Вот это «единое Я» мы как-то схватываем через тактики. Но для того, чтобы ухватить всю феноменологию, приходится пользоваться именно терапевтической терминологией. Потому что если говорить о теориях развития, если касаться нашей темы через теории развития, то ими занимались люди самых разных подходов. Конечно, очень мощно это представлено в психоанализе. И в гештальтерапии тоже есть интересная теория развития, в том числе пятиуровневая теория развития Перлза, на которую мы тоже опираемся.
Давайте поразмышляем о таких сложных формах, которые выстраивает клиент при взаимодействии с другими людьми и при обращении со своей жизнью. Потому что, в принципе, мне кажется, это не страшно, это болезнь роста. Очень простое прочтение тематики отношений, когда мы говорим об отношениях с собой, об отношениях между мужчиной и женщиной, об отношениях между людьми вообще, вынуждает создавать интроекты. Мол, вы, наверное, знаете, что такое зрелые отношения. И клиенту иногда стыдно после прослушивания тренеров взглянуть на свою жизнь и понять, что до зрелых отношений, конечно, далеко. Наверное, вы понимаете, что такое быть настоящей женщиной и настоящим мужчиной. И вот эта интроектированность, которая иногда звучит в адрес клиента, вынудила меня расставлять акценты немного в других местах.
Всё, что клиент устраивает в своей жизни, всё, что он выстраивает, даже если это заработок денег с помощью оказания секс-услуг, даже если это выглядит как патология, как пограничная форма существования в какой-то части жизни, — всё это является лучшей формой, которую он нашёл для того, какой он есть, на основании того опыта, который у него есть. И быть высокомерными по поводу того, что это нездорово, — значит изначально не позволить клиенту развернуть этот очень сложный опыт своей души, этот сложный опыт взаимодействия, развернуть его так, чтобы можно было нейтрально, пусть без лишнего тепла, но хотя бы нейтрально на это посмотреть и что-то про это понять.
Поэтому, если мы будем приводить какие-то примеры из практики, они будут кардинально видоизменены. И если вдруг кто-то случайно себя в них узнаёт, извините за нашу фантазию, потому что это уже мутации исходного материала. Там осталось только что-то, что позволяет передать мысль. Люди, о которых мы говорим, точно не должны себя узнавать, потому что всё это очень сильно изменено. Мы попытались сохранить конфиденциальность.
Вот, например, отношения, которые есть у некоторых клиентов, построены только на основе денег, а в остальном отношений как будто нет. И зарабатывание денег таким образом для клиента оказывается вполне нормальным и возможным. Какая феноменология здесь может быть интересна? Если взять одну из клиенток, то возникает вопрос: почему именно так? Первое: она появлялась для своего папы только тогда, когда папа обращал внимание на её коленки. Всё остальное время она для родителей не существовала. Там был период длительного инцеста, сексуализированного реагирования со стороны отца. И для неё близость и эротичность оказались очень рано, ещё на досексуальном уровне опыта, очень тесно связаны. Для неё, чтобы чувствовать себя существующей, необходимо, чтобы в этом присутствовала эротичность. И всё.
Конечно же, она соблазняет начальников, соблазняет терапевтов, соблазняет друзей. Но не потому, что она такая коварная, а по одной простой причине: для неё вход в этот мир оказывается через дверь сексуальности, и другого входа она пока для себя не нашла. Это первое.
Второе: симптом, который я описываю, оказывается многопластовым и обычно решает массу задач. Она, конечно же, до ужаса боится близости. Кроме описанного, там были очень жёсткие ситуации насилия, нарушения её границ. Она очень боится близости, и любое приближение к ней, когда она вдруг ловит себя на том, что ей хорошо от того, что она приходит, что есть контакт, конечно же, завершается тем, что она пропадает на какое-то время. Потом, когда связь становится более пунктирной, не такой значимой для неё, она снова появляется. То есть близость на данном этапе вызывает у неё много ужаса: ужаса боли, ужаса быть использованной, ужаса быть сметённой, сбитой, разрушенной. Поэтому для неё это тоже оказывается связано с краткостью контакта. Если это мужчина, который приходит к ней на час, то он знает, что через час всё закончится. И она выстраивает свою практику даже так, чтобы повторяющихся встреч не было. Здесь решаются задачи, связанные с ужасом перед близостью. И в принципе поиск отношений оказывается менее травмирующим. Вы же знаете, как сложно искать, как сложно ходить на свидания. А для неё это даже более желательно, чем выстраивать отношения больше чем на одну встречу. То есть вторая задача тоже решена.
