Доброе утро, уважаемые коллеги. Сегодня у нас вторая лекция, и называется она «Творческое приспособление к быстроменяющимся медиа». Прежде чем начать, мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что творческое приспособление является одним из важнейших понятий гештальтерапии, которое во многом определяет сам подход. Творческое приспособление непосредственно связано, с одной стороны, с осознаванием, с другой стороны — с теорией поля, поскольку оно подразумевает приспособление к окружению, к окружающей среде, к ближайшему контексту, к ситуации в каждый данный момент мира. Если это так, то творческое приспособление невозможно без осознавания себя в данный момент, своих ощущений, своих переживаний, своих потребностей и окружающей среды: как она меняется, что с ней происходит. И только затем наступает сопоставление возможностей и желаний, и происходит творческое приспособление.
Наш мир сейчас очень быстро меняется. Все об этом говорят, и только ленивый не обращает на это внимания. Скорость изменений так велика, что считают, будто мир меняется в геометрической прогрессии. Возрастает неопределенность, возрастает непредвиденность, возрастает быстротекучесть, и это сильно затрудняет творческое приспособление. Я бы, может быть, сказала, что не столько затрудняет, сколько на него ложится большая нагрузка. Как будто бы вся эта взвинченность процессов адаптации, с учетом собственных потребностей, требует от этой функции поспешить, напрячься, чтобы успеть за изменяющимся миром, за изменяющимся контекстом.
И в этом месте появляется некоторый парадокс, некоторые ограничения, которые вообще-то связаны с биологией, с нашим телом, с тем, что мы живые организмы. Мы не можем, как механизм, резко усилить свои функции. Для того чтобы что-то заметить, нам нужно остановиться. Для того чтобы приспособиться, нам нужно что-то заметить, а для того чтобы заметить, нужно немного остановиться, дать себе время, чтобы это случилось, чтобы произошло обнаружение, замечание внешних феноменов и внутренних тоже. И получается, что если ты останавливаешься, резко повышается тревога: ты не успеешь, выпадешь из какого-то потока, окажешься выброшенным, окажешься за бортом. Но и на ходу невозможно приспособиться. Вот в этом я вижу парадокс.
Этот быстро меняющийся мир, к которому очень трудно приспособиться, поскольку трудно остановиться, породил следующее явление. Мир коммуницирует с людьми, с организмами, если угодно, не путем смыслов, а путем кода. Мир создает некоторые коды, которые обозначают смыслы, и не только обозначают смыслы, но и являются свидетельством принадлежности к определенной группе. Например, раньше, если я носил швейцарские часы, это был код того, что я принадлежу к определенной группе. Сейчас это уже не является кодом, потому что отличить китайские от швейцарских невозможно, и поэтому их перестали носить как знак. Вот так работает быстро меняющийся мир.
Код кодирует не только принадлежность к определенной группе, но и некоторую лояльность человека, обозначает некоторый способ жизни. И тогда человек оказывается быстро узнаваем, быстро категоризирован и распределен в определенную ячейку. Сразу понятно, как с ним иметь дело. Интересная штука по поводу кодов. Раньше узнавали друг друга по литературе: что читал, на какие литературные произведения опирался. Интеллигенция по цитатам, по каким-то употреблениям фразочек сразу понимала друг друга. Сейчас эти коды поменялись, они другие. И часто, если ты говоришь с молодым человеком и употребляешь Макса Фриша, а не Макса Фрая, тебя не поймут. Это парадокс совершенно новых людей. Есть много таких вещей, в которых мир действительно меняется, и нам правда нужно к нему приспосабливаться.
Творческое приспособление — это, в общем, тот процесс, который обеспечивает нам функционирование целого. Если оно более или менее здорово, то именно оно становится продуктом деятельности этого процесса. И те процессы, которые входят в функцию Self, тоже сейчас в каждой потребности испытывают давление за счет темпа изменений. Скажем так: если интроицирование какое-то время назад было ограничено родительской семьей, литературой, школой, какими-то близкими значимыми людьми, то сейчас сюда вмешивается огромное количество средств массовой информации, телевидение, интернет и огромное количество технологий, которые развиваются. А вместе с этим — технологии влияния на сознание и ум. Вы это знаете: нейролингвистическое программирование, маркетология, социология — все это влияет, все это может менять отношение целого поколения к каким-то событиям. И эти технологии работают.
Получается, что наши люди оказываются перегружены таким количеством интроектов и знаний, которые являются опосредованными. Это не наши знания. Это то, что нам сказали о мире. Задумайтесь: нам говорят, что где-то взорвался вулкан. И вы воспринимаете это как то, что где-то действительно взорвался вулкан. Но если задуматься, вы не знаете этого. Может быть, кому-то захотелось порадовать нас таким событием, а вулкан нигде не взрывался, потому что вас там не было. То есть вся информация, кроме той конкретной, которая находится вокруг нас, практически вся опосредованная. И ее просто такое количество, что перепроверить все это мы не в состоянии. Нам приходится как-то с этим обращаться. Никогда раньше не было так трудно с этим разбираться. Сейчас в терапии это гораздо сложнее.
