О телесности говорить очень трудно, потому что почти каждый, у кого есть тело, считает себя экспертом в этой области. Но когда начинаешь говорить с человеком более предметно и спрашивать о его осознавании, о том, что, собственно, происходит с его телом, какое у него тело — мёртвое, живое, оживающее, энергичное, — прилагательных обычно находится немного. В основном они лежат в зоне «красивого», «отвратительного» или ещё какого-то отношения к своему телу.
Человек почему-то разделяет себя на то, каков он есть, и на своё тело, к которому можно как-то относиться. Это проблема издавна известная и практически мало разрешимая, хотя многие пытались её решать. Попытки врачей закончились созданием термина «психосоматика». Думаю, это связано с цепочным врачебным мышлением, когда что-то соединяют в одно. Врачи помнят известные диагнозы вроде «гепатоангиокулицит», «панкреатоплодема», «ювенит» — нагромождение органов пищеварительной системы с приставками воспаления. Так же, поскольку видимых соединений между телом и психикой, а раньше — между телом и душой, не находилось, придумали термин «психосоматика».
В последнее время, в частности в связи с Хостовым, заведующим кафедрой клинической психологии МГУ, который написал монографию «Психология телесности», введено новое определение телесности, в корне отличающееся от понимания тела как такового. Не буду загружать вас пространными сложными определениями, скажу самое простое, которое мне нравится: телесность определяется как окультуренное тело.
Имеется в виду, что это не только тело само по себе — органический субстрат, набор мышц, кожи, костей, внутренних органов и тому подобного. Тело — это ещё и движение, помимо формы; это некоторое воплощение, которым человек занимается всю жизнь и которое иногда не очень осознаёт. То, как человек воплощает своё тело, как являет его миру, во многом и составляет понимание телесности.
В то же время телесность — это то, как человек относится к своему телу, как его чувствует, как реагирует, как понимает организмические сигналы. Это внутреннее жизненное пространство, которое сигнализирует о своём наличии ощущениями, чувствами, потребностями и желаниями, распознаваемыми внутри. И это внешнее пространство, которое сигнализирует об образе, вынесенном в мир, — об образе своего «я», с которым иногда манипулируют до невозможности: украшают его, изменяют, им восхищаются, им недовольны.
Думаю, вам прекрасно известно, чем отличается, например, тело музыканта от тела штангиста, тело кабинетного учёного от тела путешественника, тело кинозвезды от тела бомжа. Это разные вещи. Буквально полгода назад в Киеве, в «Мистецьком арсенале», была выставка украинских тел, увиденных художниками, нарисованных ими и явленных миру в их собственном видении. Это потрясающая картина: мы смотрим на тела, воплощённые в рисунке, на отношения к ним и на разнообразие представленности, существующее в нашей стране и в нашем мире.
Многие ориентируются на телесные признаки прежде всего потому, что они не врут. Тело всегда находится в настоящем: оно здесь и теперь, не в будущем и не в прошлом. Поэтому его реакции так ценны и верны, поэтому так важно распознавать телесные знаки и сигналы — и в самом себе, и у терапевта, и у клиента.
Кроме формы, тело воплощено ещё и в движении. Это динамическая часть, особенно интересная для специалиста. Телесное движение — некоторый процесс, происходящий с телом. Оно может быть кратковременным, когда мы выражаем нечто движением: мимикой, жестом, неспособностью совладать со своими эмоциональными или другими проявлениями. Но движение может быть и длительным: мы можем наблюдать, как тело человека меняется во времени.
Художники знают, что до тридцати — тридцати пяти лет тело человека может воплощать энергию, наследство, а после тридцати пяти оно оказывается таким, как мы живём: со всеми морщинками вокруг глаз, с опущенными или приподнятыми уголками губ, с осанкой, походкой. Движения тела несут это миру. Они могут быть минимальными, микродвижениями, а могут быть максимально выраженными, с большой амплитудой. Движение можно распознавать как застывшее, ещё не нашедшее выражения; как удержанное, которое невозможно воплотить сейчас; как накопившееся. Всё это способы рассматривать телесность человека и иметь с ней дело.