Дальше: границы у неё могут быть только внешние. Она не может выставлять границы, которые есть внутри. И эта деятельность неплохо выставляет внешние границы. Ещё одна задача, которая решается, связана с родительским игнорированием. У неё есть очень трогательные переживания, когда она описывает, как долго ждёт маму, как готовит первое, второе, третье, четвёртое. Мама возвращается домой и просто игнорирует. Накрытый стол, а девочке шесть лет. Она очень старается заслужить хоть какое-то внимание в свой адрес, а мама её наказывает игнорированием. Понятно, что там очень сложная история.
Следовательно, ценность она чувствует только тогда, когда выбрана мужчиной. И выбрана мужчиной именно как сексуальный объект. Вот на этот час в её жизни она понимает, что с ней всё в порядке, потому что за неё платят деньги. То есть решается вопрос с токсическим стыдом, с жутким токсическим стыдом. Естественно, она стыдится себя до ужаса. В контакте со мной она не раздевается, ей стыдно. Мало ли что: вдруг неприятный запах. Она не поворачивается. Мы говорим об очень травмированном существе, которое не встретилось с человеческим, защищающим, тёплым отношением мира. Поэтому, кроме каких-то подростковых способов быть в отношениях, когда есть какой-то виртуальный мужчина и есть какой-то конкретный клиент на час, — это всё, на что она может рискнуть в этой жизни.
И вот из этой точки можно куда-то двигаться. Но сам этот способ — пусть такой — найти хоть какую-то возможность прикоснуться к другому человеку и решить те задачи, которые оказались не решены, потому что в её идентичности очень много дыр, — этот способ хорошо бы просто уважать. Там нарушена ценность, нет вообще границ, потому что они абсолютно размыты. И уважительное обращение даже с таким способом существования оказывается принципиально важным.
Если говорить дальше о пограничных клиентах, то они используют проективную идентификацию, перемещают вас, принуждают вас использовать свой контрперенос и актуализируют ярость, отвращение, какие бы то ни были чувства, но они будут очень интенсивны. Пограничный клиент вызывает совершенно невыносимые, интенсивные переживания, с которыми вы не можете, пользуясь простой моделью «здесь и сейчас, я себя чувствую так-то», сразу же возвращать это клиенту на определённом этапе терапии.
Здесь мне хотелось бы остановиться. Есть даже рекомендация работать против контрпереноса. Мы уже прояснили два типичных звучания, и обычно есть и первое, и второе: спасательская позиция, когда хочется взять на руки и жалеть, жалеть, жалеть, и исследовательско-карательная позиция — наказать, сказать: «Боже, как так нельзя, так не живут, это нездоровье», погрузить в токсический стыд. То есть в контрпереносе бывают амбивалентные чувства. И желательно не делать ни того, ни другого. Не возвращать это напрямую, но и не действовать из этого. Нужно удержаться.
Нейтральная эмпатия к клиенту не означает, что вы должны сразу же спасать его. Я бы хотела обратить внимание именно на первые сессии. Пограничный клиент очень хорошо считывает ваше отношение к нему, всё его существо направлено на это. Если вы в начале терапии сразу будете транслировать идею спасения, будете слишком сочувствовать, оказывать непосредственную поддержку не в форме «я вас слушаю», а в форме «о боже, как устроена ваша жизнь, какой кошмар», то пограничный клиент очень быстро «выкупает» вас в эту зону. И дальше он будет раскачивать расщепляющие варианты в вашей психике, проецировать на вас определённые части своей души и вступать с вами в глубокие созависимые отношения.
