Травма — тема, с одной стороны, очень известная, кажется, что о ней уже сказано все возможное. Но для нас она остается живой и очень непростой, потому что мы с Ларисой и Катей представляем команду кризисных психологов, которая уже почти два года оказывает помощь людям, столкнувшимся с тяжелыми событиями. И нам сейчас важно сфокусироваться не столько на самой травме как таковой, сколько на тех процессах, которые происходят в психотерапевте, когда он работает с травмированным человеком. С какими переживаниями встречается терапевт, что помогает ему удерживаться в этой работе, какие есть скрытые ресурсы и какое неизбежное вознаграждение появляется, если процесс выстроен экологично.
Меня зовут Катерина Черепова. Тема травмы действительно кажется изъезженной, но когда я вспоминаю, как все это начиналось на фоне войны, пришедшей в нашу страну, я помню, что ехала в Харьков с очень ясной мыслью: я точно не буду волонтерить с этими темами, точно не пойду в травму. И тем не менее в команде Оли Кадышевой я уже почти два года. И как-то мы обсуждали, что наша команда устояла, что-то нас вдохновляет идти дальше. И мне захотелось поговорить про удовольствие. Во-первых, про то, что дает работа с травмой, а во-вторых, про то, что помогает в ней удерживаться. Потому что мы удерживаемся, выглядим достаточно неплохо, живые и здоровые, и это точно связано с какой-то энергией и удовольствием, которое мы получаем в своей работе.
Мне важно говорить не столько о теории, сколько о психологической жизни самого терапевта, когда он работает в травме. Что помогает ему сохранять себя, когда он сталкивается с травмированным клиентом и с травмирующим материалом? Мы готовы делиться своим опытом, и было бы очень ценно, если бы эти размышления продолжались и развивались дальше.
У нас произошел очень интересный, содержательный, глубокий и продолжительный опыт, который, в общем-то, продолжается до сих пор. Довольно долго нам всем приходилось периодически находиться в условиях, которые трудно назвать человеческими, и при этом работать с людьми в состоянии острой травмы. У меня самой раньше был опыт работы с посттравматическим стрессовым расстройством, когда травма уже застарелая. И я думаю, что это очень отличается от работы с острой травмой или с травмой, которая глубоко вытеснена. После лекции о самосохранении гештальтерапевта особенно ясно чувствовалось, что не хватает именно тех подробностей, которые возникают в непосредственном общении психотерапевта с человеком в состоянии острой травмы. И насколько важно понимать, от чего именно нам стоит самосохраняться и каким образом.
Мы довольно долго все втроем находимся в процессе общения с людьми в состоянии острой травмы, а иногда и в ситуации наложения одной травмы на другую, когда невозможно обрести стабильность, расслабиться, накопить новые ресурсы, когда приходится постоянно существовать в дефиците ресурсов. И, как известно из теории психологической травмы, люди, которые соприкасаются с травматиками, специалисты, помогающие пострадавшим, оказываются обожжены теми же самыми процессами. Мы так или иначе испытываем на себе влияние симптомов психологической травмы, можем их прочувствовать на себе. И нам важно говорить о том, как мы обходились с этим тоже травмирующим опытом.
В этом смысле Катин опыт особенно важен, потому что ей пришлось переживать два параллельных процесса. С одной стороны, собственный травматический опыт, а с другой — быть очень востребованным специалистом как кризисный психолог. До переезда в Харьков у нее за плечами было семь лет работы в кризисной службе. Но сейчас она с удивлением понимает, что за эти два года работы в команде Оли у нее очень сильно изменилось отношение и к травме, и к себе как к кризисному специалисту.
Когда она ехала в Харьков, она точно понимала, что не готова встречаться с травмой через других людей, не хотела туда идти, потому что было много опасения пораниться еще больше. Было знание и опыт, что травма — это опасно. Тем более было подозрение, что у нее самой внутри не все хорошо. Но тем не менее она пришла сначала как клиент на группу поддержки. И уже сам факт прийти был ресурсом. Прийти, когда стыдно, — это уже признать свое состояние. Прийти как психолог, как терапевт, сертифицировавшийся еще в 2009 году, человек, у которого в Горловке была база клиентов, опыт, профессиональная идентичность, — и оказаться в кругу не коллег-гештальтистов, а просто рядом с обычными людьми. В этом было очень много стыда, связанного с собственной уязвимостью и травмированностью.