Во время выбора квартиры, которую они хотят снять вместе, люди могут поссориться, простудиться, у них может случиться кризис, и это будет реальное переживание. Она приходит в слезах, плачет, она в отчаянии, она в потере и утрате. И тогда интересно выбирать стратегию терапии с таким человеком. Здесь тоже есть определенное творчество. С чем работать: с реальными переживаниями или с попыткой раскрыть ей глаза на то, что ничего этого нет? Но как же ничего этого нет, если переживание есть? Это тоже вызов для терапевта, тоже интересный опыт — как с этим обращаться.
И вот эта функция, которая несет ответственность за тестирование реальности, конечно, у людей затруднена. Затруднена тем, что тестирование реальности очень тяжело случается. Во-первых, потому что реальность быстро изменяется. Во-вторых, потому что она подменяется виртуальной реальностью или опосредованным знанием. И тогда чувства возникают не из ощущений, они не имеют организмического характера, а возникают по поводу мыслей или по поводу информации. Но при этом они затрагивают организм. И тогда чувства оказываются привнесены извне: рекламой, событиями, новостными сообщениями или чем-либо еще, что несет высокий эмоциональный заряд. И тогда возникает вопрос: могу ли я по этим чувствам ориентироваться, несут ли они маркировочную функцию, маркируют ли они мою потребность или нет? Или, может быть, они уже утратили эту маркировку? Это тоже вопрос, который требует ответа и разрешения.
Но тем не менее тестирование реальности — важный процесс. Как бы то ни было, человек все равно живет в реальности, по крайней мере там, где находится его тело. Он приходит домой, ложится в кровать, спит в определенном месте в определенное время. И вот эта организмическая часть, те реакции, та информация, которую несет организм человеку, и та информация, которая поступает извне, часто конкурируют или взаимно исключаются. Это тоже затрудняет выбор и затрудняет тестирование реальности.
Получается, что звучит все как-то безнадежно, как будто бы мы тонем, как будто бы начинаем исчезать как биологические существа и все больше проявляться как очень зависимые от средств цивилизации организмы, уже непонятно какие. Как будто бы наше животное начало сейчас оказывается очень уязвимым. И слава Богу, что именно в нем может жить наша небилогическая сущность, наша социальная. Поэтому мы вынуждены поддерживать жизнь в наших телах. Иначе все остальное просто невозможно: в психике жизни не существует, по крайней мере никто ее там не видел. У покойника, может быть, и есть психика, но проверить это трудно, не удается.
И тогда получается такая ситуация, что новорожденный младенец, который только родился, уже находится в устаревшем организме. Чистая биология. Потому что организм устаревает каждую минуту, как только начал движение. Вот о чем я, наверное, хотела сказать. Одно из важных понятий в гештальттерапии — это толерантность к неопределенности. И мне кажется, что некоторое замедление и некоторая способность что-то пропустить, за чем-то не успеть и остаться вне какого-то потока, толерантность к этой остановке — это то, что помогает обнаружить себя как биологически живую сущность. И задача гештальттерапии как раз в этом.
Мне кажется, что философия гештальттерапии — это последний островок биологического существования человека. Вот такой образ у меня родился. Мы с Сережей вчера вечером говорили: как будто бы солнышко подогревает воду, и в ней плавает льдина. И по мере того как греется вода, эта льдинка становится меньше, меньше, меньше. Очень не хочется, чтобы она растаяла совсем и исчезла. Как будто скорость изменений в мире, скорость новшеств, скорость замены наших человеческих функций функциями механизмов настолько больше человеческих возможностей, что стараться угнаться за этим с помощью творческого приспособления — это, мне кажется, очень утомительное старание.
А вот воспользоваться творческим приспособлением как возможностью остановиться, от чего-то отказаться, сделать выбор отвержения, заметить, что в мире еще столько всего и всегда было столько всего, что мы не в состоянии понять, увидеть, заметить, — вот это, может быть, важнее. Есть люди, которые бесконечно ездят и смотрят на всякие достопримечательности, архитектурные, природные и так далее. Но мне кажется, у них нет чувства, что они посмотрят все интересные места на планете. Все равно какая-то часть останется для них неизвестной. И тогда, может быть, появляется возможность не так суетиться. На десять достопримечательностей меньше, на десять больше — все равно же не все. И это ведь не только про достопримечательности, а еще про очень многое другое.
Я никогда не смогу прочесть все хорошие книги. Я никогда не смогу встретиться со всеми хорошими людьми или плохими людьми. Для меня очень многое в этой жизни останется неизведанным. И я уйду из этой жизни, не зная этого. Как бы научиться к этому относиться без тревоги, в ситуации осознанного выбора отвержения? Может быть, тогда будет чуть-чуть меньше суеты. Может быть, лучше будет удаваться находить контакт с собой.