Поэтому то, что мне хотелось бы определить как фокус на терапевтическое пространство, заключается в следующем: в терапевтическом пространстве очень важно сохранять уважение к способу той идентичности, которая у клиента есть, какой бы странной она вам ни казалась. Вам понадобится время, чтобы определить, какие характерологические черты уже стали неизменными, то есть глубоко вошли в структуру личности этого человека, а какие мы будем рассматривать через призму теории развития. Соответственно, мы можем видеть это как остановку в развитии и в терапевтическом контакте создавать пространство для того, чтобы выравнивать определённые реакции и помогать человеку развивать то, что было дефицитарным или подверглось сильнейшему искажению.
Таким образом, в терапевтическом пространстве вначале с клиентом складываются асимметричные и неравные отношения. Невозможно сразу вступать с клиентом в равные отношения. Вообще равных отношений в принципе не бывает. Они могут быть партнёрскими, но не равными. Поэтому вы как бы заключаете контракт с той здоровой частью клиента, с которой он к вам пришёл: он смог дойти до вас, оплатить сессию, выдержать сам факт обращения. И вот с этой здоровой частью личности вы заключаете партнёрский контакт. На уровне сеттинга у вас партнёрское взаимодействие. Вы не мама этому клиенту, не папа, не родственник и не часть его личности. Вы другой человек, который заключает с ним контракт на уровне сеттинга о партнёрстве. Вы партнёры по дальнейшей работе с этой душой, с этой психикой.
На уровне содержательном, не сеттинговом, вы находитесь в асимметричных отношениях, в отношениях неравных. И если мы работаем с клиентами, выравнивая или исследуя возможности ресурса и развития этих отношений, то мы спокойно относимся к такому пространству, где клиент будет впадать в регрессию. Мы используем понятие регрессии. Что в этом происходит? В регрессии мы не принимаем всё, что делает клиент, в смысле одобрения. Проституцией ли он занимается, садирует ли свою жену, избивает ли животных, использует ли алкоголизм, садомазохистические способы разрядки, членовредительство по отношению к себе и другим, — мы не поддерживаем эти способы. Но мы позволяем клиенту быть принятым на уровне его жизненного опыта и того, как он сформировался.
Мы даём пространство, в котором клиент со временем замечает, что его принимают. Принимают не его способы жизни, а его самого. Дальше его дифференцируют, различают, где он, а где не он, что происходит в его жизненном пространстве. Его отражают — это всё последовательные этапы терапии, когда клиент находится в регрессии. Его контейнируют. И этот способ тоже нельзя забывать. Контейнировать — это значит не обязательно немедленно отражать, а иногда просто поглощать напряжение клиента. Дальше его фрустрируют — фрустрируют в тех способах, которые для него пока ещё являются единственно доступными, когда клиент ещё не использует функцию Ego, а действует полевым, невыгодным для себя образом.
Для всего этого вы создаёте пространство в отношениях. То есть вы где-то встречаетесь, есть время, которое должно быть достаточно длительным и постоянным для того, чтобы создавалась динамика отношений, и вы создаёте контекст терапевтических отношений. Время, пространство и терапевтические отношения — это то, что вы с клиентом заключаете в контракте как партнёрство. Мы с тобой договариваемся, что у нас есть время для терапии, у нас есть определённое пространство для этого, и мы с тобой находимся в терапевтических отношениях.
Не будем даже напоминать, что именно с пограничными клиентами любой другой контекст особенно опасен. Если где-то рядом рассказывают, как не надо лайкать фотографии клиентов, то с пограничными клиентами тем более не надо этого делать. Вы будете оберегать пространство терапевтических отношений рамками кабинета и только кабинетных отношений.
И чтобы не закончить на одной фрустрации, важно договорить дальше. Мы создаём фрустрационную ситуацию для определённых паттернов поведения, что клиент может тяжело переживать, но при определённой поддержке. Дальше мы последовательно выходим в зону компромисса. Только потом выходим в зону того, как учим нашего клиента выдерживать другого. Он этому учится через то, что мы выдерживаем его. Только потом у него начинают включаться некоторые механизмы саморегуляции психики. И только после всех этих этапов мы способны выйти к диалогу и близости.