Если человек чувствителен к телесности, понимает, что она несёт, знает, как обращаться с её сигналами, а не просто улучшает себя, это многое меняет. Мужчины улучшают себя кубиками на животе, женщины — разными пластическими ухищрениями. Иногда это менее заметно: ведущие телепрограмм и телешоу считают неприличным показывать белое тело, тело должно быть загоревшим — и они загорают. Есть определённые субкультуры и стандарты, согласно которым уже неприлично являть себя миру морщинистым или старым человеком.
Но есть и другой взгляд. Я смотрел фильм, не помню какой: мужчина знакомится с женщиной, они спят, а потом просто разговаривают. Женщина говорит мужчине: «Ты знаешь, мне очень интересно узнать, каким ты будешь старым. Я представляю, какие у тебя будут морщинки, где они будут расположены, какой буду я и как мы встретимся». Это совершенно другой, противоположный взгляд на тело: не на то, какое тело нужно другим, а на то, какое оно есть. Это способ любить то, что есть, и обходиться с тем, что есть. Не всегда это удобно, приятно или возможно, но это путь, который позволяет избежать многого из того, что неизбежно случается с теми, кто пытается улучшить, использовать или бросить своё тело. Таким людям угрожает то, что мы называем психосоматическими симптомами, проявлениями или заболеваниями.
Сам термин «психосоматика» ввёл Хайнц Хаймер. Это был довольно образованный человек: он учился у известных врачей, к нему ходили толпы людей, он работал в Баден-Бадене и придумал этот термин. В то время лучшего слова не нашлось, так оно и осталось, чтобы не путать сознание врачей, психотерапевтов и прочих людей, занимающихся этим делом.
Хочется вспомнить и Гроддака, который тоже много сделал для того, чтобы термин «психосоматика» признал Зигмунд Фрейд. Он написал Фрейду, что психоанализ должен использоваться и для соматических заболеваний, и впервые сделал доклад о бронхиальной астме. Герман Гроддак был непростым человеком: он учился у врача Вольта фон Бисмата, а таким людям случайных врачей не предоставляют. Он обращал внимание на переживания и считал, что они напрямую формируют не только тело, но и различные заболевания. Он полагал, что жизнь человека является некоторым свидетельством: если это свидетельство угодно миру, человек живёт без болезни; если же он живёт миру неугодно, фальшивит или лукавит, происходит другое.
На сегодняшний день эту семёрку уже значительно расширили. К психосоматическим заболеваниям относят и опухоли, и раковые заболевания. Достаточно вспомнить две монографии Штайнеров, мужа и жены: сначала они написали популярную книжку «Тропинка к здоровью», а затем — «Психотерапия, психология и лечение рака». Оказывается, эти люди были успешны в лечении пациентов психологическими методами.
То, как стремительно нарастает ком психосоматических проявлений в сегодняшнее время, — само по себе явление. Мир стал очень функциональным, в нём приветствуется рациональное мышление. Всё чаще можно услышать: «Давайте отставим эмоции, будем заниматься телом». Изменились и врачи: они всё больше имеют дело со всё меньшим. Они оказываются рабами какой-то части тела. Например, в Германии есть врач по мизинцу: он лечит мизинец, но большой палец уже нет — это к другому, узкому специалисту.
Чтобы попасть к такому специалисту, нужно посетить семейного врача, который решит, нужно ли направлять к тому, кто лечит один палец. Причём лечит по протоколу: написано, как лечить и что давать. Если дать не то, можно подвергнуться судебным преследованиям, поскольку ты как будто недостаточно компетентен. То, что говорили когда-то земские врачи: «Давайте лечить больного, а не болезнь», — сегодня становится словно гомоном.
Сегодня мы имеем дело с психосоматическими реакциями как реакциями на некоторую невозможность. Мы имеем дело с психосоматическими состояниями как с состояниями непереносимости, которые невозможно иначе воплотить и о которых невозможно иначе сообщить. Мы имеем дело с заболеваниями и симптомами, которые от чего-то предохраняют.
Свежий пример: сегодня я рассказывал о нём на группе. Женщина выросла в семье алкоголика, бегом выскочила замуж, чтобы убежать из этой семьи, — и вышла замуж за алкоголика. Папа склонял маму к выпивке и склонил; муж этой женщины тоже склонял её к употреблению алкоголя. Она очень этого не хотела и смогла избавиться от давления только через язвенную болезнь. Она заболела язвой, и для мужа это оказалось достаточным аргументом, чтобы больше не склонять её к выпивке. Таким образом она убереглась. Это реальный факт из моей практики, то, что я видел.