И тогда помогло что-то, что можно назвать стремлением к красоте. Когда мы готовились к этой съемке, прихорашивались, вдруг стало ясно, что в работе с травмой и как клиенту, и как терапевту помогает именно красота. Возможность увидеть красоту даже в самой травме. Во всем этом ужасе, где есть кошмар, отчаяние, отвращение, все равно можно разглядеть что-то прекрасное. Когда она тогда шла, ей было очень стыдно и сложно. Почти нечего было надеть, потому что выезжали с тем, что можно было взять, вещей тогда никто не присылал. Но она очень старалась прихорошиться. И это оказалось невероятно важным: постоять у зеркала, найти этот каблук, как-то собраться и прийти. Потом оказалось, что это не совсем та сцена, которую она себе представляла, но сам этот жест был важен. За него можно было держаться. Люди это заметили, похвалили, и это стало ресурсом.
Тема красоты и удовольствия здесь оказывается совсем не поверхностной. Когда я впервые увидела Катю и узнала, что мы коллеги, я увидела юную девушку в клетчатой короткой юбке, в простой футболке. Она очень хорошо запомнилась мне — изящная, прекрасная. И при этом она переживала очень сложные чувства, но переживала их красиво. Сам образ остался в памяти.
Но рядом с этим есть и другой опыт. Когда я начинала работать в Харькове как кризисный психолог, я, наоборот, как будто полностью забыла о том, что я женщина. Я приходила в самых простых штанах, в самой простой футболке, почти не пользовалась косметикой. Мне казалось, что если я буду красивой и при этом не проживающей сейчас переезд, бомбежки, весь этот ужас войны, то стану для людей лишним напоминанием о том, что их прежняя жизнь потеряна. И мне как будто хотелось таким странным способом приблизиться к клиентам, показать: я тебя вижу, я рядом, я не отделяюсь от тебя внешним благополучием.
И здесь всегда есть очень тонкая грань. В какой дозировке и в какой точке терапии можно показать клиенту свое сходство с ним, свою сопричастность? Потому что правда бывают случаи, когда это не будет ресурсно. Тогда я могу не говорить клиенту: «Слушай, я тоже переселенка, почему ты не можешь найти себе работу, а я нашла». Конечно, я этого не скажу, потому что понимаю, что для него это будет травматично и в этом нет смысла. Но я это знаю про себя. И это знание все равно становится какой-то энергетикой, которая присутствует в контакте. Я могу не произносить: «Посмотри на меня, я тоже переселенка, у меня тоже есть все эти чувства, но я как-то справилась». Иногда это не нужно говорить, потому что клиент еще не готов это услышать. Но если я сама это знаю и могу себе это сказать, то это уже чувствуется в поле.
Получается, вопрос в том, что я сама как терапевт должна иметь внутреннее видение и внутреннюю опору, чтобы отражать ситуацию клиенту. Есть травма или нет травмы — не так важно. Даже если бы у меня не было собственного травматического опыта, я все равно должна была бы быть уверена в том, что ресурсы можно найти. А если у меня есть собственная травма, то я еще и могу подтвердить это на своем опыте. Хотя, по большому счету, мы все имеем травматический опыт. Мы бы просто не пришли в этот мир иначе. Даже сам факт рождения — уже травматическое событие. Даже если ребенка извлекли из матки матери хирургически, это все равно резкий переход, очень травмирующий. Просто этот опыт находится в глубинных слоях памяти.
И в работе с травмой, в процессе дебрифинга, важно видеть отражение этого первичного травматического опыта, его присутствие в ретравматизации. Потому что, так или иначе, попадая в ситуацию психотравмирующих событий, человек начинает фоном переживать и какие-то очень ранние воспоминания. И в этом тоже есть важный ресурс — возможность дотянуться до этой глубинной памяти, которая хранит очень много энергии. Эта энергия начинает подниматься, и ее переживание сопровождается очень сильным страхом, высоким уровнем тревоги, какой-то дополнительной тревоги, которая как будто фонит из прошлого опыта. Это происходит и у терапевта тоже, потому что мы находимся в одном поле.
