Так, теперь мы начинаем представление. Давайте как-то обстраивать себе реальность и смотреть, что происходит. Вы действительно видите держателя пространства, кто бы ни был этим держателем. Это мужчина, скажем так, несколько рассеянный, не готовившийся к лекции. Потому что если к лекции готовятся, то можно не заметить, кто сидит перед тобой и чего сейчас хочет. Кроме того, это психотерапевт, который немного позже начинает тему, чем, возможно, следовало бы начать, потому что первая реальность для него — понимать, что еще не все пришли. Психотерапевт какое-то время стоит, потому что ему надоедает стоять, он суетится, накладывает какие-то обязанности на операторов, может опускать глаза, наблюдать, что они делают. Психотерапевт может встать, пойти взять чай, вернуться — это тоже важно. Это все про то, как клиенты отвечают ему отсюда, от его кресла. Если психотерапевт уже сел, ему проще думать.
И тогда что он может сказать? Обычно в начале обучения обучающиеся активно интересуются, где же потом брать клиентов. То есть когда они чуть-чуть поучились, они как бы сами стали чуть-чуть более ориентированными и начинают спрашивать, где потом брать клиентов. Но для того, чтобы устроить действие, такие вопросы уже отпадают. Потому что как раз возникает то, что я обычно называю так: клиентов брать нигде не нужно. Я часто говорю, что мне кажется, что клиенты с начинающим терапевтом сидят как звери с Машенькой в первой серии, например, с Машей в двери. То есть если терапевт выходит в поле или выходит искать клиентов, они разбегаются и прячутся. Так не должно быть. Потому что если клиентов искать, клиенты обычно от этого пугаются и прячутся. Единственный способ получить себе клиентов — это, собственно говоря, стать терапевтом. Если вам нужны клиенты, то единственный способ их как-то найти — это стать самим терапевтом, то есть вступить в ту самую идентичность терапевта.
И это, правда, задача. И она не очень простая. Я попробую сегодня поговорить о нескольких аспектах того, из чего она складывается, что такое терапевтическая идентичность. Говорить я буду, как любой терапевт, немного сбивчиво, часто противореча себе, высказывая достаточно спорные мысли. Просто потому, что терапевты обычно уважают свою публику не настолько, чтобы говорить вещи бесспорные. Потому что бесспорные мысли могут человека усыпить, а спорные мысли могут разбудить. Терапевты обычно пользуются случаем и будят клиента. Ну и вообще психотерапия — это об этом.
Итак, кем же не является психотерапевт? Он не является, безусловно, в чистом виде врачом, медиком. Просто по той простой причине, что идентичность врача устроена иначе. Я уже много раз говорил, вокруг этого часто ломаются копья, и за это можно схлопотать неприятности, если бы очень хотелось жить где-нибудь в Салтыковке. Я всегда помню, что психотерапевт в чистом виде не спасает клиентов. Это не значит, что ему безразлично, и это не значит, что у него нет критерия выздоровления, критерия интеграции, роста. Но психотерапевт не спасает клиента напрямую, и, собственно говоря, может быть, именно поэтому и спасает. Потому что психотерапия — это некоторые отношения. Психотерапия — это отношения между терапевтом и клиентом, помогающие клиенту, если уже пользоваться этим словом, не совсем терапевтическим, помогать клиенту спасать себя самому.
Вот поэтому мы говорим, что у психотерапевта не врачебный подход к жизни. Какой врачебный подход? Взять человека, продиагностировать его, лучше всего с помощью каких-то техник: взять у него анализы, рентген, а затем в заднем поле решить, что ему нужно. Пациента при этом лучше всего обездвижить и вообще усыпить. И потом уже проводить некоторые манипуляции, зная, как его спасти. Медицинская парадигма имеет право на жизнь, потому что медицина — это тоже наука, тоже искусство, и она тоже работает с людьми, пациентами, которые в какой-то момент уже не способны взять на себя ответственность за свою жизнь. Они не способны как-то так быть с собой. И тогда врач берет это на себя.
Так вот, медицинский подход исходит из того, что сейчас клиент не способен за себя отвечать, он согласен на то, чтобы его усыпили, транквилизировали, и над ним проводили некоторые манипуляции, чтобы врач взял на себя ответственность, что-то лишнее отрезал и что-нибудь нужное пришил. Это не психотерапевт. Это идентичность врача.
Идентичность учителя — это тоже не психотерапевт. Это человек, который предполагает, что другие люди, например слушатели, чего-то не знают, и мне нужно им сообщить некоторое знание, после чего жизнь детей, в смысле клиентов, станет более счастливой. Ну или, по крайней мере, они лучше сдадут экзамены, их родители порадуются. Идентичность учителя, просветителя и так далее состоит в том, чтобы сообщить некоторые очень важные знания. Идентичность терапевта совершенно другая. Она как-то между ними.