Симптом или заболевание может быть способом справиться с травматической ситуацией, способом охранять человека. Была женщина тридцати двух лет, рыжая, прекрасная, чувственная и чувствительная. Но она разделяла всех людей на категории: смотрит ли человек на её ноги или нет. Если смотрит — он враждебен; если не смотрит — ещё посмотрим, будем ли мы что-то вместе делать.
У этой женщины был лимфостаз. Не такой, чтобы мешал ходить или сильно уродовал ноги, но следы от босоножек оставались. Когда она пришла в терапию, оказалось, что в пять лет мама отправила её отдыхать к своей сестре. Там был двенадцатилетний дядя, который водил пятилетнюю девочку в лес и удовлетворял свои сексуальные потребности — как она говорила, без проникновения. При этом женщина решила, что лимфостаз навсегда избавит её от сексуальной посещаемости. И таких примеров масса.
Сегодня люди часто не могут иначе обходиться с ситуацией, в которую попали, и используют психосоматический симптом или заболевание, чтобы уберечь себя, что-то провозгласить миру, уравновесить хотя бы семейную систему, каким-то образом сбалансировать обмен с внешним миром. Это всё формы, к которым прибегают люди, приходя к вам — будущим или уже практикующим психотерапевтам, — имея симптом.
Теперь важно перейти к тому, как эти симптомы проявляются и что в основном может сделать психотерапевт, что находится в его доступе. Симптом может существовать в виде реакции на саму ситуацию, когда выразить недовольство невозможно. Либо это может быть вариант конверсии, описанный ещё Фрейдом: внутренний конфликт человек разыгрывает в своём теле, и тело становится ареной, на которой этот конфликт разворачивается.
Такие симптомы хороши тем, что их можно рассматривать как послание или язык. Если за короткое время удаётся найти способ и слова, которыми можно озвучить симптом, и клиент договаривает нужную фразу, симптом иногда магическим образом исчезает. Он оказывается ненужным: всё уже сказано, слова найдены, ничего скрытого не осталось, всё стало явным.
На такие чудесные исцеления может попасться только терапевт, который начинает думать, что он великий и с психосоматикой работает легко и прекрасно. Вспоминаю случай: на специализацию пришла девушка и сказала, что нужно поработать. У неё что-то было с позвоночником, ей было очень тяжело. Мы начали разбираться и за полчаса поняли, какие слова она хочет сказать отцу и заведующему кафедрой, который посылал её за гастрономом, за накрытием стола, чтобы всё купить. Она была лаборантом, но писала диссертацию, и для заведующего это был удобный случай. Она всё сказала — и позвоночник отпустил.
Но дальше она говорит: «Раз ты так умеешь, мне вчера звонил молодой человек. Он катался на велосипеде, упал, ушибся, у него там что-то хрустнуло. Я ему скажу, чтобы он к тебе пришёл». Я ответил, что лучше не надо: пусть посмотрит травматолог, может быть, нужно сделать снимок. Она сказала: «Да зачем это всё, это лишнее. У меня же прошло». И важно не попасться на такой соблазн. Многие попадаются. Устоять сложно, многие теряют лицо. Но это испытание для терапии.
Симптом может существовать и в виде состояния, когда клиент, или носитель симптома, не очень спешит с ним расставаться, потому что неизвестно: если он произнесёт нужные слова или совершит нужное действие, получит ли он желаемое, случится ли то, чего ему хочется. Тогда симптом существует как состояние: то углубляется, то становится менее интенсивным, и клиент с ним живёт.
Показателен в этом смысле известный вам синдром хронической усталости. Расспрашивая клиента, можно понять, зачем ему это: что данное состояние позволяет делать и чего позволяет не делать, как человек с ним обходится. Это состояние может присутствовать в вашем контакте или не присутствовать, но человек его приносит — и приносит своё отношение к нему.
Здесь есть хорошие возможности. Можно относиться к этому состоянию как к способу сбалансировать ситуацию, когда иначе человек никак не может восстановить равновесие. Например, он что-то получил от мира, а отдавать не хочется — и он отдаёт это в виде симптома. Или ему неудобно отвечать за что-то, и симптом избавляет его от этой необходимости. Есть множество других случаев такого баланса, когда обмен с внешним миром регулируется через симптом.