Здесь важна сама мысль: страх — это энергия, а энергия — это ресурс. Даже просто знание об этом уже помогает. Да, этот страх сейчас не только мой, он фонит у клиента, но и у меня тоже что-то откликается. Однако я нахожусь в другом состоянии. У меня все-таки есть какая-то основа жизни, какая-то стабильность, на которую можно опираться. И в то же время я могу позволить себе это пережить. А если я могу это пережить, то могу быть опорой для клиента.
Тогда возникает очень практический вопрос: если в процессе работы с клиентом поднимаются мои страхи, мои травмы, мой ужас, как с этим обходиться? Прямо в сессии, прямо в моменте. И здесь один из ответов — можно признаться в своих чувствах. Можно сказать: «Да, мне сейчас страшно». Это как раз и есть базовая возможность делиться чувствами. И это дает возможность и мне слегка отреагировать, и признать происходящее. Можно сказать: «Ты знаешь, мне сейчас очень страшно. У меня сейчас есть желание вообще сбежать отсюда, с этой планеты, желательно на Марс, а может быть, еще куда-нибудь подальше». И тогда это дает возможность и клиенту не запихивать свою энергию куда-то внутрь. Тогда мы не остаемся неподдержанными.
Самосохраниться — это не значит окаменеть, а значит остаться живой. Потому что если мы пугаемся и подавляем этот страх, если быстро засовываем его куда-то подальше, то сидим потом как в железных латах, не дышим, слушаем клиента, что-то говорим от головы, а в итоге и клиенту хуже, и нам становится все хуже прямо в процессе. Это уже про умерщвление себя. Поэтому так важно иметь опыт проживания страха в контакте. Как в том мультфильме: «Давай бояться вместе». Иногда клиенты говорят: «Я не буду рассказывать, там очень страшно, ты этого не выдержишь». И тогда можно ответить: «Я точно напугаюсь, но мы будем бояться вместе. Я обещаю, что не уйду от тебя. Мы будем бояться вместе».
Но здесь же возникает и другой, очень важный вопрос: а если у меня нет ресурса, чтобы встретиться с этим ужасом? Это совсем не дурацкий вопрос, а один из самых нужных. Например, я уверена, что не могу слушать про насилие над детьми. Это невозможно. Я не смогу с этим встретиться, и я точно это знаю. И именно здесь становится виден еще один огромный ресурс кризисной работы — командная работа. То, что можно проговаривать это не только в сессии, но и идти на супервизию, получать поддержку от команды. Наша способность самосохраняться в этих условиях во многом была обеспечена именно командной работой.
Один человек мог сказать: «Я не могу работать с темой потери детей. Я не пойду, кто возьмется?» Или: «Я сейчас вообще не могу работать с темой потери». Или просто: «Я устала». А иногда человек даже ничего не говорит о себе, но другие участники процесса видят его состояние и могут сказать: «Тебе нужно отдохнуть. Побудь дома, побудь с семьей». Или прямо на месте как-то о нем позаботиться. Это очень важный ресурс.
И здесь речь не только о нашей команде, а вообще о том, что в профессиональной деятельности чрезвычайно важно сообщество, коллегиальность. Это профессиональные принципы, прописанные в кодексе психолога, и не случайно существуют все этические кодексы гуманитарных организаций. Они действительно дают очень важную поддержку. Вся наша деятельность была организована именно как коллегиальная, с возможностью получать поддержку у коллег, проходить терапию, супервизию, групповые супервизии, обмениваться опытом. И это было регулярно и обязательно. Именно такой системный подход и делает возможным оставаться в профессии.
Но есть еще один важный слой разговора. Когда человек говорит: «Я не могу сталкиваться с темой насилия» или «Я не могу сталкиваться с темой потери», интересно исследовать, что именно в этом месте оказывается непереносимым. Это не всегда только страх. Иногда, если начать разбирать, оказывается, что наиболее непереносимо не страх, а, например, сочувствие. Своего сочувствия становится так много, что оно захлестывает. И тогда важно разложить эту непереносимость на составляющие, осознать сам процесс.
