Эти понятия описывают существование человека в психологическом мире: то, как это связано с его осознаванием, отношениями, контактом и способами его прерывания. Для начала поговорим о ментальном метаболизме. Это непростое понятие, которое используется в гештальт-терапии, но на самом деле оно описывает достаточно простые процессы, происходящие внутри человека.
Все мы — биологические организмы, непосредственно связанные с окружающей средой. Чтобы жить, существовать и развиваться, нам необходимо что-то получать от неё: питательные вещества, воздух. Нам нужно взаимодействовать со средой, чтобы всё это получить. В свою очередь, у нас есть продукты переработки, которые мы выделяем в окружающую среду. Это происходит и на уровне клетки, и на уровне человеческого организма. То же самое происходит в психике.
Психика устроена по принципу обменных процессов. Важно, чтобы эти процессы были гармоничными, находились в определённом балансе: чтобы достаточно поступало и достаточно выделялось. Человек поглощает эмоциональные, информационные и другие значимые для него моменты, но не менее важно иметь возможность что-то выделять. Если эти процессы нарушаются, возникает дисбаланс, или нарушение гомеостаза.
Термин «ментальный метаболизм» предложил Пёрлз. По первому образованию он был врачом, а впервые это понятие появилось в его книге «Голод и агрессия», изданной в 1941 году. Насколько позволяли его знания и представления того времени, он пытался описать психологическое взаимодействие человека с внешней средой. Это очень точное соединение, казалось бы, несоединимого: то, что человек осознаёт, и то, как функционирует его психика, подобно тому, как функционирует организм.
Важно рассмотреть биологическую сторону обмена, чтобы понимать, что именно переносится в психологическую сферу, а что нет. В биологическом обмене процессы не происходят одномоментно: получил — выделил, получил — выделил. Есть ещё очень важная часть — ассимиляция. Нечто должно стать мной, моим сознанием, моей психикой, частью того, что я осознаю. Оно должно соединиться с тем, что уже есть во мне, а не сразу выделиться.
Время, необходимое для того, чтобы что-то стало мной и встроилось в уже имеющийся опыт, очень важно. Часто этому времени не уделяют внимания — и тогда ничего не остаётся. Вроде слушал, слушал, «кушал, кушал», а всё, как говорится, не в коня корм. Поэтому важно останавливаться и давать себе время на усвоение.
Пёрлз очень точно использовал пищевую метафору для описания психики. Когда мы поглощаем пищу, сначала мы её нюхаем, потом пробуем на вкус, затем жуём. На каждом этапе мы приостанавливаемся и замедляемся, чтобы услышать, почувствовать, уловить возникающие ощущения. Если они сигнализируют, что пища нам не подходит и может отравить, естественно её выплюнуть. Если этого не происходит и мы всё же проглатываем неподходящую пищу, в организме начинаются процессы брожения, отравления, возникают запоры или другие неприятные последствия.
Почти то же самое происходит с психикой. Если мы поглощаем нечто, чего не различили, не остановились, не прислушались к себе и не поняли, насколько это нам подходит, мы рискуем отравиться тем, что нам не нужно: чужими эмоциями и переживаниями, которыми с нами делятся, или избыточной информацией. Но недостаточно просто что-то поглотить: это нужно ассимилировать, переварить, прислушаться к себе и понять, становится ли это моим, насколько оно мне подходит.
Окружающая среда нередко бывает чрезмерной по отношению к организму. Поток информации, переживаний и процессов, происходящих помимо воли человека, может быть сильнее, чем он способен принять и переварить. Психика может не справиться с таким объёмом. Тогда естественно возникают внутренние барьеры, механизмы сопротивления, которые останавливают поток, способный нас разрушить.
Это очень важный процесс. Если вовремя не остановиться, можно оказаться поглощённым чем-то внешним и разрушиться. Но если человек приостанавливается и говорит: «Здесь мне нужно отойти, здесь мне хватит, этого для меня слишком много», — он сохраняет чувствительность к себе, удерживает внутри что-то важное и даёт себе паузу, возможность отдалиться от чрезмерного.
В последнее время в научном мире популярны теории, объясняющие жизнь через потоки. В человеческой психике потоком становится то, что попадает в поле внимания. Это поток во времени, который может изменить то, что оказалось в поле внимания. И то, что в него попадает, может иметь разную степень интенсивности.