Можете себе представить, сколько времени технически может занять этот путь, сколько по времени терапии и терапевтических отношений может занимать такая динамика. Это просто годы. Четыре, пять — да, не меньше пяти лет. Не меньше пяти лет для того, чтобы просто выйти на уровень, когда один другого выдерживает в диалоге и способен к какой-то минимальной близости.
И когда мы говорим о саморегуляции, а дальше — о близости и диалоге, то речь идёт о том, что только когда один другого выдерживает, когда включены механизмы саморегуляции через идентификацию с терапевтом, тогда что-то начинает меняться. Когда терапевт очень долго и много выдерживает своего клиента, клиент научается выдерживать самого себя и других. Выдерживать не в смысле подавлять себя, а в смысле быть с собой и с другим без немедленного разрушения, разрядки или ухода в те способы, которыми раньше только и можно было удовлетворяться. Саморегуляция возникает тогда, когда клиент через идентификацию с терапевтом постепенно усваивает этот опыт. Когда терапевт долго и много выдерживает своего клиента, клиент начинает учиться выдерживать самого себя и других. И выдерживать — не в смысле подавлять себя. Не в смысле сжиматься, терпеть или насиловать себя. Речь о том, что появляется внутренняя опора, которой до этого просто не было. И тогда многие жалобы клиента на свою вторую половину, на отношения, на то, как с ним обходятся, начинают выглядеть иначе. Не потому, что партнер обязательно плохой, а потому, что самому клиенту очень сложно жить в этом мире, исходя из того, как сложно он устроен. Вот и все.
Чтобы это осталось в памяти, полезно сразу приводить конкретные примеры. Если у человека нет возможности замечать тонкие чувства в контакте и нет возможности оценить эмпатию в свой адрес, то ему в близких, нормальных отношениях с интегрированным другим будет не очень хорошо. Например, кто-то увидел, что мне плохо, и решил отдалиться, потому что знает: когда мне плохо, я люблю, чтобы меня не трогали. Это и есть тонкая настройка, эмпатия. Но если клиент не способен это взять, не способен этим насытиться, то в близких отношениях ему будет трудно. Потому что пограничная часть души вообще-то хочет хоть каким-то образом получать стимуляцию в отношениях.
И именно это лежит в основе очень разрушительных, острых, адреналиновых отношений, о которых каждый может вспомнить. Можно перекреститься и сказать: ну его, больше не буду такое химичить, больше не буду устраивать это в своей жизни. Но если я не могу замечать тонкость и не могу быть тонким в отношениях с другим человеком, то одним из немногих доступных путей становится насыщение эмоциональным вихрем, который отличается от близости. Это не близость, а именно вихрь, аффективный комок, напряжение, хаос. И клиенты, которые жалуются на такие отношения, в каком-то смысле к ним привыкают.
Есть очень наглядная иллюстрация. У клиента в отношениях складывается такой формат, где второй партнер никогда не может его прогнозировать. Он никогда не знает, что произойдет в следующий момент. Вот сейчас этой женщине подарят машину — она обрадуется или пройдет мимо и даже не заметит? Полная хаотичность и абсолютная непрогнозируемость в каждый момент. Это создает очень высокое напряжение. Оно, конечно, изматывает, но, как и у тех, кто прыгает с парашютом или ездит на высокой скорости, это напряжение одновременно и подвинчивает, и удерживает. Люди продолжают прыгать, продолжают разгоняться, потому что сам эмоциональный вихрь начинает заменять близость.
И заменяет он ее не потому, что человеку просто не встретился «нормальный мужчина» или «нормальная женщина», не потому, что он не распознал хорошего партнера. А потому, что ему нечем взять близость. Тогда все, что он может чувствовать, — это вот этот аффективный комок. И это важно интерпретировать. Например, мужчина и женщина, оба игроки очень высокого уровня, случайно встречаются в кафе или ресторане, каждый в своей компании. Они, конечно, замечают друг друга, и все остальное перестает для них существовать. Компании расходятся, они сидят каждый за своим столиком, и никто не подходит. Это высокий уровень игры. Там много напряжения, много страсти. По законам жанра они должны в одну и ту же секунду покинуть ресторан в разные стороны, чтобы не показать, что другой важен. Потому что если показать, что другой важен, это проигрыш, значит, ты слабак.
