Понятно, что первая лекция нужна скорее для того, чтобы настроиться на волну того, чем мы будем заниматься все три дня.
У меня на одной из учебных программ была женщина, которая до этого уже побывала в самых разных направлениях психотерапии: и в транзактном анализе, и в психоанализе, и еще в чем-то совсем из серии стоп-сайенс. Я обычно начинаю группы с того, что собирается учебная группа, по окончании которой вы можете всем этим дальше не пользоваться. Люди, изучающие гештальтерапию, потом не обязаны работать гештальтерапевтами и даже могут находиться в творческом сопротивлении этому направлению всю оставшуюся жизнь. Она была потрясена, потому что обычно людям говорят: теперь вы обязаны что-то знать, кем-то работать и что-то делать. Нет, не обязаны.
Люди, которые всерьез занимаются гештальтерапией в учебных группах, а не просто время от времени читают анекдоты про психологов, все время находятся в процессе решения вопроса: что такое гештальтерапия? Это ремесло или стиль жизни? Если ремесло, то к чему оно ближе — к медицине или к философии? На этой лекции, думаю, станет вполне ясно, что у лектора окончательного мнения по этому поводу тоже нет. За это я, собственно, и люблю наше направление.
Более того, даже начиная читать эту лекцию, я не вполне определился, что именно сейчас делаю. Одно мое действие связано с тем, что я собираюсь вам что-то рассказать, передать какое-то количество сведений и информации. С другой стороны, я понимаю, что просто пользуюсь случаем — при вас, с вами, глядя на вас — о чем-то порассуждать. Это два разных занятия.
Если бы я хотел вам что-то рассказать, мои глаза были бы завернуты внутрь себя: там есть конспект, и я шел бы по его построению, мысленно отмечая, что уже рассказал, что еще нужно внести и какую важную историю сейчас следует внимательно послушать. Если же я собираюсь о чем-то рассуждать, мои глаза обращены к вам. Когда я хорошо вижу публику, я понимаю, когда вы устали; поэтому надеваю очки — просто чтобы лучше вас видеть. Если я рассуждаю, мне нужно на кого-то смотреть.
Наверное, это и есть особенность гештальтерапии: возможность быть с тобой, каким-то образом настраиваясь, отталкиваясь, взаимодействуя не с собственными фантазиями, а с окружающими людьми. Эта неопределенность гештальтерапии — большое ее достоинство. Гештальтерапия не точная наука. Гештальтист не знает, что, если что-то случилось, это наверняка одно из двух, трех или четырех. В гештальте плохо выживают строгие формулы, причинно-следственные связи и люди, владеющие истиной в последней инстанции и карающим мечом наносящие ее всем сомневающимся.
Все-таки есть два измерения: лечебное и учебное. Как достигается лечебный процесс и как достигается учебный процесс в гештальтерапии? Когда-то говорили о лечении словом: есть человек, который несет другим людям некоторое лечебное слово, а другой молчит, внимает, переживает катарсис и перерождение благодаря тому, что ему говорят. Гештальтерапия — это лечение разговором. И в этом принципиальная разница.
Лечебный эффект достигается тогда, когда один человек начинает разговаривать, общаться, рассуждать о чем-то, переживать что-то, глядя на другого человека. Причины этого эффекта никому до конца не ясны. Те, кому они совсем не ясны, пишут книги о причинах лечебного эффекта. Есть много предположений. Мы знаем, например, такое вещество, как мумие: оно хорошо действует на травмированные кости. Возможно, аналогичным веществом для человеческой психики являются отношения с другими людьми. Возможно, банальная история о том, что вдвоем не так страшно, позволяет человеку жить своей жизнью до тех пор, пока в ней не случается какого-нибудь волшебного перехода.
Лечебный эффект гештальтерапии — совершенно особая история. Он не связан с рекомендациями, со спасающим словом, с тем, что я советую другому, как ему жить, назначаю лекарства или действия и таким образом беру на себя его ответственность. Лечебный эффект связан с тем, что психотерапевт не берет на себя ответственность за клиента, не пытается в ручном режиме его спасать, а находится с ним в отношениях, рассуждениях, сомнениях, переживаниях, в разговоре.
В лечебной части происходит интересная вещь. Когда терапевт берет на себя ответственность по-простому — только за себя, — как будто моделируется ситуация, в которой клиент, собиравшийся вручить психотерапевту свою жизнь вместе с ответственностью за прошлое и будущее, начинает каким-то образом отвечать за себя. Лечебное действие гештальтерапии связано с тем, что терапевт может вести себя в присутствии клиента так, что у клиента находятся ресурсы, от которых он либо отказался, либо в которых разуверился, либо о существовании которых даже не подозревал.