Чем больше человек способен вместить то, что попадает в поле его внимания, чем лучше он может присутствовать при происходящем, позволять ему происходить и как-то к нему относиться, тем глубже его контейнер. В терапии это называют одним из качеств терапевта: способностью выдерживать разную интенсивность потоков, попадающих в зону внимания. Важно работать в той зоне, которую я способен выдерживать. Если внимание начинает отвлекаться, организм сигнализирует: достаточно, хватит. Я могу переключиться, уйти, как-то изменить свой контакт с внешней средой.
Чувствительность развивается с раннего детства, с момента рождения. Способы обходиться с окружающей средой задаются самыми близкими людьми. Мы учимся не только взаимодействовать, но и останавливать взаимодействие: находясь в отношениях, приостанавливать их, если они опасны для нас или более объёмны, чем мы способны переварить и принять.
Поэтому можно перейти к сопротивлению. Это необходимый момент развития человека. Сопротивление — не только механизм, прерывающий контакт; это ещё и механизм, который помогает сохранить себя, развиваться и двигаться дальше. Оно может переводить контакт на менее энергетически интенсивный уровень. Если рассматривать сопротивление не только как остановку или прерывание процесса, но и как изменение его интенсивности, то можно говорить, например, не просто о конфлюенции, или слиянии, а о процессе слияния, который существует в какой-то момент, а затем меняется на другой способ контакта.
Следующий механизм — интроекция. Это то, как окружающая среда наполняет нас информацией, правилами, установками, ценностями, способами жить в этом мире. Всё, что вкладывают в нас мама, папа, дедушки, бабушки, телевизор, двор, в котором мы гуляем, становится интроекциями.
Интроекции играют двойственную роль. С одной стороны, они очень важны: мы насыщаемся информацией, получаем багаж, необходимый для жизни в мире. Мы читаем книги, приобретаем ценности, усваиваем этику. Всё это необходимо, чтобы существовать в социуме.
Но для того, чтобы интроекция была переварена и ассимилирована, должен появиться тот, кто будет это делать. Быстрый переход к интроекции может быть оправдан, например, в лечении зависимых людей: это используют экские и НЛСК-программы, продвигая человека выше по кривой контакта. Однако в терапевтическом контакте не нужно вбрасывать себя в контакт с клиентом и спрашивать: «А что ты меня выбрал?» или «Вот я здесь, почему ты ко мне не обращаешься?» Достаточно дать клиенту понять: «Я тебя замечаю». Тогда у него появляется шанс проявиться самому, сказать о своих переживаниях: «Я здесь есть в контакте».
И только тогда можно говорить о правилах, этических нормах и других вещах: когда появился человек, способный интроецировать. Пока этого не произошло, получается некоторый «сосунок», которого кормят, чтобы он не умер. Иногда это оправданно, но не всегда применимо ко взрослым людям.
Обратная сторона интроекции — подмена ею самого себя. У многих родителей воспитание бывает настолько жёстким, ребёнка настолько загоняют в правила и нормы жизни, что его лишают возможности помнить и различать собственные желания. Он перестаёт понимать, подходит ли ему то, что предлагают, или нет.
Это хорошо видно в простом примере: мама не спрашивает ребёнка, что он хочет есть, а говорит: «Ты хочешь сейчас яблоко». Ребёнок отвечает: «Я хочу пить». Но мама настаивает: «Нет, ешь яблочко, пожалуйста, пожуй». Происходит подмена собственных потребностей чужими установками, ценностями и видением — и вместе с этим потеря себя.
Этот процесс поддерживается родителями через фразы вроде: «Съешь за бабушку, съешь за дедушку». Такое запихивание происходит на семейном, родовом уровне: все родовые корни присутствуют и буквально заглатываются. Если человек остаётся на уровне интроектов, его судьбу будет решать кто-то другой: правила, устои, чужие требования.
Явный маркер этого — страх и тревога: «Что обо мне подумают? Что скажут другие? Как они отнесутся?» Маркером того, что человек решается уйти от интроектов, становится преодоление стыда. Именно стыдом часто регулируются пребывание внутри интроекта и выход за его пределы.
Следующий защитный механизм — проекция. Если бы не было этого механизма, интроекты не экстраполировались бы на окружающую среду, а оставались бы внутри нас. Проекция позволяет что-то предполагать, просчитывать, фантазировать, творить, выдвигать гипотезы. Благодаря ей мы взаимодействуем с окружающей средой, предполагая, что может произойти, что может чувствовать человек рядом со мной, как он может ко мне отнестись, если я поступлю так или иначе. Это важный способ регулировать социальные границы.