Это известно по работам итальянской школы, по Ла Пальцолли. Ребёнок может быть носителем семейного симптома, носителем того, что скрывается в семье, тех невозможных отношений, которые существуют между членами семьи, вплоть до психотических. Есть возможность рассматривать это состояние как некоторое послание терапевту. Клиент пришёл и как будто говорит: «Вот, наконец-то я говорю, и у меня есть с чем к вам обратиться». Иначе он, возможно, кокетливо не мог бы сформулировать запрос — особенно если это гештальтист.
Это похоже на ребёнка и его первый самостоятельный стул, который предъявляется маме как подарок. Если вы используете такую метафору, то можете выработать соответствующую стратегию. Если это состояние, то клиента придётся сопровождать. Избавиться за одну сессию от хорошо известного, любимого, прекрасного способа, который длится уже некоторое время, — несерьёзно и нехорошо. Это означало бы, что я учу человека: то, чем он болен, — что-то неправильное, не то. Рассчитывайте работать с этим человеком примерно столько, сколько существует его синдром. Это достойный период времени для рассасывания или избавления от синдрома.
Следующее, более серьёзное состояние — функциональное расстройство. Человек ходит к врачам, они не находят органических изменений, а он чувствует боль, неприятные ощущения или нарушение функций. Тогда мы говорим, что это связано с психологическими причинами. В последнее время врачи направляют таких людей к психотерапевту всё реже: улучшилась диагностика, улучшилась аппаратура. Даже если при первичном обследовании и стандартных анализах ничего не находят, вам предложат расширенное обследование. Если ничего не находят на УЗИ — предложат МРТ или что-нибудь ещё. Последнее слово ещё не сказано: вы ведь не знаете, что у вас может быть. И находят, и лечат, и выписывают лекарства.
Я сам недавно заболел и пошёл к проверенному доктору — не к какому-то терапевту, который что-то выслушает, а к анестезиологу, имеющему дело с критическими ситуациями. Он сказал: «Давай сделаем обследование, чтобы тебе было спокойнее». Сделали: всё нормально, воспаления нет, есть небольшой бронхит. Он выписал один антибиотик, отхаркивающее средство и бактериальный препарат, чтобы не было дисбактериоза. Это, в некотором смысле, критерий: доктор не состоит на службе у фармкомпании и не выписывает лишнего; он не купил оборудование и не пытается его окупить.
Поэтому, к сожалению, врачи сейчас реже направляют таких пациентов, и человек приходит к психотерапевту сам, часто уже в отчаянии. Здесь тоже нужна сопровождающая позиция. Нередко вы работаете с той точкой жизни, в которую попал ваш клиент, со всем, что происходит в его жизни, в конце концов — со способом жить, функционально нарушая себя. Это напрямую относится к телесности, о которой мы говорили. Если человек таким образом обращается со своей телесностью, то что заставляет его так делать? Какая невозможность жить за этим стоит?
Очень часто люди быстро приобретают идентичность. Врачи легко говорят: «Больной, идите на процедуры», «Больной, пора принимать лекарства». И идентичность человека сужается до идентичности больного. Он уже ни на что другое не откликается. Если обращаться к нему иначе, он мало реагирует даже на детей, когда к нему обращаются как к папе, не говоря уже о том, чтобы обратиться к нему как к мужу. Как же: у человека функциональное расстройство, а от него требуют чего-то ещё. Умная женщина, учительница — но выбор, к сожалению, такой. И с этим тоже ничего не поделаешь. Это одно из огорчений, которые ждут нас на психотерапевтическом пути.
Последняя часть — заболевание: болезни, вызванные психологическими причинами или такие, где удельный вес этих причин довольно высок. Но изменения произошли уже настолько серьёзные, что вернуть всё назад вряд ли возможно. Разве что доктор превратится в эзотерика или начнёт лечить гангрену христианским способом — молитвой. Но надо признать, что роль психотерапевта здесь другая, и позиция его совершенно другая. Он работает с качеством жизни, с отношениями.
Если удаётся снизить дозу препарата у гипертоника, если удаётся хотя бы немного улучшить его враждебные отношения с родственниками, с детьми, и в результате качество его жизни становится лучше, — это достойный результат и достойная задача при таких заболеваниях. Хорошо известно, что язва живёт двадцать один день, применяете вы лекарственные средства или нет. Это установили люди, специально занимавшиеся такими вещами, в частности пристеночным пищеварением. Получается, что язва — лишь одно из проявлений общего состояния, какой-то ажитации, которая то открывается, то закрывается.