В чем она состоит? В том, что, с одной стороны, я исхожу из того, что мой клиент — это человек, который согласился взять на себя паритетную долю ответственности за себя, за свое состояние и за то, чего он от меня хочет. Например, клиент может не хотеть выздоравливать. Он может хотеть ныть, страдать. Ему, может быть, страшно одному каким-то образом переживать свое бессилие. И я ему, терапевт, нужен, чтобы он рядом со мной переживал свое угнетающее и все увеличивающееся бессилие. Он имеет на это право? С точки зрения врача — нет. С точки зрения психотерапевта — да. С точки зрения учителя ученик вообще не существует, он является средством рассказывания моих историй. Я обещал вам небесспорные мысли, поэтому порождайте свои.
Я сейчас говорю как психотерапевт, потому что мне очень нравится эта идентичность взрослого человека. Для меня, как для терапевта, это общение взрослого человека со взрослым человеком. Извините, но я должен доверять моему клиенту, его способности осознавать и обсуждать со мной свои потребности, свои интересы, свои желания. С точки зрения психотерапевта, в отличие от учителя, не так, что жизнь человека еще не сложилась, потому что он чего-то не знает, и я могу ему это рассказать. Психотерапевт исходит из того, что клиент обладает всей полнотой знаний о себе самом. Он просто не всей этой полнотой знаний о себе сейчас способен пользоваться. И он приходит к терапевту затем, чтобы обсудить, как ему пользоваться этими знаниями о себе самом: чем пользоваться, а чем пока не пользоваться.
Это принципиальная вещь, потому что психотерапия начинается всегда с вопроса об ответственности. Идентичность терапевта — это идентичность человека, который отвечает за себя, то есть за свои чувства, за свои действия, за свою способность быть в контакте. И вот здесь возникает вопрос: из чего складывается ответственность и особенность психотерапевта? Я введу такое правило: три интенции, две компетенции. Сейчас их озвучу. Три интенции — это интерес, сочувствие и внимание. А компетенции — это отношения и осведомленность. Я чуть-чуть поговорю о каждой из них.
Единственная, часто я думаю, ну часто сам с собой спорю и думаю, что не единственная, но главная особенность психотерапевта — это интересоваться, проявлять интерес к фигуре потребности клиента. Психотерапевт... часто вы можете найти в рекламе потрясающие сообщения от людей, которые не являются психотерапевтами. Одни объявления бывают примерно такие: сниму порчу, сниму проклятие, найду вот где что потерялось. Но психотерапевт занимается другим. Он интересуется. И это не решает за меня дальнейших переживаний по поводу моей фигуры потребности: потребности избежать чего-то, потребности, наоборот, обрести что-то, потребности выделить что-то крайне отравляющее или получить что-то крайне необходимое. Но там, где раньше были блокирующие переживания, травматизирующие клиента или просто приводящие его к постоянному пониженному настроению или тревоге, там это можно заменить интересом. Откуда получают клиенты интерес? Вот от интенции терапевта.
Второй момент — сочувствие. Я уже говорил, что психотерапевт постоянно находится как витязь между двумя тянущими в разные стороны фигурами — педагога-просветителя и врача. И тот и другой не обладают второй важной интенцией психотерапевта — сочувствием к другому человеку. Врачу сочувствие может повредить, потому что если пациент избавился от ответственности за себя, согласился на анестезию, согласился на ампутацию, на что угодно, чтобы лечь, тогда врач, если будет ему слишком сочувствовать, его рука будет неточна. Чтобы пришить что-то правильно, он должен относиться к человеку, как это получается у медиков, как к телу, как к структуре, как к объекту своих воздействий. У учителя вообще не может быть сочувствия к ученику: он должен выучить и сдать экзамен.
Не все, что я говорю, является в полной мере моими мыслями, но тем не менее я буду продолжать дальше. И все-таки в большей степени, чем всем остальным, психотерапевту свойственно именно сочувствие к клиенту. Причем реальное сочувствие, не жалость, тем более не имитация жалости, не имитация каких-то других чувств, а реальное сочувствие, сопереживание. Мы иногда называем это таким словом, как эмпатия. Психотерапия — это помогающая профессия, не оперирующая и не воспитывающая.
Потому что очень часто у многих терапевтов я встречал некоторый раж воспитательства. Если ему не удается клиента сразу вылечить, если клиент не готов уснуть и лишиться своих неприятностей на коленях у терапевта, тогда терапевт начинает его воспитывать, покрикивать, строго указывать, смотреть стыдящим и корящим взором. «Как ваши дела?» — «Плохо». — «Как же так? Я рассчитывал, что вы будете двигаться. Вы делали то, что я вам говорил в прошлый раз? Помните волшебную мантру, которую я вам говорил? Повторяли перед зеркалом?» И уже фактически доведенный до ужаса клиент говорит: «Доктор, я не смог, у меня не было времени, я страдал». — «Очень плохо. Плохо лечитесь. Я переживаю за вас». И все это без всякого переживания на лице.