Это и есть один из ключевых ресурсов. Когда я начинаю осознавать, из чего состоит то, что кажется мне сплошным ужасом, я уже могу смотреть на это иначе. Как можно пережить эти составляющие не как сумму чего-то абсолютно непереносимого и страшного, на что невозможно даже взглянуть, а как вполне переносимые отдельные части? Если я в состоянии сделать это с собой, то я в состоянии оставаться рядом с клиентом, когда для него в травме все сливается в одно сплошное непереносимое переживание.
И тогда вместе с клиентом можно исследовать, с чем именно он сейчас сталкивается: с отвращением, со стыдом, с виной, еще с чем-то. Когда это огромное целое становится раздробленным, в этом месте всегда становится легче. Пространство делается внятнее, в нем уже можно находиться и жить. Потому что я понимаю: вот здесь я злюсь, и важно — на кого именно. Я злюсь туда. Вот этого боюсь. И, допустим, боюсь того же, на кого злюсь. Все чувства здесь есть. Мы сейчас немножко спешим, а вопросы поднимаются очень важные, и за ними встает целый пласт всего. Надо понимать, что в состоянии переживания травмы, психотравмирующих событий, возникает регресс. И этот регресс бывает очень глубоким, вплоть до младенческого периода, когда весь мир слит в какой-то огромный, неясный образ, вызывающий ужас. Это не просто страх, это именно ужас. И противоположное ему переживание — это гнев. Не просто злость, а гнев. Младенец, который кричит, кричит от гнева и от непереносимости давления этих неясных образов мира. И защищается он от этого сном, либо полной опекой, поддержкой матери, родителя.
Я всю жизнь как будто училась у людей с опытом. У меня всегда была склонность и огромное уважение к пожилым людям, к старикам. Я много общалась со своей бабушкой, мне было интересно узнавать ее жизненные истории. И когда люди делятся этим, для меня это тоже очень ценно, и это искренне. Я впитываю это как опыт, который уже стал и моим тоже. Потому что я могу рассказать огромное количество невероятных историй, на базе которых можно было бы писать сценарии для бестселлеров, фильмов ужасов, фантастических, мистических, сюрреалистических фильмов. И это меня лично наполняет. Это тоже для меня очень значимый ресурс. Я услышала это из первых уст, а не прочитала в книжке у какого-то известного писателя.
Когда мы сталкиваемся, например, с темой насилия, возникает вопрос: можно ли вообще в такой ситуации чем-то восхищаться. Конечно, есть ситуации, где восхищаться нечем. Но всегда есть место каким-то еще чувствам. И тогда хорошо бы обнаружить, что, собственно говоря, есть у меня к этому человеку. Если человек совершает насилие, я испытываю отвращение. Но я испытываю отвращение не к самому человеку, а к тому, что он сделал, к факту насилия. В этом месте я отвергаю не своего клиента, я отвергаю действие. И тогда мне важно увидеть, что происходило с этим человеком, почему это сложилось именно так, как это было организовано в его жизни. Могу ли я видеть человека шире, чем просто как насильника, грубо говоря. Могу ли я увидеть что-то с другой стороны.
Здесь хочется добавить пример уже не про насилие. В рамках проекта мы ездим работать с переселенцами в места временного поселения. И в работе с ними у меня частенько возникает чувство по поводу их жертвенного поведения, когда они говорят, что все, вся жизнь разрушена, вся экономика разрушена. И здесь я, сама переселенка, сталкиваюсь с чем-то похожим на отвращение. И я понимала, что очень важно, особенно когда это стабильные встречи, уметь найти приемлемую форму, чтобы это отвращение разместить. Тогда оно становится ресурсным и для меня, и для клиента. Если я скажу им: «Ну вы лузеры, ну вы застряли», — это, конечно, невозможно. Но с другой стороны, если я могу подобрать слова, найти сочувствие, увидеть, что мне в этом жаль, понять, как это произошло, и сказать: «Да, жалко. Или, слушай, я правда злюсь на тебя, потому что в тебе столько ресурсов, но ты столько рассказываешь про свой способ жизни и как будто в этом зависаешь. Мне правда грустно, и хочется тебе это вернуть», — тогда это уже работает.