Но все наши проекции и фантазии строятся на опыте: либо на опыте интроектов, которые мы усвоили, либо на жизненном, ситуативном опыте. Каждый прожитый момент отпечатывается в памяти, оставляет след, связанный с определёнными переживаниями и ощущениями. Дальше мы живём, опираясь на этот опыт: в следующий момент он всплывает, и мы сознательно или бессознательно обращаемся к нему, используем его для взаимодействия со средой. Либо рискуем открываться новому и исследовать среду, не опираясь полностью на прошлый опыт.
Проекция не возникает на пустом месте: что-то её стимулирует. Если я стараюсь не оставаться в плену только своих проекций, не выбираю, условно говоря, карьеру параноика, а уточняю, верно ли то, что я спроецировал, насколько моё предположение соответствует происходящему в мире, у меня появляется возможность скорректировать проекцию. Тогда я начинаю понимать зоны своей чувствительности и интуиции: где интуиция сработала точно, а где немного промахнулась. Появляется возможность корректировать свои проективные устремления, которые иногда бывают безмерными.
Особенно это заметно у преподавателей, которые что-то выучили и стремятся передать это дальше. Кажется: куда девать полученный опыт, если не вложить его в кого-то? Тогда возникает парадокс: теоретик учит практика, что нужно делать, не обладая достаточным опытом того, чему учит. Одна коллега очень образно сказала на конференции в Москве: «О, я вспоминаю случай: смотри, снег белый, такой, как в книжках написано». То есть книга определяет, каким должен быть снег, а не моё восприятие, внимание и переживания.
Но единицей опыта является переживание. Знание не становится опытом, пока не наполняется переживаниями, действиями и размышлениями. Только так опыт становится мной: моими ценностями, надеждами, устремлениями или потребностями.
Если говорить о проекциях в проявлении страхов, то страхи — это тоже наши фантазии о том, что может случиться. Ни один страх не основывается на совершенно пустом месте. За ним всегда стоит некоторый опыт: столкновение с тем, что когда-то сильно напугало или вызвало эмоциональные переживания, с которыми человек не мог справиться. Это может быть сильная боль, а иногда даже любовь и нежность, которые человек не способен принять и переварить.
Тогда с помощью страха человек начинает останавливать себя в любом взаимодействии, прерывать отношения, ещё не вступив в них, или не приближаться к другому, уже находясь в контакте. Страх становится попыткой проконтролировать окружающий мир, себя в этом мире и как-то регулировать границы. Но за любым страхом на самом деле стоит большая потребность в безопасности и всё-таки в приближении — в безопасном приближении, если можно так сказать. В этом и состоит главный парадокс: одновременно боясь, мы одновременно хотим приблизиться к объекту, которого боимся. Вопрос только в том, как это сделать, на кого опереться, где получить эту безопасность.
Если какие-то мои проявления могут сделать меня отверженным обществом, я ретрофлексирую, то есть сдерживаю свои переживания. Это тоже полезная часть: иначе мы не смогли бы быть социальными существами. Наша социальная часть во многом регулируется ретрофлексией. Но если она доводится до совершенства, резко возникает риск суицида. Если она менее интенсивна, возникает риск различных соматических проявлений. Это тоже трагедия человека, который не сумел справиться с ретрофлексией и довёл её до совершенства вопреки ментальному метаболизму.
Здесь оказывается нарушен обмен выделением: человек много поглощает, как-то переваривает и сохраняет это внутри себя, но ничего не выделяет. При этом ретрофлексия — это ещё и некоторая наша самооценка. Благодаря ей мы можем посмотреть на себя со стороны: какие мы, чего стоим, что объективно можем и не можем, что у нас получается, а что нет.
Благодаря ретрофлексии мы можем испытывать важное чувство вины, необходимое как регулятор границ и нарушения границ другого человека. Если вина не зашкаливает, не становится чрезмерной, она сигнализирует: похоже, мы сделали другому больно, сделали что-то, что разрушает контакт. Тогда есть смысл приостановиться, извиниться, приблизиться и наладить отношения. Но если вина превращается в другой полюс, когда мы бесконечно виним себя без объективных причин, она начинает въедаться в нас и отправлять внутрь. Мы начинаем обвинять себя во всех событиях, во всех разрушенных и неразрушенных, случившихся и неслучившихся отношениях. Тем самым остаёмся одинокими и рискуем довести себя до того абсурда, о котором говорил Серёжа, — до суицида либо до сильной изолированности от людей и отношений с ними.