Так вот, сочувствие психотерапевту необходимо. Что такое сочувствие? Это способность осознавать свои чувства, которыми я реагирую на переживания и чувства клиента. Не способность говорить клиенту о его чувствах, а способность испытывать чувства рядом с другим человеком. Что это дает психотерапии? Это дает очень важное, очень серьезное послание клиенту. Блокирующие переживания — такие, как страх, или токсичный стыд, или что-то подобное, тем более если это уже зашло до автоматизации, если это внутреннее переживание травмы или чего-то еще, — это как раз те внутренние события клиента, которые мешают ему жить.
Как кровь должна омывать ткани, чтобы они не некротизировались, так и чувства должны омывать душу, мозг клиента, чтобы он не невротизировался. Я уже много раз говорил, что между неврозом и некрозом есть не только лексическое, фонетическое соответствие, но и содержательное. Некротизированные ткани — это ткани, не омываемые кровью, то есть туда не поступает кислород и так далее. А невроз — это тот участок души человека, который не омывается живыми чувствами. И клиент не способен проживать свои чувства, он пугается своих чувств. Для него его чувства являются проблемой, боль является проблемой, слезы являются проблемой. Для психотерапевта боль, слезы, чувства являются способом решения проблемы.
С точки зрения терапевта клиент имеет право на свои чувства, и пройти какой-то трудный участок жизни я могу, осознавая и предъявляя миру, другим людям свои чувства. В принципе, обмен чувствами с миром, с другими людьми — это то, что позволяет оставаться живым. Тогда получается, что сочувствующий терапевт, испытывающий чувства рядом со своим клиентом, дает ему очень хорошее послание: ты имеешь право испытывать чувства, эти чувства не являются проблемой, расскажи мне о том, что ты чувствуешь.
Клиент говорит: «Доктор, да какие там, к черту, чувства, вы мне скажите, что делать». Доктор говорит: «Родной мой, сначала Id, потом Ego». Клиент оглядывается и говорит: «Вы сейчас с кем разговариваете?» — «Неважно, я сейчас увидел одного чувака, неприятного снаружи, с трубкой в руках. Вот я сейчас с ним общался». — «А что вы имели в виду: сначала Id, потом Ego?» — «Раньше чувства и только потом действия. Не спеши решать, что делать. Что с тобой сейчас происходит, что ты чувствуешь? Что делать — это возникнет легко и потом».
Сочувствие, способность к сочувствию — еще раз хочу сказать — это не сожаление, не покачивание головой, не подцокивание языком, ничего не испытывая, не имитация жалости, а именно испытывание собственных чувств рядом с другим человеком, который называется клиент. Это и есть то, что часто обеспечивается в психотерапии.
Наконец, третья очень важная интенция называется внимание. Мы будем говорить об этом чуть позже: в принципе психотерапевту мозг нужен. Но это не должно быть совершенно очевидно для всех сразу. И тем более поначалу терапии мозг психотерапевту может мешать. Как мешает мозг терапевту? Он путается у него под ногами. Если у терапевта включен прежде всего мозг, то он тогда решает клиента как логическую задачу из учебника, со звездочкой. То есть тогда терапевт начинает еще путать себя с третьей идентичностью. Мы говорили об учителе, о докторе, а теперь — о следователе.
И психотерапия в форме допроса — это сейчас наш мейнстрим. Неважно, что с тобой происходит, неважно, что я чувствую, я тебя должен разгадать. Потому что психотерапевт часто устает на работе, смотрит сериалы, сериалы детективные, и для него клиент — это некоторый преступник, которого нужно разгадать. Где же ты зарыл топор? Что у тебя на руках? Чья это ДНК? Расскажи мне все. Вы что-то утаиваете. И идет расспрос в форме допроса, желание разгадать клиента как задачу. И тогда это не терапия. Тогда это допрос, расспрос. И, дай бог, если вы еще без стыдящих посланий клиенту, но клиент точно чувствует себя подопытным кроликом перед мудрым терапевтом.
Третья интенция, важнейшая для терапевта, — это внимание. Это когда терапевту намного важнее поначалу видеть и слышать клиента, даже обнюхивать его, чем понимать. Психотерапия — это искусство феноменологическое. Потому что когда клиент попадает в состояние клиента, он не очень хорошо тестирует реальность. Не то чтобы он совсем ее утрачивает — это уже при зрелом психозе такое происходит, — но он ее не очень хорошо тестирует. Клиенту свойственно подменять реальность того, что происходит, реальностью того, как он это называет. Вот когда я называю, что мне все очень плохо, мне труба, то клиент видит такую черную жирную надпись: «Очень плохо. Труба». И тогда что именно происходит, ему уже недоступно. Он погрузил себя в реальность того, как он это называет.