И это действительно продолжение темы насилия, потому что многие люди, занимаясь самопожертвованием, самоограничением, на самом деле насилуют себя. Это аутоагрессия, если нет возможности разместить агрессию вовне. И, кстати, часто непонятно, на кого злиться, а злость есть. И тогда происходит эта аутоагрессия. Форма здесь очень важна. Я могу привести пример, возвращаясь к теме красоты. Я могу сказать женщине: «Послушай, ну ты же такая красивая женщина. У тебя дочка. Как ты думаешь, какая ей нужна мама? Если ты заботишься о дочке, то что для нее важно на самом деле? Чтобы мама была красивая или неухоженная? Конечно, красивая. Ведь ты же красивая женщина. Как же ты забываешь о себе? Хотя бы ради дочери важно заботиться о своей красоте».
И я могу поставить очень жесткие условия: «Мы с тобой в следующий раз увидимся, но только при одном условии. Ты приведешь себя в порядок. Снимешь эти черные вещи, подыщешь что-нибудь другое, приведешь в порядок волосы, и мы с тобой обязательно увидимся. Я хочу видеть твою красоту». Иногда такие жесткие вещи, если они найдены в правильной форме, помогают человеку. Это такой импульс, энергия от меня, в которой человек нуждается. Напоминание о себе. И я всегда чувствую, когда это можно сделать. Сначала я как-то размягчаю, а потом человек вдруг: «Ой, я же красивая женщина». И видно, как это становится воспоминанием о себе, как появляется взгляд внутрь себя, какая-то скрытая улыбка в уголках губ, как будто даже неудобно: неужели это я? Да, это ты.
У меня была клиентка, семидесятилетняя бабушка, которая работала. После сессии, мы работали в кафе, она ушла, а потом прибегает к одной волонтерше и говорит: «Девочки, а можно у вас краску для волос попросить? Я же красивая, надо срочно закрасить седину». Когда я это увидела, я подумала: вот это правда классный ресурс. И для нее, и для меня, потому что я тоже потом пошла и купила себе краску для волос. Это как раз про то, как возвращение человеку его образа себя может оживлять.
Если говорить о групповой работе с травмой, то там ее очень много. У меня есть два ярких способа обходиться с фигурой жертвенного поведения в группе, когда звучит: «Все, все пропало». Это очень злит. И тогда иногда нужно напрямую возвращать эту агрессию. Опять же, предварительно подготовив почву, признав, что да, тяжело, да, больно, но все-таки находя форму. А иногда даже это не годится, и тогда я делаю так, чтобы эту форму нашел кто-то из них. Когда эта тема запускается, я могу сказать: «Слушайте, ну да, досадно. А как вы думаете, вообще из этого выход возможен или нет?» И как ни странно, кто-то из группы отвечает: «Почему нет? Вообще-то вот мой приятель…» — и дальше идут положительные истории, и не от меня. И правда были случаи, когда я понимала: если я, хотя я тоже переселенка, начну хвастаться своим опытом, это не воспримут. Но если кто-то из них сам скажет: «А у меня там-то, там-то получилось», — тогда уже можно переводить разговор: «Слушайте, ну там смогли. А как вы думаете, на что они опирались, как это получилось?» И тогда уже можно выводить на ресурсы: а что у вас?
Это как раз про ресурс групповой работы и про то, насколько важен выход из изоляции. В травме человек очень часто самоизолируется, и в этом есть опасность: его потом и не найдешь. А люди, которые приходят и набрасываются со своей агрессией, с агрессивными претензиями, подозрениями, ожиданиями, — мы считаем, что это прекрасно. Значит, человек живой. Во-вторых, у него есть доверие ко мне, если он может размещать здесь свою агрессию. Значит, он возвращается к доверительным отношениям с миром. Потому что человек, живущий в страхе, будет самоизолироваться и удерживаться. И главное — таких людей все-таки найти и вытащить. А в групповой работе происходит обнажение всего, что долго сдерживалось, и появляется возможность превратить эту энергию в творческий поиск.