Важно сделать ещё одну ремарку: всё это происходит в отношениях. Контакт с внешней средой и с человеком, который в какой-то момент жизни представляет эту внешнюю среду, очень важен. Так сложилось, что человек как биологическое существо оказывается наименее приспособленным: ему нужно долго созревать в семье, долго созревать в обществе, чтобы стать взрослым. Эта отношенческая часть для человека очень важна, намного важнее, чем для животных разных видов.
Если рассматривать отношения с точки зрения ментального метаболизма, мы можем устанавливать их на разном уровне энергетики. Мы можем вступать в отношения, чтобы делать общее дело, и тогда результат становится важным показателем: достигли мы чего-то или нет, насколько наша команда спаяна общим делом. Но если один человек пытается установить отношения функционального типа, чтобы делать общее дело, а другой стремится к более глубокому взаимодействию, хочет превратить его в друга или ещё в кого-то, первый может просто не понимать, как это. Тогда возникает разобщённость.
Важно устанавливать отношения на том энергетическом уровне, на который вас приглашают, или хотя бы пытаться углублять их в зависимости от того, насколько изменилась атмосфера между вами. Быть чувствительным к этому тоже очень важно. Здесь как раз нужны ясновидение и яснослышание: свои предположения я могу проверять тем, что меня окружает. Проверить их можно только выйдя на границу контакта, когда я задаю другому человеку прямой вопрос и проясняю то, что меня тревожит, беспокоит, волнует, пугает.
Нам нужно перейти к следующему защитному механизму — дефлексии. Это достаточно интересный механизм, который помогает контакту не случиться. Вместо того чтобы выйти на границу контакта и прояснить то, что внутри меня сильно волнует, я начинаю сбегать от этой границы, уходить далеко в сторону. Тем самым лишь слегка касаюсь возможности встречи с реальностью, с тем, что мне могут дать.
Иначе говоря, мы оставляем человека в том положении, в котором он пришёл, — с его надеждами, чаяниями, переживаниями — и просто отдаляемся. Человек остаётся наедине со своими переживаниями. Конечно, он фрустрирован и пытается достучаться, а другой стремится отдалиться как можно дальше и быстрее, чтобы переживания первого стали невидимыми, незначимыми, неслышимыми, нетревожащими. Тогда мне хорошо, спокойно: я избавился от ненужных переживаний, от большой интенсивности, которую на меня возлагали. Но контакт не случился.
Очень часто дефлексия перерастает в отрицание реальности ситуации, когда человек даже не признаёт своей потребности приблизиться или не признаёт того, что уже реально происходит в контакте. Тем самым он сбегает от соприкосновения и проживания определённых переживаний. Например, по лицу, позе, мимике видно, что с человеком что-то происходит. Вы спрашиваете: «Похоже, с тобой что-то происходит, тело это как-то отображает». А он отвечает: «Нет-нет-нет, всё хорошо, замечательно себя чувствую, у меня был замечательный день».
Вы получаете разные послания, на которые сложно реагировать: тело говорит одно, а сознанием человек сообщает другое. И тогда встреча опять невозможна. Единственное, через что можно соприкоснуться, — это реальность другого человека. Можно обратить его внимание на реальные телесные проявления, задать вопрос, с чем связаны его подёргивания, судорожность или изменившаяся мимика. Я говорю сейчас грубо, конечно: в контакте, особенно терапевтическом, это спрашивается по-другому. Но таким образом всё-таки можно соприкоснуться с человеком и понять его реальность такой, какая она есть на самом деле.
Всё, о чём мы сегодня со Светой говорили, является материалом терапевтических отношений: материалом для осознавания линии энергетики контакта, того, насколько хорошо происходит обмен, насколько он гармоничен, насколько клиент или терапевт способны что-то воспринять и, если сейчас такой возможности нет, каким образом она появляется в контакте. Это материал и для терапии, и для супервизии. Поскольку гештальт-терапия — направление процессуальное, динамическое, процессы, происходящие в отношениях, всегда являются зоной интереса и гештальт-терапевта, и клиента.
И последнее, на чём важно остановиться: в чистом виде не существует строго разделённых защитных механизмов. Когда мы соприкасаемся с живым человеком, мы можем обнаружить и целую кучу интроектов, и проекции, которыми он сыплет, и дефлексию, с помощью которой он убегает от контакта, и ретрофлексию, и попытки слияния. Всё это сложные клубочки, которые мы распутываем в контакте, находясь с другим человеком.
Хочется пожелать вам чувствительности к себе, внимания к тому, как вы начинаете взаимодействовать с другим человеком. Спасибо вам за внимание и хорошего дня. Не расходитесь, пожалуйста, есть объявления.