Внимание психотерапевта позволяет вернуть клиента в реальную реальность, в реальность феноменов, в реальность того, что происходит. Клиент говорит: «Ну, я очень смущаюсь», — и дальше важно не только слово «смущаюсь», а то, как он это говорит, что происходит с его лицом, с его телом, с паузами, с дыханием. Если мой клиент — женщина, то это будут одни образы. Если мужчина — другие. Если мой клиент подросток, то это одни образы и одни способы облекать свои чувства в слова. Если это взрослый человек — другие, и так далее. Вот здесь и нужна осведомленность — та компетенция, которая помогает мне каким-то образом справляться даже со своими чувствами, понимать контекст, культурные коды, возрастные различия, способы выражения переживаний.
А пятый, последний здесь момент, пятая компетенция психотерапевта, — она как раз про отношения. Я уже много раз говорил и повторю: мне очень нравится метафора, что если бы, точнее, когда в аптеках будут продаваться пузырьки или таблетки с надписью «гештальтерапия», то вместе с дозировкой, периодом лактации, противопоказаниями и так далее в разделе «Действующее вещество» будет написано: «отношения».
Достаточно волшебным образом, не до конца изученным, и слава богу, потому что все, что до конца изучено, уже теряет свою силу, действующим веществом психотерапии, лечебным свойством психотерапии обладают отношения между терапевтом и клиентом. Способность находиться в отношениях, то есть то, во что фактически просто вливаются интерес к другому человеку, эмпатия, способность быть к нему внимательным, отличать его от себя. Когда отношения возможны между клиентом и терапевтом, клиент за них цепляется, как за страховку, как за канат, и по отношениям с терапевтом способен выбраться из любого рода нарушений. Еще раз говорю: от соматических до экзистенциальных, от коммуникативных до эмоциональных. Способность выбраться по этому канату, по отношениям, из своей проблемы подтверждена статистически, а дальше ее действие — как мумие. Почему именно мумие залечивает переломы? Написаны тысячи диссертаций, никто до конца не знает. То же самое с отношениями. Можно написать массу диссертаций, от докторских до каких угодно, но в итоге все равно никто не знает, почему отношения вот так подействуют. Но они действуют.
И способность не объективно, не функционально относиться к клиенту, а способность быть с ним в так называемых, много раз уже описанных, я-ты отношениях — это и является действующим веществом гештальтерапии в частности. Вот это, собственно говоря, и обеспечивает идентичность гештальтерапевта. Все остальное является какими-то дополнительными моментами, дополнительными функциями. А вот эти три интенции и две компетенции являются основными. Вроде бы все понятно, но достаточно сложно это на практике воспроизвести. Достаточно сложно, испытывая чувства рядом с другим человеком, а чувства у психотерапевта могут быть разные — от восхищения до скуки, от влюбленности до отвращения, от злости до тоски, — не отреагировать их в каком-то действии в процессе психотерапии. Очень сложно найти такой способ назвать их клиенту, который будет для клиента продвигающим и неразрушающим.
Очень часто хочется эти чувства отреагировать. Часто терапевт не способен даже отследить этот момент. Тогда для него очень важно, поняв, что он начинает в сессии уже свои чувства не обнажать, а как-то воспроизводить, суметь это заметить, отмотать и обсудить с клиентом. Очень сложно находиться в отношениях. Проще лечить. Очень сложно проявлять интерес. Очень хочется расшифровывать клиенту, что именно с ним происходит, требовать согласия с собой и немедленного исполнения улучшений.
И тут возникает вопрос: можно ли точно сказать, когда в сессии происходят просто встречи, разговоры, а в каких случаях это отношения, а в каких — нет? Здесь я воспользуюсь некоторой привилегией психотерапевта и скажу абсолютно точно: понятия не имею. Это невозможно проверить штангенциркулем и лакмусной бумажкой. Есть отношения или нет отношений — узнается на длиннике. Узнается, в частности, через хорошую идею о том, что если формируется невроз переноса, то это отношение к психотерапии. Если не формируется никакого переноса, то это консультирование или психотренинг. Хотя и это тоже достаточно зыбкая штука, потому что перенос тоже нечасто распознается.