С этим тоже можно работать как с состоянием и с тем, что человек больше этого состояния. Его идентичность шире, его мировосприятие и мироощущение глубже. Тогда вы можете быть удовлетворены своим результатом как терапевт. Вам не нужно сдвигать горы, достаточно и этого. В конце концов, если вы устанавливаете отношения с такими людьми, результат приходит сам собой. Какой приходит, такой и есть. Если отношения установлены и удовлетворяют обе стороны, то, как правило, результатом становятся либо изменения, либо отношение к происходящему как к чему-то существующему, к чему-то, что нужно любить: к той жизни, какая она есть.
Панические атаки относятся к заболеванию, потому что есть такой диагноз. Если вы имеете дело с панической атакой, то чаще всего это клиент, который уже был у врача и которому назначено лечение. С пароксизмом, возникающим при панических атаках, обычно справляется врач. Пароксизм — это внезапное состояние, сопровождающееся сильным сердцебиением, нарушением дыхания, иногда потерей сознания и психологически — страхом смерти.
Психотерапия может работать с этим, но страх бывает настолько велик, что психотерапевт часто имеет дело не с самим приступом, а с человеком, который свидетельствует о происшедшем. Во время приступа обычно вызывают скорую: человек теряет сознание, есть сердцебиение, нарушение дыхания, страх смерти. Но клиент, который приходит и рассказывает о панических атаках, приносит рассказ, а рассказ — не состояние. Он знакомит вас с тем, что происходило когда-то, а не с тем, что происходит сейчас. С тем, что происходит сейчас во время пароксизма, имеет дело врач и назначает лекарственные средства.
Мы работаем с этим в межприступный, непароксизмальный период, и работаем неплохо. Важно давать пациенту какой-то распорядок, чтобы он понимал: вот сейчас у него это, потом это, затем другое. Такая определённость сильно снижает тревогу. Это один из способов работы с психосоматическими состояниями при панических атаках. Об этом можно прочесть у Нардана, в руководствах, в сборнике «Гештальт» Московского гештальт-института. Сваньё Лолок пишет об этих ситуациях. Недавно вышла также большая англоязычная монография нынешнего президента ЕАГТ Франчесетти, посвящённая гештальт-терапии в клинике.
Франчесетти рассматривает паническую атаку как способ контакта с внешней средой: вне отношений она существовать не может. Это способ что-то сказать в отношениях. На одной супервизорской группе мы разбирали такую ситуацию. Терапевт хотела обобщить свой опыт и сделала десятиминутный доклад, включая собственную практику. А затем оказалось, что в группе был другой терапевт, который смог рассказать о панических атаках изнутри — как пациент. Дискуссия получилась очень плодотворной.
Работая с симптомом, нужно помнить: иногда симптом может быть последним редутом, последней защитой от психоза. Известно, что у психически больных при возникновении соматических заболеваний психическое состояние порой улучшается. Часто, чтобы не «улететь» в психоз и оказаться в теле, человек уже не может попасть в тело другим способом, кроме как заболеть. Тогда он понимает: «Я есть в теле». Это становится хорошим противоядием против создания другого мира, куда можно уйти.
В таком случае лучше не убирать симптом. Всегда лучше уделить больше времени диагностике и не пытаться устранить способ приспособления, способ адаптации, не создав и не найдя другого. Если убрать это — то какой будет другой способ? Симптом может быть и способом обходиться с травматическими переживаниями. Тогда, возможно, важно длительно «подращивать» клиента до взрослого состояния. С одной клиенткой мы проходили путь от пятилетней девочки к взрослой женщине: через подростка, через юность. Она смогла что-то понять о себе, понять, что, возможно, можно по-другому, и начала искать.
Она ходила в терапию три с половиной года. Завершили по финансовым причинам: она работала на одном месте, потом этой работы не стало, и доходы значительно уменьшились. Но мы говорили, что это не окончательное прекращение, что терапию можно возобновить и она может обращаться, если это будет необходимо. Пока шести месяцев не прошло; обычно я звоню после шести месяцев и спрашиваю, как человек.
Задача терапевта не в том, чтобы механически заместить симптом чем-то другим. Нельзя просто «ободрать» симптом. Задача терапевта — создать условия, в которых клиент сам найдёт замещение. Хотелось бы, например, чтобы он нашёл работу, но это не значит, что терапевт может или должен вернуть ему работу. Это не механический процесс.