И это, наверное, самое сложное в том, что называется практическими способами работы. Практика не связана с конкретными техниками или подражанием им. Очень тревожный симптом — когда в учебной группе гештальтерапии юные адепты и ученики джедаев просто снимают способ поведения. Будто гештальттехника — это игра: нужно сказать «угу», после этого сосредоточенно покачать головой, произнести известную мантру «Побудь с этим» или спросить: «А что ты сейчас чувствуешь?»
Очень часто терапевт спрашивает, что клиент сейчас чувствует, чтобы понять, что он сам не знает, что чувствует. Это проективная тревога гештальттерапевта, обрушенная на голову клиента: перепуганный терапевт понимает, что не знает ни что он чувствует, ни, возможно, как его зовут, и спрашивает клиента: «А что ты сейчас чувствуешь?» Клиент отвечает: «Ну, злость». Терапевт: «Фу-ух. Кто-то из нас чувствует».
Гештальтерапия — это не игра, не симуляция и не имитация терапевтического акта. Это некоторая осознанность. Психотерапевт не обязан быть более счастливым, чем его клиент. Гештальттерапевт не обязан быть более богатым, чем его клиент, хотя гештальттерапевтам этого очень хочется. Он не должен быть более здоровым, чем клиент. Единственная его особенность в том, что он в каком-то смысле чуть более внутренне интегрирован, чем клиент. Он способен осознанно жить в отношениях с ним, осознанно относиться к своим переживаниям, дефицитам и ресурсам, чуть больше понимать, что с ним происходит, когда вокруг что-то случается. И при этом способен владеть языком.
В этом, как мне кажется, вся основная магия лечебного аспекта гештальтерапии. Психотерапевт моделирует ту вселенную, ту форму отношений, которая оказывается поддерживающей и регенеративной для клиента. Лечебным эффектом обладает не то, что говорит терапевт, а то, какие отношения моделируются между клиентом и терапевтом. Умные слова могут произноситься, а могут и не произноситься. Смысл диагностики, интервенций и называния умных слов не в том, чтобы открыть клиенту на что-то глаза: психотерапия мало общего имеет с юриспруденцией, допросом, вскрытием и прочими анатомическими исследованиями. Все, что говорит терапевт, является некоторыми действиями, моделирующими особые отношения — поддерживающие и лечебные для данной фигуры потребности данного клиента.
Но у гештальтерапии есть и учебный аспект. Когда я пришел в гештальттерапию, мне страшным сном могло показаться, что мой календарь будет расписан на три года вперед и связан именно с индивидуальной работой, групповой терапией и практикой. В терапию я пришел скорее для себя. Изначально для меня был важнее именно учебный аспект, потому что в учебном плане гештальттерапию можно и должно называть некоторой повседневной практической философией жизни взрослого человека. Повторю еще раз медленно: повседневная практическая философия жизни взрослого человека. Здесь важны все слова.
Придется сделать обязательный экскурс в теорию развития, или теорию личностных типов, и вспомнить, что в психотерапии условно выделяют типологию: ребенок, взрослый и родитель. Она общеизвестна и используется в разных направлениях психотерапии. Кто такой ребенок в психологическом смысле? Это человек, у которого есть масса личных потребностей: паровозик, мороженое, чтобы почесали спину, поездка в Диснейленд и еще множество других. Но он не может обеспечить свои потребности собственными ресурсами и не может за них отвечать. Он должен эти потребности настрадать на взрослых людей, которые являются его родителями: наплакать, накричать, наулыбаться. И тогда находятся взрослые — вспомним Выготского и зону ближайшего развития, — которые эти потребности обеспечат.
Хотите сказать, что нас всех рано делают детьми? Да. У нас, если что-то не получается у государства, оно же кричит на своих граждан, плачет на них, ругается, топает ногами: граждане не обеспечивают государству то, что ему необходимо. Но этот инфантилизм токсичен. Впрочем, это будет тема следующей конференции, не этой.
Кто такой родитель с точки зрения психотерапии? Это человек, чьей потребностью является обслуживать чужие потребности. Если оставить его одного, без детей и страдальцев, он соскучится и заснет. Он будет ходить по комнате с тревогой и депривацией, думая: «Ну кого же спасти? Кому же сварить кашу? Кому помочь? Кого полечить?» И вдруг на горизонте появляется какой-нибудь страдающий ребенок — они нашли друг друга. Потребность родителя состоит в том, чтобы обслужить чьи-то потребности, поскольку свои у него либо потеряны, либо атрофированы, либо он их так и не выявил.