Поэтому мы обнаруживаем следующее: если у клиента есть чувство к психотерапевту, чувство, связанное с их контактом, то это отношения. Если этих чувств так и не возникает, то это избегание отношений. И именно с этим связана, может быть, для тех, кто уже укушен гештальтом, известная история про то, что стратегически идентичность психотерапевта разворачивается в двух формах: это работа с внутренними феноменами клиента и работа на границе контакта. И вот как возможна работа на границе контакта? Она возможна, когда я могу спросить клиента: а что сейчас у тебя ко мне? Почему ты решаешь продолжать со мной отношения? Что из того, что я сейчас говорю, тебя цепляет?
Есть прекрасные формы, которые обнаруживают реальные отношения между клиентом и терапевтом даже в крайних случаях, когда терапевт, отчаявшись помочь клиенту видеть реальность, говорит: «Я сейчас с тобой разговариваю, я переспрашиваю, я не отвечаю на вопросы, здесь я просто туплю. Ты вообще-то меня видишь?» После чего клиент может ему сказать: «Я вообще на тебя смотреть боюсь. Я хочу тебе что-то говорить, не замечая тебя». И тогда ответ терапевта: «Слушай, а на что ты еще боишься смотреть в своей жизни?» И ответ клиента: «Вот сейчас тебя я вижу». Отношение — это то, за что я могу зацепиться. Если я могу выходить в терапию на границе контакта, значит, отношения есть. Если терапевту не приходит в голову, как можно выяснять про наши отношения, значит, отношения избегает один из них или оба.
Еще одна, может быть, очень большая особенность идентичности гештальтерапевта состоит в том, что любой гештальтерапевт уникален. Идентичность гештальтерапевта состоит в том, что я совершенно любой, я уникальный человек. Уникальный не в таком бытовом роскошном смысле, что я лучше всех. Не в смысле «он уникум, таких мир не видел» — мир видел и не таких. Уникальность здесь в смысле отдельности. Психотерапевт — это не фигура по шаблону, не вырезанный из папье-маше стандартный объект. Любой психотерапевт, если эта идентичность сформирована, — он или мужчина, или женщина, он обладает какими-то своими особенностями обращения со своими чувствами, обладает своими трансферентными характеристиками, отличающими его от других.
По большому счету, есть хорошая поговорка: любой голос хорош, кроме фальшивого. Обладая своими характеристиками, психотерапевт не является совершенным, неуязвимым для чувств и для чего угодно другого человека. Психотерапевт так же уязвим, как и все остальные. Чем он отличается от клиента? Некоторой большей интегрированностью, большей осознанностью в отношении своих особенностей. И вот почему мы говорим, что обучение психотерапии — это всегда психотерапия будущих терапевтов. Смысл обучения психотерапии — не узнать какой-то необходимый объем знаний, не выучить набор стандартных формул и не научиться говорить правильным голосом две фразы: «угу» и «побудь с этим».
Потому что, конечно, если бы это было так, то на сертификации мы бы устраивали вокальный экзамен, и нужно было бы сдать две или три замечательные фразы. Первая фраза — «угу», говорить задумчивым голосом, имитируя философские размышления. Вторая — покровительственно говорить «побудь с этим». И третья — имитировать «что ты сейчас чувствуешь». Ответ на это, конечно, такой: если это правда вот так имитируется, то клиент потом накажет терапевта тем, что он чувствует, и где, и где сейчас побудет чувствовать сам терапевт. Так вот, это не обучение вокальным формулам. Психотерапия состоит из терапии терапевта. Это не обучение какому-то набору сведений.
Смысл обучения психотерапии в том, что в отличие от многих медицинских практик, где стремление идет к тому, чтобы исход лечения пациента не зависел от личности врача, психотерапия устроена иначе. В медицине есть протокол: столько-то грамм такого-то, с такой-то частотой, такая-то скорость прокапывания, такие-то способы ведения операций, все максимально компьютеризируется. И сейчас медицинское стремление именно к тому, чтобы исход лечения пациентов не зависел от личности врача. Вот в этом смысле психотерапия — искусство джазовое. Причем это джазовый диалог, это подбор на слух. И в этом отношении никакой терапевт не может чужим опытом заместить свой опыт отношений с клиентом.
Отсюда возникает и другой вопрос: если терапевт говорит клиенту о своих чувствах, например даже оправдываясь, почему он заснул на сессии, что это значит? Да, я говорил и про это. Даже если я объясняю, почему я заснул на сессии, я могу сказать: «Видимо, в какой-то момент мне стало очень спокойно, все хорошо, и я заснул». Но на самом деле я испытал эту скуку. И вот что очень важно у психотерапевта: мои чувства вторичны по отношению к тому, что происходит с клиентом. Поэтому психотерапевту, какие бы чувства он ни испытывал, во-первых, очень важно обнаруживать их как свой собственный феномен, а не как вину клиента.