И когда гештальт-терапевт говорит: «Но близость ведь важна. А чего тебе хотелось на самом деле? Подойти?» — нужно понимать, что клиент выстраивает очень сложные, игровые, аффективно заряженные взаимодействия. И по сравнению с ними никакие следующие отношения первое время не будут казаться такими значимыми. Не раскрутишь — не будет того же накала. А психика, как мы знаем, будет стремиться к разрядке любым способом. Поэтому высокий накал, эти эмоциональные американские горки, которые часто накручивают пограничные личности, дают мощнейшую разрядку. Здесь можно употреблять термин «садомазохистическая разрядка», потому что одновременно происходит и процесс контроля, и мазохистического удовлетворения.
Такой клиент обязательно будет фрустрировать в кабинете, в терапевтических отношениях. Он будет обесценивать ваши попытки преподнести отношения близости как нечто значимое. Потому что действительно по переживанию, по накалу страстей, по интенсивности игры эти американские горки никогда не сравнятся с отношениями близости, в которых есть два отдельных человека. Но здесь есть один маленький нюанс: нужно различать отношения близости между двумя отдельными людьми и отношения, в которых два человека спроецировали одну часть себя друг на друга и находятся в симбиозе.
В психоаналитических размышлениях об этом тоже говорится. Я слышала презентацию, где, по-моему, Лобанок и Борисов говорили о том, что сначала нужно хорошо удовлетворить нарциссическую часть души, чтобы потом вступать в отношенческую часть, в том числе и в пограничную. И тогда возникает важный практический вопрос: как донести нашему клиенту простыми словами, что дело не только в том, какие у него отношения и с кем, не только в том, что ему нехорошо с этим человеком, а в том, какая у него идентичность и что с ним происходит? Как донести это деликатно?
С одной стороны, нужно так интерпретировать клиента и его поведение, чтобы до него дошло: что-то происходит с ним, а не только с отношениями и не только с другим человеком. С другой стороны, нельзя погрузить его в токсический стыд: я живу неправильно, я больной, я пограничный, у меня диагноз, есть какие-то правильные прекрасные отношения, а я бесконечно дефективный, терапия бесполезна. И тогда начинается психологический суицид: я больше не буду заниматься психотерапией, все безнадежно. Если вы будете неделикатны в том, чтобы донести до клиента, что у него есть определенные дефицитарные зоны или остановки в развитии, и именно они отражаются на характере его отношений, с кем бы он их ни строил, то вы легко включите у него точку безнадежности: ты безнадежно больной пограничник.
Пограничные клиенты очень чувствительны к этому. И, к сожалению, в профессиональной среде иногда можно услышать пренебрежительное: «А, это пограничник, что с него взять». Но пограничное расстройство лечится и протерапевтируется. Если уж говорить о диагностике, то это гораздо более прогрессивная и быстрая история, чем, например, нарциссическое расстройство. Хотя и там можно было бы сказать: «О, нарцисс пошел, все, ты безнадежный». Но это не так. Поэтому вопрос не в ярлыке, а в том, как мы работаем с хрупкостью клиента.
Именно на этом клиенте, а не на каком-то другом, где можно было бы списать все на усталость терапевта, особенно заметна феноменологическая хрупкость. Тогда можно говорить: смотри, ты не замечаешь конфликт. Это было не адресовано тебе. Я просто устала. Но почему-то в какой-то момент ты вырвала из происходящего только конфликт отвержения, только то, что я тебя прервала. Конечно, ты была в своих переживаниях, ты впервые решила открыться, об этом никто не знал. Людей надо предупреждать. Если бы ты предупредила, уверяю тебя, я бы сидела и слушала с открытым ртом. Но этого не случилось. И получается, как легко тебя смести.
Здесь важно описывать феномен многомерно. Мне кажется, именно за счет многомерности описания мы и отвечаем на вопрос клиента. Ты почему-то вырвала только переживание отвержения. Да, я тебя прервала. Но одновременно происходило и другое: ты была в сильных чувствах, ты впервые решилась открыться, ты не обозначила этого заранее, ты выбрала очень уязвимый момент. И в таком описании уже присутствуют ресурсы для клиента, которые он может взять, чтобы в следующий раз обойтись с ситуацией иначе.