И тут появляется третья, нужная фигура — взрослый человек. В психотерапевтическом смысле взрослый — это человек, у которого есть свои потребности и который способен взять за них ответственность. Это весь спектр потребностей: помочь тем, кого он любит; оградиться от тех, кого не любит; есть, когда голоден; спать, когда устал; пить, когда испытывает жажду. Не путать: не спать, когда голоден, и не пить, когда устал. Взрослый человек способен осознавать свои потребности, отвечать за них и вести себя в соответствии со своим нутром, чутьем, ценностными ориентирами. В общем, быть собой.
Для меня учебный аспект гештальттерапии связан с прекрасной книгой Владимира Львовича Леви «Искусство быть собой». При всех возможных критических стрелах мне нравится это название. «Искусство быть собой» и составляет учебную основу гештальттерапии. В чем здесь практическая философия жизни? Я изучаю себя. Можно вспомнить множество отсылок — и Сократа с его «Познай себя», и «Врач, исцели себя сам», и других великих мыслителей древности. Но можно сказать проще.
Чему учат в школе? Я про это еще кое-что помню. В школе учат соответствовать ожиданиям взрослых. Главная задача школы, к сожалению, и не только у нас, — научить соответствовать ожиданиям других людей. Как не расстраивать маму? Что еще сложнее — как не расстраивать бабушку, хотя бабушка расстраивается все последние сорок лет, и только ребенок ее радует, принося себя в жертву. Как получить хорошую отметку?
Школа во многом замещает образование стандартной социализацией. Мне нравится мысль: «Я не позволю школе испортить мое образование». Не возникает то, что заложено в самом понятии образования, — образ самого себя. Этот образ не формируется. У себя в гимназии я говорю, что аттестат зрелости следует выдавать только тем людям, которые к одиннадцатому классу могут отличить то, что они хотят, от того, что от них хотят.
Нормальный, здоровый человек делает и то, что он хочет, и то, что от него хотят. Это важный момент, потому что в гештальте с этим приходится сталкиваться. Человек, который делает только то, чего хочет сам, — не просветленный гештальтист, а клинический психопат. Это, собственно, хороший диагностический момент: клиническая психопатия — это когда человек делает только то, что хочет сам, а сделать то, что от него хотят, для него невозможно. Он изойдет в спираль, но не сделает этого. Здоровый человек делает и то и другое, просто различает их.
Это различение — один из важнейших аспектов гештальттерапии в ее учебном измерении. Мы получаем взрослых людей по паспорту, но не ставших взрослыми по сути. Учебное измерение гештальттерапии именно к этому и сводится: стать взрослым, осознать свою идентичность, узнать свои желания, научиться отвечать за них, даже научиться их регулировать. Но прежде всего — понять, что никто в этом мире не отвечает за мои потребности, включая дворника и работника ЖЭКа. Это труднее всего осознать. И моей потребностью не обязательно является просто радовать окружающих.
Если пытаться с точки зрения гештальттерапии выразить смысл жизни, то он состоит в том, чтобы обслуживать свои потребности: осознавать их, узнавать, отвечать за них и самостоятельно их удовлетворять. Потребности могут быть разными. У взрослого человека они включают все что угодно: любовь к ближним, нелюбовь к тем ближним, которые неправильно себя ведут, право на автономность и право на близость.
Таким образом, эти два аспекта гештальттерапии взаимодействуют, но это не одно и то же. Человек, который занимается гештальттерапией, может тысячу раз подумать, быть ли ему практикующим психотерапевтом. Потому что психотерапия, если говорить с юными и романтичными людьми, собравшимися в этом зале, — это продажа времени.
Мне нравится, что гештальттерапия с уважением и интересом относится к смежным профессиям. Гештальттерапевт, который без почтения, уважения и дружелюбия относится к клинической науке, психоанализу или другим практикам, в этом смысле тоже не вполне гештальтист. Мне нравится, что гештальттерапия может сохранять свою идентичность, не сливаться, не растворяться, не дезинтегрироваться, при этом очень дружелюбно и с большим интересом относясь к тому, что делают наши коллеги. Наверное, это тоже особая часть, в которой совмещаются лечебный стиль гештальттерапии и уважение к другому.
Если гештальттерапевт может находиться в диалоге со своим клиентом, не теряя собственных чувств, но позволяя клиенту реанимировать, реавторизировать его чувства и смыслы жизни, то то же самое он делает и в коллегиальной практике, в отношении смежных профессий.
В эти три дня здесь будут мои друзья и коллеги, которые не находятся в строго замкнутом поле гештальта. Любите их, встречайте, допрашивайте с пристрастием. Собственно говоря, в этом будет ваша сила. Если у вас есть вопросы, если вдруг какое-то слово я произнес не вполне четко, задавайте. На этом лекция завершена.