Терапевт не говорит клиенту: «Что же ты сделал со мной, мерзавец? Я же испытываю отвращение, как же ты мог? Что же ты мне такое рассказываешь? Мне еще работать полдня сегодня». Нет. Терапевт говорит о своих чувствах в максимально корректной форме и обязательно спрашивает: «Слушай, как тебе то, что сейчас это со мной? Как ты к этому относишься?» Давая понять клиенту, что мои чувства, мои переживания — это мои феномены, связанные с моим несовершенством, с моей личной, возможно, какой-то патологией. И мне очень важно его отношение к тому, что я испытываю. Я возвращаю клиенту право иметь какое-то мнение, иметь какое-то отношение, испытывать свои чувства в отношении моего поведения или моих проявлений. И тогда клиент уходит из травматических, несвободных переживаний в отношениях с терапевтом.
Еще один важный вопрос: всегда ли то, что делает терапевт в отношении клиента, должно быть просто выслушиванием? Нет. Есть такое понятие — терапевтическая гипотеза. И из чего исходит терапевтическая гипотеза? Она как раз опирается на две эти компетенции психотерапевта: на его некоторую осведомленность — медицинскую, психологическую, философскую — и на то, как складываются отношения с клиентом. Терапевт в принципе кое-что знает. Не избыточно много, чтобы это не мешало ему свободно быть, но достаточно много он знает. Он знает, что такое психологическая диагностика. Он знает, что такое теория личности, одна из 25–30 наиболее хороших моделей теории личности. Он знает, что такое прерывание контакта. Он знает, что такое нарушение Id-функции, нарушение Ego-функции, виды нарушения этих функционирований.
У него в процессе отношений с клиентом, если он терапевт, должна возникать на основании осведомленности какая-то терапевтическая гипотеза. Действия терапевта не хаотичны. Представьте себе терапевта как обкуренного индейского вождя, который как-то реагирует, а уже все племя дальше дешифрует его магические реакции. Или как прекрасную сцену дирижера в фильме «Веселые ребята», когда, вытряхивая воду из рукава или выбрасывая оттуда рыбьи останки, дирижер дает указания оркестру, как дальше играть. В принципе действия терапевта подчинены его способности выдвигать некоторые терапевтические гипотезы. Например, о способе прерывания контакта, о переживании, о потребности клиента. И если я делюсь чувствами с клиентом, то для чего-то у меня есть какая-то идея, зачем я это делаю.
И здесь я еще раз вернусь к тому, о чем мы говорили в начале лекции, — к ответственности терапевта. Ответственность терапевта состоит в том, что я как терапевт не знаю, к чему мы придем. Это точно. Когда начинается терапия, я не обязан и не подписываю обязательства обязательно помочь клиенту. Дальше известный анекдот: «Доктор, а после операции я смогу играть на скрипке?» — «Да, конечно, сможете». — «Странно. До операции я этого не умел». Вот в этом отношении терапевт точно не подписывает обязательств вроде: к вам вернется жена, вы опять услышите пение птиц, и денег тоже будет больше. Все это шарлатанство.
Я не знаю потребности клиента. Возможно, он пришел ко мне, чтобы сохранить свое право быть несчастным и нездоровым. Ему так надо. И это уже моя ответственность — как я с этим дальше распоряжаюсь как терапевт, сколько я готов вести такую фактически поддерживающую терапию. За что я отвечаю? Не за исход нашей терапии, потому что клиент абсолютно свободен в отношении и своих денег, и своего времени, и своих потребностей. Как терапевт я отвечаю за свои действия. Мы часто говорим: от чего может умереть пациент? В двух случаях. Либо от того, что его не лечат там, где нужно лечить, либо от болевого шока. И это очень хорошо экстраполируется на психотерапию.
От чего страдает клиент? Либо от того, что терапевт не работает с его нарушением, а просто выслушивает или рассказывает веселые истории. Или грустные. Либо от болевого шока. Вот как терапевт я отвечаю за две вещи в психотерапии. Первое: у меня есть, должна быть, обязана быть какая-то терапевтическая гипотеза. Я понимаю, с чем я работаю. Я понимаю, на что направлены мои действия. Я понимаю, какую идею я реализую, выходя на границу контакта или исследуя внутренние феномены, реагируя на эту историю, а не на эту. Я понимаю, на что я опираюсь, поддерживая эту тему и не поддерживая какую-то другую. Я понимаю, на что я опираюсь, фрустрируя клиента — опять-таки не самого клиента, а его какой-то токсичный, омертвевший способ обращения с собой, — либо оказывая ему поддержку.