Если мы попали в тупик, то еще более тонкая дифференциация процесса становится нашим спасением. Значит, мы чего-то вместе не замечаем, и нужно под большим микроскопом рассматривать происходящее. Тогда клиент сам может в следующий момент найти какой-то другой ход. Например, можно сказать: ты умудрилась просидеть два с половиной часа, и, зная твою тонкость, чувствительность и ум, ты решила открыть рот именно в тот момент, когда я уже совсем потонула и у меня не осталось внимания. И именно в этот момент ты впервые в жизни решила сказать о чем-то трепетном. Ты большая умничка, ты нашла нужный момент. Это, конечно, ирония, но она помогает внести еще более многогранное описание происходящего. Клиент начинает видеть, что ему и хотелось быть услышанным, и одновременно он делал все, чтобы не быть услышанным именно в этот момент. Он забывал всех, кто говорил: «Давайте послушаем Аню», и оказывался сконцентрирован только на моем отвержении.
Мне кажется, мы не можем говорить об этом через какое-то правило. Я могу говорить клиенту о происходящем только подробно описывая его феноменологию. И это особенно видно в контакте с пограничным клиентом, когда все разворачивается прямо в отношениях с терапевтом. Например, клиентка рассказывает о том, как ее мама с детства на нее обижалась и продолжает обижаться сейчас. С мамой она не может расстаться. У нее муж, двое детей, и она очень трогательно рассказывает о текущей ситуации: мама уже две недели с ней не разговаривает из-за чего-то. Она рассказывает, как это тяжело, как это было все детство. Я поддерживаю разговор, спрашиваю, как это было тогда. Но она не говорит, что мама обижается. Она просто описывает, как мама себя ведет.
Я слушаю, слушаю — с пограничным клиентом это легко, они сами заполняют пространство. И в какой-то момент я даю интерпретацию или, скорее, вопрос: «Мама тебе что, обижается? Всегда обижается?» То есть слово «обида» вношу я. Клиентка до этого не рассматривала происходящее как мамину обиду. Она рассматривала это как наказание. И вдруг она останавливается, смотрит на меня и говорит: «Слушай, вот как я тебе все время рассказываю про своего мужа… а ведь я на него все время обижаюсь». То есть в этот момент у нее возникает собственное осознавание.
Она смотрит на меня, пытаясь получить подтверждение: правда ли это, правда ли она делает с мужем то же, что мама делала с ней. И вот здесь происходит важный терапевтический момент. Пока она проводит эти параллели, меня как будто все равно нет в контакте. Она просто проверяет, подцеплюсь я или нет. И я использую этот момент. Я говорю: «Смотри, прошло много времени, пока ты рассказывала про маму, потом ты стала проводить параллели с мужем. Возможно, это как-то отражается и в нашем контакте».
И что происходит? Она резко затихает. С ней происходят сложные эмоциональные реакции. Она смотрит на меня и говорит: «Блядь, как я на тебя обижаюсь». И начинается следующая стадия, в которой она уже может прояснять разницу: где ее, где мое, а где наше. Это тот момент, когда мы буквально садимся и начинаем разбирать: это твое, это мое, это между нами. Она спрашивает: «Вот когда ты сказала это, а я на тебя из-за этого обиделась, что ты имела в виду?» И тогда у меня появляется шанс, когда она уже готова и провела все эти параллели, действительно появиться в контакте и сообщить ей, что я имела в виду вот это, а не вот это. И она уже готова меня слышать.
Вот это и есть тот самый момент, которого иногда приходится ждать очень долго. Потому что с пограничным клиентом из-за скорости его эмоциональной реакции такой диалог обычно невозможен. Они просто приписывают, обижаются, у них начинается фейерверк, потом идет разрядка, опустошение, и в этот момент у них уже нет ресурсов тебя слушать. Они говорят: «Ты меня не любишь, ты сказала, что я плохая, ты намекнула, что я тупая, я точно знаю», — и дальше идет доказательство. После этого аффект разряжается, и клиент сидит в состоянии почти лоботомии, уже ничего не соображая.