Поскольку энергии в травме очень много, ее по определению очень много. Самый страшный страх, этот ужас, обеспечивает организм той энергией, которая необходима для проживания опыта. В принципе любой опыт может быть травматическим. И нам важно понимать саму суть того, что происходит — и энергетически, и эмоционально, и ментально. То есть почувствовать это как энергию, обработать это, осознать во всей гамме чувств, о которых мы говорили, потому что их очень много, и важно разложить это на радугу. И затем придать всему этому смысл. Люди, которые ищут виноватых, пытаются удерживаться в обидах, страхах, подозрениях, претензиях, будут оставлять травму при себе и не позволять себе ее переваривать. Если же возвращать человека к смыслу, к значению, к вопросу, для чего это было, что это тебе дало, не что это у тебя забрало, а что это тебе дало, то оказывается, что это дало гораздо больше, чем было в прежней жизни.
Дальше возник вопрос о мотивации и о работе с детьми из детских домов, в том числе с детьми с тяжелыми нарушениями, с отсутствием конечностей, с сохранным или частично сохранным интеллектом. Прозвучал очень тяжелый опыт: человек вышел из проекта, потому что не может работать с детьми, не может обеспечить свое присутствие рядом с ними. Речь шла о регулярных походах в детский дом, о простом общении, о занятиях, о групповой работе, после которой пришлось лечиться целый год, потому что встреча с этим оказалась слишком неполезной и подняла собственные ограничения. И возникло множество вопросов: как вообще можно вложить смысл в то, что с ними произошло, в то, что у них нет рук и ног, но есть голова, в то, что у них нет родителей, которые их бросили, и что они оказались в системе, которая не умеет сохранять для таких детей человеческую жизнь.
При этом рядом были итальянцы, которые с ними работали, и было видно, что они могут обеспечивать это присутствие. А я, в отличие от них, не могу. Видимо, я глубокая травматика, они могут, а я нет. Я не могу с ними встречаться и создавать им смысл. Я вхожу в тяжелое состояние. Я вышла из проекта, хотя продолжаю с ними общаться, но не могу ходить регулярно, не могу обеспечивать эту дружбу. И при этом я вижу результат: дети, которые в восемнадцать лет не умели читать, писать и считать, через полгода поступают в университет, потому что вдруг оказалось, что они умеют читать, писать и считать, и способны готовиться к поступлению. А все педагоги, которые находятся внутри этой системы, говорят, что это невозможно, что даже начинать не надо. Естественно, это происходит потому, что они сами в это не верят. И делают это не психологи, а просто люди, у которых есть какое-то другое качество присутствия.
И здесь мы возвращаемся к теме мотивации. Очень важно понимать, что мотивация имеет свою динамику. На протяжении всей работы, особенно длительной, а в травме работа длительная, мотивация меняется. За этим важно наблюдать и хорошо это осознавать. Потому что мотивация в самом начале может быть очень сильно искажена, идеализирована. Как правило, люди приходят с какими-то идеалами, блестящими представлениями о том, что они сейчас спасут, помогут, изменят. А потом сталкиваются с реальностью, со своей ограниченностью, со своей травмой, со своей невозможностью выдерживать. И это тоже часть процесса.
То, что на вас обрушили агрессию, — это, опять же, признак доверия. Это значит, что рядом с вами наконец можно было расслабиться. И сейчас можно вернуть себе ценность этого опыта в том плане, что вы вызываете доверие. И это ресурс, а не ограничение. Важно понять, что у вас здесь очень много ресурса, и научиться обходиться с ним экологично. И для меня здесь все равно остается важной тема распределения ответственности. То, о чем говорилось в конце лекции: моя ли это ответственность — найти им смысл жизни? Не всегда. Когда я работаю с травмированным клиентом, я не всегда прямо ищу с ним смыслы. Вполне возможно, что конкретно этому человеку сейчас нужно не искать смыслы, а просто побыть в своей травме. А смысл он потом найдет сам. Это конечный пункт в работе с травмой, но до него еще нужно дойти.
