщества важно как-то с этими вызовами обращаться, не теряя человеческого лица.

В пограничном периоде мораль работает плохо — просто потому, что вследствие атак на Personality она оказывается очень неэффективной. А вот этика работает хорошо. Способность терапевта выдерживать этический конфликт, который происходит вокруг него, не прибегая к примитивным защитам, — это то, чего я вам очень желаю. И себе в частности. Как вы справляетесь с пограничностью периода времени, который нас окружает?