Поэтому тот момент, когда клиентка смогла сказать: «Я на тебя обиделась», был очень трогательным и очень удовлетворяющим. Это стало предметом гештальта контакта, когда мы начинаем по-русски, в логике гештальт-подхода, распределять: твое, мое, между нами. Почему между нами это сложилось именно так? Могли ли мы сделать иначе? Прости меня, что ты меня не так поняла. А ты меня прости, что я быстро и поспешно сделала выводы. Это и был момент настоящего контакта.
И получается, что она смогла внести трагичность и в наши отношения тоже. А трагичность все равно есть, просто иногда она размещается в другом месте. Все, о чем рассказывает клиент, — это в каком-то смысле он сам. Просто это может быть не направлено прямо на нас из-за этого детского ужаса. Бывает, что приходится приглашать клиента к такому разговору.
У меня был один случай, когда клиентка, сама будучи терапевтом, рассказывала мне на сессиях о том, как у нее клиенты реагируют на изменения цены. Вы помните тот период, когда надо было менять стоимость терапии: кто-то переходил на гривны, она сама из Беларуси, у кого-то были свои валютные колебания. Их тогда еще не так сильно трясло, но все равно наступали определенные изменения. А я к тому моменту уже была по уши в этих колебаниях и поменяла ей цену, потому что нас обеих это затронуло. Мы снизили цену на 5 долларов, оставили оплату в долларах, но с учетом всей этой разницы валют договорились именно так.
И вот клиентка начинает рассказывать мне о том, какая катавасия сейчас происходит у нее в практике с ее клиентами. Она рассказывает мне это четыре сессии подряд. Не все пятьдесят минут, конечно, но какие-то куски сессии. Сначала я ей сочувствовала, потом что-то советовала, потом откликалась как терапевт, потом еще как-то. А потом думаю: боже, почему она все время мне про это рассказывает? И приходится самой это цеплять, потому что прямой агрессии ко мне нет, я это уважаю, и она никогда не выходила наружу.
И тогда я ей говорю: слушай, мы ведь недавно с тобой тоже меняли цену, ты это как-то переживала. Она отвечает: «Ой, я тебе так благодарна, что ты пошла на снижение цены, все-таки все ухудшается». Я говорю: хорошо, то, что ты мне благодарна, это понятно, но, может быть, кроме благодарности там есть что-то еще? Потому что ты мне каждую сессию что-то про это рассказываешь, и я уже начинаю воспринимать это как некое послание, но не могу его разгадать. Она говорит: «Не-не-не, ну я, конечно, чувствую напряжение». Я отвечаю: ну, похоже, давай все-таки еще немного об этом поговорим.
И через мои такие фрустрационные механизмы она в какой-то момент говорит: «Ты не поверишь, я тебе скажу. Ты что, считаешь, что я тебе не могу по полной программе ответить, высокомерная сука?» И дальше: «Я вообще воспринимаю это как унижение. Ты, конечно, крутой терапевт, но у меня практика не меньше, чем у тебя. Ты, конечно, мне снизила на 5 долларов…» — и пошло-поехало. И мы, конечно, стали выходить уже на внутреннюю систему, на внутреннюю фигуру, но раскрылось это именно через наш контакт.
Это, конечно, непростая тема. И вы знаете, когда говоришь о пограничных ситуациях, мы сами погружаемся в пограничный контекст: тоже начинаем выглядеть хаотичными, фрагментарными, и это осознаем. В этом есть своя закономерность. Дальше был еще вопрос про специализацию. У нас с Еленой они разные. Я веду кризисы и травмы, а она ведет примерно то же самое, только называется это по-другому: кризисы развития, возрастные кризисы, теории развития. Это две разные специализации, но в целом они, конечно, связаны с пограничной тематикой, потому что в ходе формирования деятельности человек проходит через определенные кризисы.
Мы просто работаем в одном городе, кстати, теперь уже в Одессе. Хотелось сказать, что в разных городах, но теперь уже в одном. Спасибо. Я так понимаю, что кому-то из вас это понравилось. Спасибо вам, спасибо аудитории, что вы такие стойкие. Мы сегодня действительно работали быстро, в этом смысле тоже спасибо. Пока.