С точки зрения гештальт-терапии мы работаем с настоящим, но описание прошлого тоже может быть важно. Это описано у Энграйта в книге «Гештальт просветлённый»: один из его коллег работал с симптомом, меняя его смысл, выясняя, чему он служит. Например, если понос — защита от конфуза, то можно искать, чем клиент мог бы заменить этот симптом, какое другое описание и какой другой смысл он мог бы ему придать. Смысл, придаваемый симптому, меняется, и через изменение смысла происходит изменение отношения. Например, понос может стать не просто катастрофой, а предвестником волнения: «Да, я волнуюсь».
При психосоматических проявлениях болезнь может мигрировать: один симптом исчезает, появляется другой. Если мы работаем с клиентом, чтобы предотвратить психоз или тяжёлую психосоматику, соматика не обязательно исчезает. Иногда мы можем искать замену. Небилинский, например, пишет о контрсимптомах: один интенсивный симптом может замещаться двумя, тремя или пятью более лёгкими, которые энергетически выполняют ту же функцию, но меньше опасны для организма и не так его истощают.
То есть симптом — это не просто какое-то изменение. Если психический симптом ушёл, а соматический остаётся, это не значит, что работа была бесполезной: возможно, процесс не пошёл дальше в сторону более тяжёлой психосоматики. В некоторых случаях это длительный процесс, а в некоторых полное устранение симптома как таковое невозможно. Но личностную структуру никто не отменял, и всегда остаётся вопрос выбора.
Я вспомнил Джорджа Гершвина, которого лечили методом психоанализа, а он умер от опухоли мозга. Это к вопросу о том, что психотерапевты — люди с разной базовой подготовкой. Есть ли какой-то протокол обращения с симптомами для человека без медицинского образования?
Обычно, если ко мне приходят работать с симптомом, я прошу пройти необходимое обследование, чтобы исключить органические поражения. Для этого у меня есть три-пять диагностических сессий, за время которых я могу что-то узнать о клиенте: о его реакциях, способах переживания, о том, алекситимик он или нет, есть ли у него истероидный радикал. После этого можно предлагать дальнейший ход работы.
Некоторые кризисы сопровождаются, например, изменением уровня инсулина и активностью блуждающего нерва. Мы можем рассматривать это как психосоматику, но важно понимать, во что обойдётся такое рассмотрение. Возможна совместная работа: есть врачебная часть, назначения и психотерапевтическая часть как сопровождение. Мы можем работать параллельно — так же, как психиатр и психотерапевт. Психиатр назначает лекарственные средства, стабилизирующие психическое состояние, а психотерапевт занимается социализацией и другими сторонами жизни.
У меня в группе есть человек с биполярным расстройством. У него нет законченного среднего образования, он не окончил школу, но за время обучения в программе оказался чувствительнее и грамотнее многих участников с двумя-тремя образованиями. За это время он развёлся с женой, с которой состоял в фиктивном браке ради её визы в Штаты, разъехался с ней, переехал на другую квартиру. Раньше её функция состояла в том, чтобы во время его депрессивного эпизода отвести его к психиатру и вовремя организовать помощь. Около полугода назад он женился на девушке, работающей звукорежиссёром. Ей двадцать три года, во время прямого эфира у неё в подчинении восемьдесят человек; она работает фрилансером, потому что в Украине для неё недостаточно возможностей заработка, и является чемпионкой мира по массе.
Так же, как параллельно работают психиатр и психотерапевт, можно работать вместе с врачом соматической практики: заниматься сопровождением, социализацией и качеством жизни. Я не предлагаю влиять на инсулин, кризис или диагноз и не предлагаю рассматривать человека как болезнь. Я предлагаю иметь дело с человеком, а не с его состоянием. Я буду иметь дело с его отношением, памятью и с тем, что ещё может быть доступно в работе.
Получается, можно работать со всем, чему можно дать психологическое объяснение? В грубом приближении психотерапия занимается психикой. Даже с переломами?
Не с переломами, а с человеком. Есть немало людей с переломом стопы, которые после восстановления не решаются бросить палочку. Они приходят с палочкой, хотя с аппаратом всё в порядке и ходить уже можно, но они не решаются. Это не органная проблема. После снятия острых состояний у людей часто остаются вещи, связанные не с повреждением как таковым, а с тем, что человек делает со своим состоянием.