И тогда, возможно, с этими детьми действительно не было вашей ответственностью искать смыслы. Возможно, все, что вы могли им дать, — это просто быть рядом, выделять им свое присутствие. В ответ прозвучало очень важное признание: да, мне и не было нужно искать смыслы, я даже не могла бы. Но сейчас я поняла другое. Вы говорили вначале, что важно обеспечить клиенту ресурсы, и это в том числе какая-то внутренняя уверенность, вера в то, что ему это доступно, что он может. А я посмотрела на себя и увидела, что не верю. У меня проблема, наверное, в том, что я не верю в то, что они могут быть интересными, могут быть полноценными, могут развиваться. Я сама в это не верю. И как будто не даю им права на это. Получается, я не верила, а те, другие, верят. Они как бы нормальные, у них все хорошо, они верят, и это видно. И по мне тоже видно, что я не верю, потому что я действительно не верю.
Я не могу поверить, что они здесь заинтересованы для себя. И вот это грандиозное сочувствие — вообще все, что становится грандиозным, и сочувствие, и страх, и вина, — становится токсичным. Это интересная мысль. Хороший вопрос, потому что дальше начинается что-то очень сложное.
На самом деле в этом много высокомерия. Во всех этих грандиозных переживаниях есть высокомерие. И если встретиться со своим высокомерием, то из него очень легко прийти к пониманию, что из такого высокого положения невозможно дать право другому человеку быть таким, какой он есть, находиться в той ситуации, какая есть, и переживать ее своим способом. А дальше можно пойти еще дальше — к осуждению. Там есть целая растяжка таких переживаний. Если оставаться в этом высокомерном положении, то все чувства становятся грандиозными, и очень легко прийти к лишению человека права на проживание его персонального опыта — по крайней мере, в твоих глазах.
Тогда ты не можешь находиться рядом, и ему будет очень тяжело находиться под таким холодным, ультрафиолетовым взглядом. Или, наоборот, под чрезмерно теплым. Но это тоже высокомерный взгляд. Это как ультракрасное или ультрафиолетовое излучение: там нет жизни. И важно признать, что человек может находиться в этом состоянии без рационализации, без оценки ситуации. Потому что рационализация этой ситуации — это полный тупик. Здесь это исходно так, потому что это не твоя ситуация. И получается, что эта рационализация никуда не ведет.
Про поиск смысла я хотела еще немного добавить. Я понимаю, о чем вы говорите. Когда я только работаю с человеком, у меня такого не возникает. Например, если у человека смерть близкого или смерть ребенка, я не ищу и не задаюсь вопросом, в чем для него смысл этого. У меня это вызывает ужас. Но я ищу свой смысл в работе с этим человеком. Я на что-то опираюсь и ищу свои смыслы. И это дает какую-то свободу человеку искать свои. Или даже не находить для себя этот смысл. Я не нахожу его за него, я нахожу что-то для себя, что позволяет мне быть в этой ситуации. В общем, для меня это важно и интересно.
Друзья, я думаю, что мы можем потихонечку заканчивать, потому что много сказано. Может быть, есть какая-то обратная связь, что-то еще. И я хотела бы вас поблагодарить за то, что вы сегодня нашли много ресурсов, нашли много таких вещей, которых мне не хватало даже в моей нынешней работе. То есть я, например, нашла правильные слова. Для меня это вообще становится интересным, а вы просто говорите о том, что ощущаете, и через эти слова, через формы, иногда даже резкие формы, говорите правду, выражаете ее.
Спасибо, что пришли. Спасибо, что поделились этой историей. Для меня это действительно важно. Мне понравилось, что все было с энергией, с интересом. Мы ведь начали именно с интереса, и из этого все и началось. Мне показалось, что это очень здорово. Для меня лично это было ценно.
И еще я для себя вернул одну важную вещь — признание ограничений, признание бессилия. Просто было очень полезно понять, как состыковать бессилие, примирительное бессилие, и то ли гвозди, то ли сочувствие — вот эти вещи, которые возвращают ресурсы. С этим можно разбираться дальше. Я сейчас еще раз мысленно по всему пробежался и понял, что это было очень полезно.
Здорово, что вы пришли. Без вас бы ничего этого не состоялось. В общем, хорошо, что все это случилось. Спасибо, коллеги. Спасибо.