Таким образом, в этой ситуации, в обществе потребления, отказ оказывается более значим, чем согласие. Возможность отказаться значительно труднее, чем возможность согласиться. И если я эту способность отказываться культивирую, тогда у меня есть возможность сохранить собственную индивидуальность. Если я соглашаюсь, то возможность сохранить собственную индивидуальность уменьшается с каждым согласием. Конечно, если мы на что-то соглашаемся, значит, что-то мы отвергаем. Выбор и отвержение — это единый процесс. Просто иногда нам кажется, что мы не можем сделать выбор, решиться на то или на это, а на самом деле мы не можем ни от чего отказаться. Если бы можно было отказаться, тогда все было бы хорошо.
Тогда получается, что у нас есть возможности, и есть место, куда можно принять то, что нам годится, а не то, что нам предлагают. То есть я делаю выбор самостоятельно, а не заменяю выбор подменой. И этот отказ приводит к тому, что пространство для выбора увеличивается. А когда пространство выбора увеличивается, появляется возможность осознавать, что мне нужно, что я хочу и так далее. Да, отказ и согласие существуют одновременно. Но если раньше говорили о том, что выбор начинается с согласия, то сегодня, мне кажется, актуальнее говорить, что выбор начинается с отказа. Именно отказ — первый шаг. А затем появляется возможность остановиться, посмотреть на то место, которое у меня образовалось, и уже тогда решить, нужно ли заполнять это место тем, что мне предлагают, или нет.
У нас остается не так много времени до конца, и я хотела сказать вот о чем. Если говорить о творческом приспособлении, о гештальттерапии, о нашей профессии, о какой-то гибкой человеческой миссии, хотя я боюсь пафосных слов, то мне кажется, что гештальт-студенты, терапевты, супервизоры, да и просто интересующиеся — это люди, которых пока еще интересует их биологическое существование. Они мечтают о счастье, и их мечты пока остаются объемными. Это не счастье достижения, не счастье успеха. Это что-то более всеобъемлющее. Туда входит и практическая зона: любовь, принадлежность, признание, безопасность.
Мне кажется, что идея целостных функций, идея целого как будто гармонизирует существование человека. И мы — носители этого знания, этого умения. Хорошо бы нам на него опираться, не слишком сильно вовлекаться в нарциссические процессы, а больше отдавать внимание процессам безопасности, автономии, координированности, неопределенности, покоя, наблюдения за внешним миром. Мне кажется, именно этим мы и занимаемся, и, думаю, слава нам за это. Не в смысле, что нужно себя возвеличивать или строить грандиозные планы, а в том смысле, что полезно хотя бы немного понимать, чем именно мы заняты.
Спасибо, это тоже важно знать. А по поводу тех мест, которые можно сделать доступными, если как следует разогреть тему: действительно, сегодня можно, условно говоря, объездить все места на планете виртуально. Можно смотреть видео, можно все это исследовать через экран. И, наверное, это тоже возможный выбор. Но обычно люди приходят к нам тогда, когда что-то в этом начинает их беспокоить, когда они начинают испытывать дефицит. И этот дефицит, как правило, обнаруживается именно в биологической части жизни, в небесплотной, не виртуальной ее части. И вот тут мы, со своим пониманием творческого приспособления, можем оказаться им в поддержку.
Можно еще поразмышлять о том, как все-таки начинается нереальный контакт. Телефонный разговор, который вы получили, — это ведь тоже контакт, хотя тела там нет. Конечно, это тоже контакт, не нужно доводить рассуждение до абсурда и говорить, что это совсем не контакт. Это реальность, просто ограниченная. Я вижу образ, я достраиваю, я слышу. Если со мной работает, например, мой инженер, я все понимаю, у меня возникает какой-то образ этого человека в моем внутреннем мире, если это незнакомый мне человек. У меня есть какое-то отношение к нему, и я реагирую на него как на реального. И при этом я отдаю себе отчет, что если бы мы говорили с глазу на глаз, наш разговор, возможно, был бы другим.
Это как терапия по Skype — она возможна. Но ничего нельзя поделать с тем, что я не слышу в полном объеме, как этот человек звучит, не чувствую, как он пахнет, не вижу всего его тела. Как правило, я вижу только какую-то его часть. Я никак не влияю на пространство квартиры, в которой находится этот человек; там может пройти кто-то из его родственников, может произойти какое-то постороннее движение. То есть я понимаю, что это контакт, но понимаю и то, что он ограниченный. И если исходить из теории поля, то если бы мы все это ощущали друг о друге полнее, если бы он тоже видел меня не в ограниченном виде, то и мои реакции, и мои интервенции, и его потребности в этом контакте были бы другими. Они были бы как-то изменены.
Поэтому терапия в таком формате возможна, но важно понимать, что это отдельная ситуация. И ведь никогда ничего нельзя проверить окончательно. Даже когда мы работаем с человеком живьем, сослагательного наклонения нет. Если бы мы встретились не сейчас, а через два часа, не в одиннадцать утра, а в шесть вечера, и за эти два часа я что-то пережила бы, и у меня был бы какой-то фон, и у него тоже, — все уже было бы иначе. Но проверить это нельзя. И вот зона неопределенности — это, пожалуй, самое прекрасное. Как терапевты мы можем быть толерантными к зоне неопределенности. Наверное, этого достаточно.