В каком направлении идёт хотя бы начальная работа с гипертонией? Известно, что у людей с гипертонией нередко выражена враждебность. Тогда можно работать с враждебностью. Конечно, не у всех: часто её трудно признать, часто её скрывают. Но это может быть важным направлением исследования.
А что можно сказать о людях с проблемами щитовидной железы? Общими характеристиками в связи с различными заболеваниями занималась Фландерс Данбар. Она пыталась составлять личностные профили для разных патологий, в том числе профиль людей, которые часто травмируются. Она пыталась найти связывающие характеристики, но оказалось, что они неспецифичны.
Мы пробовали проводить аналогичную работу с участниками специализации. Каждый болел чем-то, люди с похожими заболеваниями собирались и говорили о своих личностных особенностях и реакциях, пытались выделить общие черты. Они тоже оказались неспецифичны. Поэтому то, что касается враждебности при гипертонии, зафиксировано. Так же зафиксирован тип личности А при инфаркте. А всё остальное пока очень индивидуально.
В чём всё-таки специфика психосоматического гештальт-подхода по сравнению с другими подходами? Она в том, что симптом рассматривается с точки зрения основных положений гештальт-подхода. Например, если есть понятие творческого приспособления, мы можем рассматривать симптом как творческий способ. Если гештальт-подход феноменологичен, симптом рассматривается как часть феноменологии, как часть переживания. Если для нас важны равновесие, баланс, гомеостаз, симптом можно видеть как балансирующий фактор. То есть меняется фокус рассмотрения симптома.
Есть и динамическая часть. Гештальт-подход процессуален: он работает с процессами. Поэтому симптом или заболевание рассматриваются не как нечто неизменное, а как процесс, который изменяется. Этот процессуальный подход основан на том, что изменяется сам человек, носитель симптома.
Есть ли применение цикла контакта к симптомам? Да. Если клиент способен организовывать контакт только с помощью симптомов, мы будем рассматривать симптом как способ контакта. Можно рассматривать его и как способ прерывания контакта, связывать с разными способами прерывания.
Например, была прекрасная девятнадцатилетняя девушка: стройная, симпатичная, красивая. Мама сильно переживала, что она рано или поздно влюбится, и отдала её на дзюдо. Девушка стала призёром. Но у неё появилось шелушение, дерматит волосистой части головы. Это не было заметно окружающим, но протест был явно выражен. Я мог работать, замечая этот симптом, и смотреть, что происходит с интроектом: «Нужно ходить на дзюдо, потому что на улице могут встретить, потому что вот это всё». И дальше смотреть, насколько изменяется интроект и как это влияет на состояние кожи головы. Впоследствии она поступила в аспирантуру, где навыки дзюдоиста ей не понадобились.
Этический вопрос: клиент с онкологией. Я работаю с ним как с человеком, у которого сейчас есть онкология. Он очень интересуется духовными и психологическими практиками. Я говорю, что он сам понимает: онкологию этим не вылечить, лечиться нужно как положено. Но у меня остаётся ощущение, что надежды получить результат у него как будто больше. Формально придраться не к чему, но кажется, будто я немного его обманываю.
Нет, это не обман. Я предпочитаю не знакомить клиента с тем, чего он знать не хочет или что отрицает, позволяя ему прожить оставшуюся жизнь так, как он хочет. У него есть на это право.
Но не лишает ли это его какой-то правды с твоей стороны? Наверное, нужно говорить правду. К сожалению, есть только ложь о спасении, а правды о спасении нет.
Я с этим столкнулся, когда заболел мой отец. На каком-то этапе я решил, что у него есть право жить так, как он считает нужным. Он сам решает, оперироваться ему или нет, что с ним делать и как жить. У него обнаружили опухоль в голове. Я не знаю, доброкачественная она или злокачественная. Я сделал всё необходимое, чтобы разобраться, и понимаю, что это не выглядит как злокачественный процесс, что там может быть что-то специфическое: возможно, туберкулёзный инфильтрат или что-то ещё. Но опухоль есть. Я не знакомлю его с этим состоянием и не настаиваю на другом лечении. Он выбирает, что с ним делать. Ему хочется отпраздновать с мамой шестьдесят лет совместной жизни, и я не хочу разрушать этот праздник, доводя диагноз до его сведения.