А второй момент: я отвечаю за то, что мои терапевтические действия не приведут к болевому шоку. То есть не приведут к таким переживаниям клиента, которые он не способен выдержать, опять-таки исходя из моих предположений. Потому что психотерапия — это достаточно интимное искусство. И в ходе психотерапии я могу клиенту сказать шокирующие вещи, тяжелые вещи. Я отвечаю за то, что, исходя из моих предположений, он это сможет выдержать. Чего я, понятное дело, не делаю: я без согласия клиента не произвожу над ним никаких физических действий. В гештальтерапии есть телесные практики, есть возможность телесного контакта по согласию, но по внятному согласию клиента и терапевта. Я не делаю с клиентом ничего в духе: «Закрой глаза, сейчас что я тебе сделаю? Закрой, закрой, ничего страшного. Если будет больно, потом мне скажешь». Такого не происходит, потому что для клиента это может оказаться как раз за гранью болевого шока.
Так вот, как терапевт я, еще раз повторю, отвечаю за две вещи: за то, что я понимаю, что я делаю, в частности если говорить о том, что делюсь своими чувствами, и за то, что клиент может пережить мои терапевтические действия. В каком случае я делюсь этими чувствами? Когда они уместны. Чтобы побудить клиента поделиться своими чувствами. Или чтобы показать ему, что я его слышу. Чтобы показать, что меня это цепляет. Или когда важно дать понять, что то, о чем он говорит, вызывает у меня не ужас, не панику, не желание немедленно госпитализировать или усыпить, а именно чувства, и не более того. И когда я делюсь чувствами, я исхожу из того, что клиент сейчас находится на той фазе, когда эти чувства помогают ему что-то осознавать.
И я не делюсь чувствами тогда, когда клиент находится на самой ранней стадии осознавания фигуры, в слиянии с собственной фигурой, допустим. Когда для него сейчас очень важно вообще получить право что-то говорить. Когда его контакт со мной еще не очень стабилен. Когда он скорее испуган. В такие моменты мои чувства могут не помочь, а перегрузить его.
Вообще, психотерапевт — это человек, который не претендует на непогрешимость, идеальность и всеведение. Я могу сказать: из каких-то соображений я сделал то-то и то-то, и результат оказался для меня негативным. Я могу так говорить. Это было похоже для клиента на нечто непереносимое. Здесь у нас нарушился контакт. Здесь я выпал из позиции терапевта. И тогда я могу это исследовать. Потому что если мы говорим об идентичности психотерапевта, то это феноменологичность, процессуальность, и, не знаю, какое еще слово тут подойдет, может быть, восстановимость. То есть я готов обсуждать с клиентом то, что сейчас произошло. Не вываливаться в оценку. Возможно, да, возможно, ты абсолютно прав. Но это и есть диалогичность. Я могу это обсуждать.
И вот когда мы вываливаемся в оценку — «это было ошибочное действие» — это уже не психотерапевт. Это уже учитель, экзаменатор, врач, эксперт. А психотерапевт — это действительно человек, находящийся в диалоге, в диалогических отношениях со своим клиентом. Когда мы можем сказать: вот это сейчас произошло с нашим отношением. Здесь я не знаю, как продолжать. Здесь я, похоже, действовал исходя из каких-то своих переживаний, а не из твоих. Это я, похоже, сейчас защищался. Это была защитная реакция. Например, сказать, что время закончилось, хотя прошло всего лишь пятнадцать минут сессии, и так далее.
Для человека очень часто, когда приходят какие-то сложные переживания — еще раз говорю, экзистенциальные, или связанные с отношениями с другими людьми, или когда что-то разрушилось: какое-то дело, какие-то планы, — возникает то, что я часто называю реальностью, несовместимой с моими ожиданиями. И это трудно переживается. Как возникает невротический стиль? Я прекращаю живой процесс адаптации к жизни и выхожу в оценочную позицию по отношению к жизни или к самому себе. И говорю: это была ошибка. Все, тут я лоханулся. Дальше так невозможно. Дальше жить стыдно, страшно, обидно, и вообще некуда, да и незачем. И вот этот выход в оценочную позицию и есть образование невроза. Тут заканчивается моя творческая адаптация к тому, что происходит.
Психотерапия, наоборот, возвращает то, что омертвело в виде оценки, самоосуждения, самобичевания, обратно к описанию. И замена оценочного отношения к жизни, оценочного отношения к тому, что происходит, на описательное отношение — это тоже очень важная часть идентичности психотерапевта.
Если говорить о том, может ли терапевт что-то рассказывать о себе, то на этот вопрос, слава богу, можно ответить, не рассказывая о себе, что мне очень нравится. Терапевт в какой-то степени — это экран для трансфера клиента. Терапевту очень важно, как клиент может узнать о себе, как клиент может узнать о том, чего он хочет. Проще всего узнать о том, что я хочу, — это исследовать то, что я проделываю с другими людьми. Если я хожу и ко всем прошусь на колени, это как-то говорит об одних моих идеях. Если я хожу и всех бью — о других моих идеях. Это говорит о моей потребности, об агрессии или о слабости, о чем-то еще.
Трансфер как раз очень четко обнаруживает потребность клиента. Я вижу в другом человеке то, чего я хочу. И это, правда, отражено в целом ряде прекрасных анекдотов и трагических историй жизни. Анекдот тут самый лучший — про поручика Ржевского: когда он напивался, он начинал приставать к женщинам. И в этом состоянии его не интересовала ни внешность женщины, ни ее возраст, ни ее пол. Примерно то же самое происходит и с клиентом. Если он чего-то очень хочет, он это видит в других людях. Его не интересуют какие-то мелкие подробности в виде возраста, пола и всего прочего. Он этого хочет. И свою потребность я ищу там, где мне это удается. Поскольку удается искать с терапевтом, то клиент долбит в эту сторону и пытается выдолбить свое, как в известной истории дятел выдалбливает червячка из бетонного столба дачного освещения.
Трансфер — это то, что может обнаруживать потребность клиента. А мне как терапевту очень важно какое-то время уметь быть под его переносом, под его трансфером. Не обманывая, что так оно и есть: что да, я лучше, чем твой папа, и я сейчас это докажу всей своей жизнью. Не поддерживая этот трансфер манипулятивным, провокативным образом. Но и не становясь в третью позицию с криком: «Я не такая, я жду трамвая», «Что вы хотите от меня, отстаньте, я вас вообще в третий раз в своей жизни вижу». То есть важно не оказаться неспособным быть под трансфером только потому, что я испуган желаниями клиента.
Что меняется со временем? Меняется способность быть под тем или другим видом переноса. Для терапевта достаточно важно признавать в себе разные свои грани. Какие-то я точно знаю лучше и больше сам в себя принимаю. Какие-то свои грани я знаю хуже и меньше их в себе принимаю. И это сказывается на моей способности выдерживать тот или иной вид переноса со стороны клиента. Со временем это меняется. И то, что я раньше в себе отрицал или не знал, как с этим обращаться, впоследствии я способен принять.
Если, допустим, терапевт знает о себе, что она прекрасная, соблазняющая, соблазнительная женщина, которая может влюбляться, но которая точно не собирается никого жалеть, не собирается давать советов, и на том стоит, то со временем вполне возможно, что она найдет в себе и какие-то другие части. Что да, ко мне можно обратиться и с жалостью, и за советом, и не обязательно в меня немедленно влюбляться и страстно меня хотеть. Или наоборот: женщина, которая знает, что она умница, очень начитанная, глубокая, может страшно пугаться, когда вдруг к ней прорываются какие-то теплые чувства, то, что мы называем эротизированным переносом. А со временем можно признать, что да, с этим не очень легко обращаться, но да, это есть. И правда, несмотря на то, что я столько знаю и способна столько чувствовать, я все равно еще женщина, и да, меня можно еще и просто хотеть.
И вот возможность оставаться под переносом клиента, не провоцируя его, не разжигая его, не проделывая какие-то манипуляции с клиентом, не отвергая его с негодованием и гневом — «сядьте и слушайте, что я вам говорю, тоже мне, трансфера начитался» — если это удается, то это и есть рост, глубина и искусство работать терапевтом. Это развитие способности свободнее и безопаснее обращаться с этими переносами. Развитие способности более устойчиво, более внимательно и более человечно обходиться с желаниями клиента от терапевта. С желаниями самыми разными.
Это может быть желание: перестаньте меня спрашивать, просто слушайте, мне нужен просто спокойно слушающий человек, за мои деньги я могу потребовать, чтобы вы тут ничего не говорили, просто слушали. То есть желание превратить меня в истукана, который выслушивает мольбы, претензии и обиды. А может быть и другое желание: все время со мной обращаться, спрашивать совета, спрашивать: ну я вам сегодня нравлюсь больше, чем вчера? И способность найти, что на это ответить, без обвинения, без унижения и без соблазнения, — это тоже часть терапевтического искусства.
И в этом смысле это правда не совсем ремесленная профессия. Есть один полюс — этические стороны, функциональные стороны. Но это только один полюс. Другой полюс гештальтерапевта — это человек, к которому приходят другие люди за терапией. Если я все знаю, но ко мне люди за терапией не приходят, я еще не стал гештальтерапевтом. Я много знаю о гештальтерапии. А гештальтерапевтом стал тот, к кому приходят другие люди за гештальтерапией. Во-первых, потому что их к нему тянет, а во-вторых, потому что он сам решил вылезти из подвала, погреба или шкафа, в котором прятался от людей.
На этом, пожалуй, можно завершить теоретическую часть. Это и есть та точка, в которой сходятся идентичность психотерапевта, его диалогичность, его способность выдерживать перенос, не уходить в оценку и оставаться в живом процессе контакта.
